V. Интерлюдия

POV: Драко Малфой

Свежий выпуск «Ежедневного Пророка» шлепнулся на застеленный зелёными подушками диван с таким влажным и глухим звуком, будто в гостиную действительно метнули дохлую жабу. Я поморщился, брезгливо подцепил газету двумя пальцами — словно она была носителем драконьей оспы в терминальной стадии — и развернул первую полосу. Заголовки не просто кричали. Они вопили, брызгали чернильной слюной, истерили и бились в конвульсиях, набранные самым жирным и агрессивным шрифтом, который только нашелся в закромах редакции. Казалось, буквы пытаются выпрыгнуть с пергамента и лично вцепиться читателю в глотку. «Скандал в Министерстве: Правая рука Министра в наручниках!» «Розовая чума: Чудовищные преступления чиновницы в стенах Хогвартса раскрыты». «Кровавые перья и незаконные декреты: Кто покрывал садизм Долорес Амбридж?» «Фадж под ударом: Подписи Министра обнаружены на документах о пытках!» Я хмыкнул, чувствуя, как мстительное удовлетворение разливается в груди тёплым, тягучим бальзамом. Прошла всего неделя с того восхитительного момента, как эту жабу в пушистом розовом кардигане вывели из замка под конвоем мракоборцев, а магическая Британия всё никак не могла отдышаться. Газетчики, почуяв запах крови и сенсации, набросились на Министерство с рвением стаи голодных гиппогрифов, которым неделю не давали хорьков. На главной колдографии лицо Корнелиуса Фаджа дергалось в таком сильном нервном тике, что на это было больно смотреть (мне — нет, мне было приятно). Он жалко пытался отмахнуться от объективов своим знаменитым салатовым котелком, но выглядел при этом не как глава государства, а как загнанная в угол крыса, пойманная за кражей сыра. Ещё бы. Отец прислал сову еще утром. Письмо было коротким, сухим, на безупречной бумаге с вензелями, но между строк отчетливо читалось его холодное, аристократическое злорадство. Позиции Министра не просто пошатнулись; они рушились с грацией карточного домика, угодившего в эпицентр землетрясения. Следствие вывернуло кабинет Амбридж наизнанку. Обнаруженные документы — эти бесконечные, безумные декреты об ограничении прав студентов, разрешения на использование Сыворотки правды на несовершеннолетних и, вишенка на этом отвратительном торте, Кровавые перья, которыми она заставляла писать Поттера (и не только) свои строчки… Всё это было аккуратно завизировано личной печатью Фаджа. Признаться, я не то чтобы лил слёзы из-за шрамов на руке Избранного (ему полезно иногда спускаться с небес на землю), но сам факт такой вопиющей глупости поражал. Оставлять письменные следы своих преступлений? Дилетантство. — Идиот, — пробормотал я в тишину спальни, с наслаждением отшвыривая газету в дальний угол. — Думал, что сможет контролировать школу, посадив сюда цепную собаку, а она в итоге перекусала всех гостей, сорвалась с поводка и нагадила на парадный ковер. Политический труп Фаджа уже начинал отчетливо попахивать, и этот душок долетал даже до глубоких подземелий Слизерина. Впрочем, сейчас меня волновало совсем другое. Я с усилием потянул мышцы шеи, которые отозвались противным, сухим хрустом. Тренировка была не просто тяжёлой — она была адской. Монтегю сегодня явно встал не с той ноги, или, скорее, упал с метлы головой вниз, потому что гонял нас так, будто завтра мы играем не против пуффендуйских тюфяков, а против национальной сборной Болгарии во главе с самим Виктором Крамом. Я провел рукой по лбу. Мои волосы, обычно лежащие идеальной платиновой волной, сейчас жалкими сосульками прилипли к коже, а пропитанная потом мантия для Квиддича казалась тяжелее латных доспехов горного тролля. Всё тело ныло, каждая мышца пульсировала, требуя немедленного горячего душа и, возможно, бокала хорошего огневиски. Который я, разумеется, как образцовый староста, хранил в самом надежном тайнике своего чемодана — подальше от глаз первокурсников и поближе к собственным нервам. Толкнув тяжелую дубовую створку нашей с Тео спальни, я ожидал наткнуться на привычную до зубовного скрежета картину: Нотт, похороненный заживо под стопкой фолиантов по высшей нумерологии, или, в лучшем случае, Нотт, спящий лицом в подушку после ночных бдений над рунами. Но реальность, как всегда, обладала извращенным чувством юмора. Теодор Нотт не читал. Он занимался самоистязанием. Посреди комнаты, полностью игнорируя тот факт, что мебель предназначена для сидения, а пол — для ходьбы, Тео ритмично отжимался. Его рубашка и мантия были небрежно брошены на стул, так что из одежды на нем остались только брюки. Спина лоснилась от пота, в свете магических ламп мышцы перекатывались под кожей с какой-то гипнотической, анатомической четкостью. Дыхание было размеренным, но тяжёлым, словно кузнечные меха: резкий выдох на усилии, короткий вдох на спуске. Я застыл на пороге, прислонив метлу к платяному шкафу, и скрестил руки на груди, опираясь плечом о косяк. Зрелище, надо признать, было впечатляющим — Нотт всегда был одержим физической формой чуть больше, чем это прилично для чистокровного волшебника, у которого вообще-то есть палочка для решения проблем. Но упустить шанс прокомментировать это я просто не имел права. — Ты готовишься к войне с магглами врукопашную, Тео? — лениво протянул я, наблюдая, как крупная капля пота скатывается по его виску и срывается на ковер. — Или решил, что если тебя обезоружат, ты просто придушишь Тёмного Лорда своими бицепсами? Эффектно, но варварски. Нотт замер в нижней точке, удерживая вес тела на одних пальцах — пижонство чистой воды, — затем мощным рывком вытолкнул себя вверх, ловко перевернулся и сел на пол. Он откинул мокрые, прилипшие к лицу пряди волос и посмотрел на меня своим фирменным непроницаемым взглядом. Впрочем, в глубине его глаз плясали весёлые чертики. — Кто-то же должен компенсировать твою аристократическую субтильность, Драко, — ровно ответил он, поднимаясь на ноги. Грудная клетка всё еще ходила ходуном, восстанавливая ритм. Он подхватил с кровати полотенце и вытер шею. — К тому же, ты выглядишь так, будто тебя прожевала, выплюнула и еще раз прожевала Гремучая ива. — Монтегю окончательно рехнулся, — фыркнул я, проходя вглубь комнаты и с мстительным удовольствием начиная расстегивать кожаные крепления защитных щитков на предплечьях. — У этого садиста новая теория: он считает, что если летать в грозу, то солнце испугается нашей дерзости и выйдет. Я два часа гонялся за снитчем, которого не было видно, потому что туман над полем был гуще, чем содержимое котелка Лонгботтома на зельеварении. Я стянул пропитанную потом, тяжёлую, как грехи всего рода Блэков, квиддичную форму и швырнул её в корзину для белья с такой силой, будто это была оторванная голова Поттера. Оставшись в одних брюках, я наконец почувствовал себя живым человеком, а не мокрой крысой. Взгляд упал на настенные часы. Стрелки неумолимо подползали к комендантскому часу. — А ты? — я кивнул в его сторону, выуживая из недр шкафа свежую льняную рубашку. — Где ты пропадал весь вечер? Я заглядывал после ужина — комната была пуста. Возвращаюсь сейчас — а ты устроил тут филиал тренировочного лагеря для мракоборцев-штрафников. Неужели библиотека закрылась раньше времени, или Пинс наконец-то выгнала тебя метлой? Теодор медленно подошел к панорамному окну, за толстым, искажающим пространство стеклом которого жила своей мрачной жизнью пучина Чёрного озера. Гигантский кальмар лениво проплыл мимо, заслонив собой тусклый зеленоватый свет, и комната на мгновение погрузилась в тень. — Я был у Ракель, — просто ответил Нотт, поворачиваясь ко мне спиной. Он скрестил руки на груди, будто выстраивая барьер между собой и моим неизбежным сарказмом, и уставился в мутную воду. При звуках этого имени моё сердце привычно споткнулось, пропустив удар, хотя внешне я лишь скривил губы в снисходительной усмешке, продолжая застегивать перламутровые пуговицы на манжетах. Ракель Уизли. Наше персональное рыжее наваждение. Генетический сбой в системе Предателей Крови, единственная представительница их плодовитого клана за всю историю, которую Распределяющая Шляпа без колебаний отправила в змеиное логово. Староста, умница, красавица и, по совместительству, потенциальная причина инфаркта моего отца, если Люциус когда-нибудь узнает детали нашей… скажем так, тройственной дипломатии. Впрочем, матушка, обладающая интуицией хищной птицы, всё поняла ещё два года назад. Она застала меня в библиотеке мэнора, где я вместо изучения семейных архивов с маниакальным упорством разглядывал вырезанное из «Пророка» колдофото — всё семейство Уизли на фоне египетских пирамид. Нарцисса тогда ничего не сказала, лишь многозначительно приподняла бровь, но этого было достаточно. Ей не нужны слова, чтобы знать, кем заняты мысли её сына. — У Ракель? — переспросил я с деланным безразличием, подходя к ростовому зеркалу в серебряной раме. Отражение укоризненно смотрело на меня: волосы растрепаны, под глазами залегли тени. Я принялся приводить прическу в божеский вид, стараясь не встречаться взглядом с собственной совестью. — И чем же вы занимались в столь неурочный час? Изучали анатомию на практике? Или ты читал ей любовную лирику на гоблинском? Надеюсь, ты не забыл, что сегодня моя очередь патрулировать с ней коридоры. И если она будет уставшей или не в настроении из-за твоих экспериментов… — Мы наводили порядок, — перебил меня Тео. Его голос прозвучал глухо, с жёсткими, металлическими нотками, которые заставили меня замолчать. Я замер с расческой в руке, глядя на отражение Нотта за своей спиной. Его плечи были напряжены, а расслабленная поза исчезла без следа. Он выглядел не как любовник, вернувшийся со свидания, а как солдат, пришедший из разведки. Обеспокоенным. И злым. — Порядок? — я медленно развернулся, приподняв одну бровь. — Тео, я понимаю, гены пальцем не раздавишь, она всё-таки Уизли, но она наша Уизли. У неё есть палочка. Одно движение — Экскуро, второе — Тергео, и комната сияет. Или вы решили поиграть в маггловских уборщиков? Это какая-то новая ролевая игра, о которой меня забыли предупредить? — Я фыркнул, складывая руки на груди. — И, кстати, как ты, чёрт возьми, попал в женские спальни? Ты, безусловно, сильный волшебник, Нотт, но обойти древнюю магию Основателей, превращающую лестницу в горку, не под силу даже тебе. Теодор издал такой тяжёлый вздох, словно на его плечи рухнул свод подземелий. Он отошел от окна, тяжело опустился на край своей кровати и уперся локтями в колени, спрятав лицо в ладонях. — Не в спальне, Драко. В гостиной. И в документах. И, что самое паршивое, в головах первокурсников. Я нахмурился. Мой фирменный сарказм начал медленно испаряться, как утренний туман под лучами солнца, уступая место холодной, колючей сосредоточенности. — Объяснись. — После ареста Амбридж и того шоу с аврорами в замке царит хаос, — тихо заговорил Тео, не поднимая головы. — Слизерин под прицелом. Все остальные факультеты — и барсуки, и вороны, не говоря уже о гриффиндорцах — решили, что раз Розовая Жаба покровительствовала нам, то мы все коллективно виноваты в её терроре. Стереотипы работают против нас. Первокурсники напуганы до икоты. Кто-то пустил слух, что Министерство собирается расформировать Слизерин и исключить всех, кто состоял в ближнем кругу. А Крэбб и Гойл… эти два имбецила решили «восстановить пошатнувшийся авторитет» грубой силой. Ракель пришлось их останавливать, пока они не наломали дров. Я почувствовал, как внутри закипает злость. Жгучая, ядовитая. Не на Теодора, разумеется. На ситуацию. На тупых гриффиндорцев с их чёрно-белым восприятием мира. На само прогнившее Министерство. И на двух идиотов, которые позорят наши фамилии. — Она справляется? — мой голос упал до шепота, в нём не осталось ни капли высокомерия. Маска треснула, обнажая страх за неё. — Она справляется, потому что она Ракель, — Нотт наконец поднял на меня взгляд. Его глаза были тёмными от усталости. — Но она вымотана до предела, Драко. Она все последние часы разбирала завалы пергаментов, которые Амбридж оставила в процессе вербовки своей «элиты». Жаба собиралась создать сеть осведомителей, но мы вышвырнули её из школы быстрее, чем она успела оформить это официально. Там куча доносов. И знаешь, что самое поганое? Он сделал паузу, и я уже знал ответ. — Многие доносы написаны нашими. Слизеринцы стучали на слизеринцев, чтобы выслужиться перед Верховным Инспектором. Ракель сидела у камина и три часа сжигала эти свитки. Она стирала имена, уничтожала улики, спасала шкуры этих мелких предателей, чтобы внутри факультета не началась гражданская война, когда все узнают, кто на кого писал кляузы. Перед глазами встала картина: моя гордая, огненная Ракель в пустой гостиной, перепачканная сажей, с воспаленными от дыма глазами, бросает в огонь пергаменты, которые могли бы разрушить чьи-то судьбы. Она взвалила на себя ответственность, которая должна лежать на декане. Но Снейп… Снейп сейчас слишком занят — Орденом, Тёмным Лордом или спасением собственной шеи, драккл его разберет. — Я помогал ей сортировать это дерьмо, — продолжил Тео, сжимая и разжимая кулаки, будто всё еще хотел кого-то ударить. — И успокаивать пару второкурсниц, которые рыдали в углу, потому что им прислали вопиллеры из дома. Родители паникуют из-за статей в «Пророке», требуют забрать детей… Там бедлам, Драко. Я смотрел на сгорбленную спину друга и чувствовал, как внутри ворочается глухое раздражение пополам с виной. Мы были идиотами. Высокомерными, слепыми идиотами. Весь этот чертов год мы с Тео были так заняты тем, что выстраивали вокруг Ракель непробиваемую крепость от внешнего мира, что пропустили удар изнутри. Мы отбивали её от нападок гриффиндорцев, шипели на пуффендуйцев и, самое главное, держали оборону против её собственной «любящей» семейки. О, эти рыжие… Первый семестр они шарахались от неё, как от чумы. Для них она стала предательницей крови наоборот — предательницей клана. Они видели только верхушку айсберга: Ракель, которая мило улыбается Амбридж, Ракель, которая пьёт чай в кабинете с котятами на тарелках. И никто из этих святош не знал, чего ей стоила эта улыбка. Никто не видел, как она, наступая на горло собственной гордости, своим принципам, втиралась в доверие к Розовой Жабе только ради того, чтобы вытаскивать наших — да и не только наших — из задницы. Сколько раз она перехватывала списки наказанных? Сколько раз смягчала формулировки в декретах? Она марала руки в этой политической грязи, чтобы другие остались чистыми. Но мы забыли, что главный враг Слизерина — это не Поттер с его геройским комплексом и не Дамблдор. Это страх. Липкий, холодный страх неопределенности, который сейчас ползет по подземельям. И Ракель, как истинная Королева змей, не спряталась за нашими спинами. Она приняла этот удар на себя, встав живым щитом между паникующим факультетом и реальностью. Я всегда восхищался её внутренней силой. Это парадокс: хрупкая девушка с фамилией Уизли, но с таким стальным стержнем внутри, что любой Блэк позавидовал бы. Да, она не железная. За этот год были вечера, когда броня падала, и она рыдала, уткнувшись мне в жилетку или сжимая руку Тео до побелевших костяшек. В такие моменты во мне просыпалась холодная, расчётливая ярость — желание взять родовой кинжал и методично перерезать глотки каждому, кто посмел довести её до дрожи. Но сейчас… Сейчас её истерики закончились. Она собралась, застегнулась на все пуговицы и снова пошла в бой. Я опустил взгляд на свои руки. На костяшках правой всё еще был едва заметный шрам — память о начале года. До сих пор не могу до конца поверить, что она выбрала нас. Точнее, что она вообще позволила нам быть рядом. В начале года я допустил непростительную слабость — поддался моменту. Мы были на патрулировании, в пустом коридоре, ссорились из-за подарка Полякова. Запах её волос, близость, адреналин… Я поцеловал её. Не как друг, не как член «Серебряного трио». А как парень, который устал притворяться. Нотт узнал об этом на следующий день. Я даже не стал отпираться. Наша драка была… неэстетичной. Никаких дуэлей, никаких изящных заклинаний. Мы просто месили друг друга кулаками в гостиной, выплескивая накопившуюся ревность и собственничество, пока нас не растащил Снейп. Мы очнулись на соседних койках в Больничном крыле: у меня разбита губа и фингал, у Тео сломан нос. Мадам Помфри причитала, а мы молчали, глядя в потолок. Ракель тогда избегала нас двое суток. — Я не буду выбирать, — что-то наподобие сказала она тогда, глядя на нас своими невозможными глазами, полными злости. — Я не хочу разрушать дружбу. И разбираться в своих чувствах к вам у меня нет желания. Наивная. Я — Малфой. Слово «нет» для меня — лишь приглашение к торгам. Я не собирался отступать. Я окружил её таким вниманием, такой заботой, что у неё просто не осталось воздуха для сопротивления. Но Нотт… чёртов Теодор Нотт оказался не менее упрямым. Мы оба давили, оба добивались, оба сходили с ума. Ракель была растеряна. Она, к своему ужасу, поняла, что мы оба ей дороги. Не как друзья. Это разрывало её на части, а нас с Тео заставляло скрипеть зубами от ненависти друг к другу пополам с пониманием. Тот разговор с Ноттом я запомню навсегда. Он врезался в память не словами, а ощущением тяжелого, густого воздуха, пропитанного запахом дорогого алкоголя и безысходности. Мы сидели в нашей комнате в подземельях. За окном вода Чёрного озера лениво билась о стекло, создавая иллюзию, что мы находимся в батискафе, отрезанном от остального мира. На низком столике между нами стояла наполовину пустая бутылка «Огденского», которую Тео умудрился стащить из личных запасов Снейпа. Мерлин знает, как он обошел защитные чары декана, но в тот момент нам было плевать на потенциальное отчисление. Смерть от руки зельевара казалась милосерднее, чем та пытка, через которую мы проходили последние недели. Мы молчали минут сорок. Тишина была не мирной, а натянутой, как струна на скрипке, готовая лопнуть и хлестнуть по лицу. Я крутил в руках тяжёлый стакан, наблюдая, как янтарная жидкость оставляет маслянистые следы на хрустале. Тео сидел напротив, ссутулившись в кресле, и сверлил взглядом камин, словно надеялся найти ответы в зелёных языках пламени. Ситуация была патовой. Классический цугцванг. Любой следующий ход вел к ухудшению позиции. Вариантов действительно было немного. Продолжать эту холодную войну, пока один из нас не сорвется и не применит к другому что-то похуже обычного хука справа? Мы уже дрались, и ничего хорошего из этого не вышло, кроме разбитых лиц и заплаканных глаз Ракель. Заставить её выбирать? Я представил, как ставлю её перед фактом: «Или я, или он». Я знал, что она сделает. Она выберет «никто». Уизли выберет одиночество, лишь бы не разрушать нашу дружбу, лишь бы не делать больно одному из нас. — Она не сможет выбрать, Драко, — голос Тео прозвучал хрипло, нарушая тишину. Он даже не поднял головы, продолжая гипнотизировать стакан. — Ты знаешь её. У неё этот чертов гриффиндорский комплекс самопожертвования, переплавленный в слизеринскую верность. Если мы заставим её выбирать, она сломается. А если выберет… то будет винить себя всю жизнь, глядя на проигравшего. Я сжал стакан так, что пальцы побелели. — Я не отдам её тебе, — отрезал я. Слова вылетели сами, холодные и острые, как кинжалы. Это говорил не разум, это говорил древний инстинкт собственника, прописанный в моем ДНК. Малфои не делятся. Малфои берут всё. Тео наконец поднял на меня взгляд. В его глазах не было злости, только усталая, мрачная решимость. — А я тебе, — спокойно ответил он. — Я люблю её не меньше, Драко. И я знаю её демонов лучше, чем кто-либо. Ты даешь ей огонь и страсть, но я даю ей опору и понимание, когда она не может говорить. Ты — её щит, а я — её убежище. Как ты думаешь, от чего она откажется легче? Он был прав, черт бы его побрал. Он был пугающе прав. Мы были разными сторонами одной монеты, которая была нужна Ракель целиком. Без меня она зачахнет от скуки и нападок внешнего мира. Без него она сойдет с ума от собственных мыслей. Я сделал глоток, чувствуя, как огневиски обжигает горло, прочищая мозги. Эмоции отступили, уступая место холодному расчёту. — Мы не можем поделить её, как имущество, — медленно произнес я, пробуя мысль на вкус. — Но мы не можем и уступить. Если продолжим тянуть её в разные стороны, то просто разорвем пополам. — Именно, — кивнул Тео. — Поэтому остается только один вариант. Безумный. Аморальный, с точки зрения твоей матушки. Но единственный рабочий. Мы переглянулись. В воздухе повисло понимание. Настоящий слизеринский прагматизм: если ты не можешь владеть сокровищем единолично, и не готов его потерять, ты заключаешь альянс. Лучше владеть частью самого драгоценного алмаза в мире и охранять его вдвоем, чем позволить ему упасть в грязь. Или, упаси Мерлин, достаться кому-то еще. Представить Ракель с каким-нибудь пуффендуйцем, который будет дарить ей ромашки и не сможет защитить от одного косого взгляда Томаса? Меня передернуло от отвращения. — Мы заткнем свой эгоизм, — произнес я, чувствуя, как каждое слово дается с трудом. Мое эго, раздутое веками чистокровного воспитания, вопило и брыкалось. — Мы задушим инстинкт собственника. Ради неё. — А у Малфоев он размером с дракона, я знаю, — усмехнулся Тео, и это была первая слабая улыбка за вечер. — Мой не меньше, поверь. Но это пакт, Драко. Мы будем рядом. Оба. Никакой ревности. Никаких попыток перетянуть одеяло. Мы — «Серебряное трио». Мы — стена вокруг неё. — Альянс, — подтвердил я, поднимая стакан. — Мы делим обязанности, делим заботу. Но никто извне не посмеет даже дышать в её сторону. — За пакт, — глухо отозвался Нотт, чокаясь своим стаканом о мой. Звон хрусталя прозвучал как выстрел стартового пистолета новой жизни. …Я вынырнул из воспоминаний, словно из омута памяти. Реальность вернулась запахом пергамента и треском дров в камине. Теодор всё так же сидел передо мной, но теперь это был не сломленный подросток, а мой партнёр. Мой союзник. — Тео, — позвал я, глядя на поникшую спину друга, который снова погрузился в мрачные раздумья о сегодняшних проблемах Ракель. — Хватит хандрить. Мы тогда договорились: мы — её стена. Если она сейчас разгребает дерьмо за половину факультета, то меньшее, что мы можем сделать — это принести ей ужин, вытащить из библиотеки и убедиться, что никто не потревожит её покой. Даже если для этого придется проклясть пару старост. Нотт обернулся. В его тёмных глазах, секунду назад мутных от беспокойства, блеснула знакомая искра той решимости, что скрепила наш союз несколько месяцев назад. — Ты прав, — он резко выпрямился, стряхивая оцепенение. — И захвати успокоительную настойку из запасов. Если она снова начнет переживать из-за родителей и того, что Артур Уизли не прислал ей открытку, я лично напишу Молли Уизли письмо. Такое, от которого у неё уши свернутся в трубочку, а спицы для вязания начнут вязать удавки. Я усмехнулся, подходя к зеркалу и поправляя идеально сидящий пиджак. Отражение подмигнуло мне — холодный, собранный принц Слизерина. — В очередь, Нотт, — бросил я через плечо, направляясь к двери. — В очередь. У меня для Молли уже заготовлен черновик, от которого покраснел бы даже Тёмный лорд. Библиотека встретила нас той особенной, гулкой и давящей тишиной, которая опускается на Хогвартс только после отбоя. Это было не просто отсутствие звуков — это было тяжёлое, бархатное безмолвие, впитавшее в себя шепот тысяч страниц и шорох столетий. Мадам Пинс, хранительница этого царства, уже давно удалилась в свои покои, оставив империю пыли, чернил и запретных знаний на попечение привидений и таких вот привилегированных нарушителей, как мы. Воздух здесь был другим: сухим, прохладным, пахнущим старым пергаментом и пчелиным воском. Нам даже не пришлось тратить время на поиски. Мы знали её привычки лучше, чем расписание собственных занятий, лучше, чем траектории бладжеров на квиддичном поле. Самый дальний угол, секция трансфигурации продвинутого уровня. Там, где стеллажи сдвигались плотнее, образуя узкие, тёмные коридоры, а лунный свет из высоких стрельчатых окон почти не проникал, запутываясь в плотных портьерах. Это было место, где тени были гуще всего, а сквозняк — минимальным. Идеальное убежище. Она выстроила вокруг себя настоящую крепость. Мы остановились в паре шагов, наблюдая. Стопки толстых, потрепанных временем фолиантов возвышались шаткими башнями, закрывая её от прохода с трех сторон. Это была не просто защита от сквозняка — это была стена. Я усмехнулся, заметив, как Тео критически приподнял бровь и едва заметно закатил глаза, явно оценивая инженерную несостоятельность и шаткость этой конструкции. Одно неловкое движение — и её погребет под лавиной знаний. Ракель пряталась. Пряталась от мира, от навязчивых мыслей, от нас, и, кажется, от самой себя. Она закапывалась в зубодробительные теории магических преобразований, как страус в песок, надеясь, что если она не видит проблем, то и проблемы не видят её. Только вместо песка у неё был пергамент, исписанный мелким, убористым, нервным почерком, где буквы сталкивались друг с другом, словно в панике. Мы подошли абсолютно бесшумно. Слизеринская школа — это не просто факультет, это образ жизни. Мы умеем перемещаться так, что пространство словно расступается перед нами, а шаги гаснут, не достигая пола. Даже миссис Норрис, эта вечно бдительная кошка Филча, не шевельнула бы и усом, пройди мы мимо. Она сидела, бессильно уронив голову на скрещенные руки. Тонкие пальцы правой руки механически, неосознанно перебирали и мяли уголок страницы раскрытой книги. Её плечи под мантией были напряжены, словно натянутые струны; она замерла в ожидании удара, готовая сорваться с места в любую секунду. Я первым решил нарушить это болезненное уединение. Резко схватив спинку соседнего стула, я потянул его на себя. Пронзительный скрип деревянных ножек по каменному полу прозвучал в этой тишине как раскат грома или выстрел пушки. Ракель вздрогнула всем телом, дернулась и резко выпрямилась, моргая расфокусированным, затуманенным усталостью взглядом. В её расширенных глазах на долю секунды полыхнул животный испуг — страх пойманного зверя. Но стоило ей сфокусироваться и узнать наши силуэты в полумраке, как страх сменился волной облегчения, от которой она, казалось, даже стала меньше ростом, выдыхая воздух. — Вы… — начала она, и голос её сорвался, прозвучав хрипло от долгого молчания. Она откашлялась. — Что вы здесь делаете? Я не ответил. Слова были излишни. Вместо этого я опустился на отвоеванный стул рядом с ней, нарочито вальяжно, вторгаясь в её личное пространство с той хозяйской уверенностью, на которую имел полное, неоспоримое право. Моя рука скользнула ей за спину, ложась на спинку её стула — жест, старый как мир, обозначающий территорию и поддержку одновременно. Я замыкал круг. Кончики моих пальцев слегка коснулись ткани её мантии в районе плеча, сквозь плотную шерсть ощущая тепло её тела. Я наклонился ближе, сокращая дистанцию до минимума, вдыхая знакомый, дурманящий запах чернил, старой бумаги и чего-то уютно-сладковатого, вроде карамели или ванили, который всегда витал вокруг неё. Мягко, почти невесомо я коснулся губами её щеки. Кожа была пугающе прохладной. — Пытаемся спасти тебя от смерти, скуки и голода, — прошептал я ей почти в самое ухо, понизив голос до бархатного рокота. Я чувствовал, как под весом моей руки, под этим простым заземляющим касанием, каменное напряжение в её плечах начинает медленно таять. — И, судя по твоим синякам под глазами, которые скоро станут темнее озера, мы прибыли как раз вовремя. Еще немного, и ты бы трансфигурировала себя в книжную закладку, лишь бы не выходить отсюда. Нотт, не говоря ни слова, занял место напротив, словно мы репетировали это годами. Он действовал с присущей ему методичностью и спокойствием хирурга. Брезгливо, двумя пальцами отодвинув в сторону увесистый том «Теории материализации неживого в живое», он бесцеремонно расчистил на столе небольшое пространство, игнорируя возмущенный шелест страниц. Из глубокого кармана мантии появился белоснежный льняной сверток. Нотт развернул его с осторожностью сапера, обезвреживающего бомбу. Внутри, исходя паром, который в прохладном воздухе библиотеки казался почти магическим туманом, лежал внушительный, тяжелый кусок мясного пирога. Золотистая корочка ещё блестела от масла, а сводящий с ума аромат жареного мяса и специй мгновенно вытеснил запах пыли. — Ешь, — коротко, тоном, не терпящим возражений, скомандовал Тео, пододвигая пирог к ней по отполированному столешнице. — Я лично угрожал домовикам расправой, чтобы они достали самый свежий, прямо из печи. — Я не голодна, — автоматически, по инерции отозвалась Ракель, пытаясь сохранить остатки гордости. Но её взгляд предательски прикипел к еде, а зрачки расширились. Тело реагировало быстрее разума. — Ложь, — спокойно, даже лениво парировал Нотт, откидываясь на спинку стула и скрестив руки на груди. Он смотрел на неё как на неразумного ребёнка. — Ты не была на ужине. Твой желудок урчит громче, чем Пивз, когда тот роняет доспехи в коридоре. Ешь, Ракель. Или, клянусь Мерлином, я заставлю Малфоя кормить тебя с ложечки, а он, как ты знаешь, обожает устраивать из этого целый спектакль на потеху публике. Я лишь ухмыльнулся, чувствуя, как уголок рта ползет вверх в привычной довольной гримасе. Большой палец моей руки начал лениво, успокаивающе поглаживать ткань её мантии на плече. — О, я с превеликим удовольствием, — протянул я тягуче, наклоняясь к ней еще ближе, так, что мое дыхание касалось её виска. — Только представь эту картину: «Лети, лети, самолетик, прямо в рот красивой, упрямой, вредной волшебнице…» Открывай ротик, дорогая. Ракель медленно, с показной ленцой повернула голову в мою сторону. Уголок её губ дернулся, складываясь в ту скептическую ухмылку, за которую я был готов простить ей любые нравоучения. В её глазах, несмотря на усталость, блеснула искра привычного ехидства. — Малфой, — выдохнула она, глядя на меня как на душевнобольного, которому требуется срочная, но деликатная помощь. — Это прозвучало настолько грязно и пошло, что даже портрет Кровавого Барона, наверное, сейчас покраснел от стыда. Серьезно, Драко? «Открывай ротик»? Ты бы поаккуратнее с формулировками, а то кто-нибудь может подумать, что ты перечитал бульварных романов мадам Розмерты. Тем не менее, её рука, словно обладающая собственной волей, потянулась к пирогу. Сопротивление было сломлено ароматом жареной телятины. Она откусила крошечный кусочек, прикрыла глаза, и я почти физически ощутил, как волна гастрономического экстаза пробежала по её телу. Но Ракель не была бы собой, если бы позволила нам наслаждаться моментом триумфа слишком долго. Прожевав, она тут же вернула на лицо маску старосты, ответственную и непреклонную, хотя крошка теста в уголке рта безнадежно портила этот строгий образ. — И вообще, уберите свои довольные физиономии, — проворчала она, указывая на нас надкушенным пирогом, словно дирижерской палочкой. — Мы теряем время. У нас с тобой, Малфой, вообще-то патрулирование по графику. Мы должны сейчас пугать первокурсников в коридорах подземелий и снимать баллы с заблудившихся пуффендуйцев, а не устраивать здесь ночной пикник на обочине науки. Она перевела строгий взгляд на Теодора, который с невозмутимым видом наблюдал за тем, как быстро исчезает его добыча. — А ты, Нотт? — прищурилась Ракель. — Какого драккла ты вообще здесь забыл? Нормальные люди, у которых нет значка старосты и обязанности нянчиться с идиотами, в это время должны находиться в горизонтальном положении. Ты должен быть в своей спальне, под теплым одеялом, и видеть уже, наверное, третий сон. А вместо этого ты сидишь здесь и смотришь, как я ем. Это жутко, Тео. Тео лишь флегматично пожал плечами, ничуть не впечатленный её тирадой. — В спальне одиноко без одного смазливого блондина, — спокойно парировал он, смахнув невидимую пылинку с рукава. — Поверь, наблюдать за тем, как ты уничтожаешь выпечку, куда приятнее для моей психики, чем наблюдать за рыбами в окне. К тому же, кто-то должен проследить, чтобы Драко в приступе нежности не задушил тебя в объятиях. Я тихо рассмеялся, чувствуя, как тепло её тела рядом наконец-то вытесняет холод библиотечных стен. — Ешь, зануда, — шепнул я, стирая большим пальцем крошку с её губ. — Патруль подождет. Школа стояла тысячу лет и простоит ещё полчаса без твоего надзора. Я смотрел на её губы, и, видит Мерлин, это было самое нелепое и одновременно самое возбуждающее зрелище за весь вечер. На нижней губе всё ещё влажно поблескивал след от масла — улика, оставшаяся после уничтожения пирожка с телятиной. Обычного, жирного, пролетарского пирожка, который она уплетала с таким аппетитом, словно не ела неделю. Этот блеск в неверном свете факелов казался мне призывнее, чем самая дорогая помада из парижских бутиков, которыми так любила хвастаться Паркинсон. Я боролся с желанием, которое накрыло меня внезапной, удушливой волной. Хотелось наплевать на всё. На расписание патрулей старост, которое я сам же и составлял с педантичностью маньяка. На Филча, шаркающего где-то этажом выше в компании своей облезлой кошки, мечтающей сдать нас с потрохами. На весь этот огромный, скрипучий замок, набитый сотнями спящих подростков, чьи сновидения были куда невиннее моих мыслей. Всё, что имело значение в эту секунду, — это расстояние. Жалкие, ничтожные дюймы между нами. Мне нужно было просто наклониться. Сократить дистанцию. Накрыть её рот своим, жадно слизывая этот жирный блеск, чувствуя вкус остывающей телятины, крошки сдобного теста и её собственного, сводящего с ума тепла. Смешать всё это в один грязный, вкусный, запретный поцелуй. Но я замер, так и не пересекая невидимую черту. Я знал её слишком хорошо. Знал, что произойдет через секунду после касания. Ракель не оценит. В её хорошенькой голове, спрятанной под буйной копной рыжих волос, функционировал сложный механизм под названием «Совесть Уизли». Это был железобетонный кодекс чести, который, кажется, был прописан у них в ДНК где-то между любовью к Квиддичу и умением вязать уродливые свитеры. И этот кодекс начинал угрожающе трещать по швам каждый раз, когда мы оставались втроём. В её понимании мира, впитанном с молоком матери и бесконечными нравоучениями Молли, романтика — это скучнейшее уравнение с одной неизвестной. Девушка плюс парень. Прогулки за ручку вокруг озера. Целомудренные поцелуи в щечку под омелой. Точка. Это была классика, пресная и предсказуемая, как параграф из учебника истории профессора Биннса. А наше уравнение — одна рыжая слизеринка плюс два циничных волшебника — вызывало в её моральном процессоре критический системный сбой. Мораль не найдена. Если я поцелую её прямо сейчас, она напряжется. Не от отвращения — о нет, я прекрасно видел, как предательски расширяются её зрачки, когда я вторгаюсь в её личное пространство, и как сбивается её дыхание. Она напряжется из-за географии. Потому что Теодор сидит всего в полуметре от нас, развалившись на стуле с грацией сытого хищника. В картине мира Ракель целоваться с одним парнем, пока второй спокойно ковыряет зубочисткой в зубах и наблюдает за процессом с прищуром театрального критика, оценивающего игру актеров, — это «неправильно». Это «грязно». Это «слишком». Для неё наличие зрителя превращало искренний порыв в какой-то развратный спектакль, к которому она морально была не готова. К тому же, Ракель до сих пор пребывала в святой, наивной уверенности: если она не произносит это вслух, не дает этому имя и, упаси Салазар, не делает этого при свете дня — то этого как бы и не существует. Мы были её личным сортом запрещенного зелья, вызывающего привыкание. Принимать нас можно было только в глубоком подполье, в тёмном чулане, плотно задернув шторы, баррикадируя двери и сгорая от стыда пополам с острым удовольствием. Афишировать нас? Да она скорее признается в пылкой любви к горному троллю, чем покажет Хогвартсу, что делит своё свободное время (и далеко не только время) с Ноттом и Малфоем. Для её репутации «правильной девочки» это было равносильно социальному самоубийству. — Ты слишком громко думаешь, Драко, — ленивый, тягучий голос Нотта разрезал тишину, словно он действительно читал бегущую строку в моей голове. — У тебя жилка на виске пульсирует так, что меня укачивает. Я моргнул, наваждение спало. Тео смотрел на меня с лёгкой усмешкой, поигрывая волшебной палочкой. Он всё понимал. Конечно, он понимал. Я лишь криво усмехнулся, медленно, демонстративно отстраняясь от Ракель. В её глазах мелькнуло облегчение, смешанное с разочарованием — восхитительный коктейль. Ладно, Уизли. Твоя взяла. Пока что. Никаких поцелуев под прицелом внимательных глаз Нотта. Ты выиграла этот раунд битвы за нравственность. Но ночь длинная. Впереди патруль в подземельях, где тени густые, а коридоры запутанные. Это отличный повод, чтобы «случайно» отстать от Тео и загнать тебя в какой-нибудь глухой тупик возле кабинета Зельеварения. Туда, где простая арифметика «один плюс один» временно вернется в норму, и твоя совесть позволит тебе расслабиться. Хотя бы на пару минут, пока Нотт не найдет нас снова.