V. Мелодия дождя

Скажу честно, когда розовую жабу — пардон, бывшего Гнерального Инспектора Долорес Амбридж — с позором выпнули из замка, в гостиной Слизерина шампанское не открывали только по одной причине: Снейп умеет чуять алкоголь сквозь три этажа каменной кладки. Но настроение у всех было такое, будто мы выиграли Кубок Школы досрочно. Слухи о том, что сейчас над ней проводят массовые судебные разбирательства и ей грозит срок в Азкабане (или, как минимум, очень долгая беседа с дементорами на тему профессиональной этики), грели мне душу лучше, чем огневиски. Однако радость была недолгой, потому что на горизонте замаячили СОВы. Три месяца. Три жалких месяца до того момента, как кучка старых пергаментных червей из Министерства будет решать, годны ли мы хоть на что-то, кроме чистки котлов. И тут в дверях кабинета Защиты от Тёмных Искусств появился он. Нам прислали не просто учителя, а действующего аврора. И, видит Мерлин, это чувствуется. Он вошёл в класс не как педагог, а как человек, который привык входить в помещения, где в него могут запустить Аваду. Высокий, жилистый, с взглядом, который, казалось, сканирует ваши карманы на наличие запрещенных артефактов еще до того, как вы успели сказать «Доброе утро» — Меня зовут Роланд Дисшонд, — сказал он тогда, бросив на стол потертую кожаную сумку, которая, судя по звуку, была набита чем-то тяжелым и металлическим. — И у нас с вами катастрофически мало времени, чтобы превратить вас из испуганных кроликов в боеспособных единиц. Слизерин, конечно, попытался показать зубы. Малфой, сидевший за первой партой, тут же скривил свою фирменную физиономию «я выше всего этого». Но Дисшонд оказался человеком без предрассудков и, что важнее, с убийственным чувством иронии. Когда Драко попытался съязвить насчет программы Министерства, Дисшонд лишь усмехнулся и заметил, что Волдеморт (да, он так и сказал, и половина класса вздрогнула) вряд ли будет сверяться с учебником Уилберта Слинкхарда, прежде чем проклясть вашу задницу. Это был поворотный момент. Дисшонд взялся за нас всерьёз. Первое, что ввело в ступор весь наш факультет (да и Гриффиндор тоже, чего уж там) — это физическая подготовка. — Волшебная палочка — это прекрасно, — вещал Дисшонд, расхаживая между рядами, пока мы пытались отдышаться после десятого круга вокруг квиддичного поля. — Но если вас обезоружили, а вы не можете пробежать сто ярдов, не выплюнув лёгкие, вы труп. Волшебник без мышц — это стационарная мишень. А стационарная мишень — это мёртвая мишень. Вы бы видели лицо Панси. Она смотрела на свои дорогие мантии так, будто её заставили надеть мешок из-под картошки. Но Дисшонд был неумолим. Каждое занятие начиналось с разминки, от которой у Крэбба и Гойла лица становились багровыми, как переспелые помидоры. Мы бегали. Мы учились уклоняться от летящих в нас предметов без магии. Дисшонд кидал в нас теннисные мячи, заколдованные на смену траектории, и орал: «Двигайся, Уизли! Снич не будет ждать, пока ты поправишь причёску!». Это было унизительно, больно и… невероятно эффективно. Спустя две недели я заметила, что Забини перестал ныть, а я сама стала быстрее реагировать не только на мячи, но и на падающие перья. Оказалось, что адреналин в крови помогает соображать быстрее, а крепкие ноги — залог того, что ты успеешь спрятаться за колонну до того, как в тебя прилетит Ступефай. Практика, практика и ещё раз синяки Теорию мы проходили экстерном. Дисшонд просто швырял нам на стол список заклинаний и говорил: «К следующему уроку вы должны знать, как это работает в теории. А здесь мы будем учиться, чтобы это не оторвало вам руки». И началась магия. Настоящая. Не то унылое чтение учебников, которое нам навязывала жаба в розовом. Гарри как-то поймал меня в библиотеке. — Мы закрыли ОД, — шепнул он, делая вид, что ищет книгу по зельям. — Да неужели? — хмыкнула я, не отрываясь от эссе. — Решил, что конкуренция слишком высока? Гарри улыбнулся, и улыбка вышла на удивление искренней. — Нет. Просто появился нормальный преподаватель. Дисшонд знает, что делает. Хотя… — он замялся, поправляя очки, — быть учителем мне даже понравилось. Может, когда-нибудь займусь этим всерьёз. Дисшонд действительно давал нам то, что выходило далеко за пределы школьной программы, и плевать он хотел на ограничения Министерства. — На экзамене от вас потребуют Протего, — говорил он, стоя перед классом и поигрывая палочкой. — Это мило. Но Протего спасает от сглаза четверокурсника. Если в вас летит что-то серьёзное, то нужно ломать структуру заклинания противника, а не прятаться за щитом, как черепаха. Мы изучали контрпроклятия, о которых я читала только в запрещенных секциях семейной библиотеки Блэков. Мы учили Экспульсо, но с такой модуляцией, чтобы взрывная волна шла направленно, а не разносила всё вокруг. Мы практиковали невербальные заклинания до тех пор, пока у нас не начинала болеть голова от напряжения. — Молчание — золото, — любил повторять Дисшонд. — Если враг не слышит, что вы колдуете, у него на секунду меньше времени на реакцию. В дуэли секунда — это вечность. Но самым «вкусным» были дуэли. Дисшонд превратил класс в полигон. Он убрал парты к стенам, наложил на пол смягчающие чары (которые, правда, не спасали от ушибов эго) и заставил нас драться. Не «поклонились — разошлись», как у Локхарта. Это были грязные, быстрые стычки. — Слизерин! — рявкнул он на одном из занятий, когда я стояла в паре против Гермионы. — Уизли, ты змея или где? Грейнджер знает больше заклинаний, чем ты слов. Если будешь играть по правилам, она тебя размажет. Используй окружение! И я использовала. Когда Гермиона начала вычерчивать сложный узор для Инкарцеро, я не стала ставить щит. Я ударила Депульсо не в нее, а в стопку книг на столе рядом. Книги рухнули, Грейнджер инстинктивно дернулась, сбила концентрацию, и мой луч попал ей прямо в грудь. — Неплохо, мисс Уизли, — кивнул Дисшонд, пока Гермиона, хихикая и задыхаясь, пыталась подняться. — Грязно, эффективно, неожиданно. Пять баллов Слизерину. Грейнджер, урок усвоен? В реальном бою никто не будет ждать, пока вы закончите цитировать учебник. Когда Дисшонд объявил, что мы переходим к работе в парах, никто не ожидал подвоха. Обычно учителя ставили слизеринцев со слизеринцами, чтобы избежать кровопролития в классе. Но Дисшонд, сверившись с каким-то своим, абсолютно хаотичным списком, начал выкрикивать фамилии. — Поттер — Трэверс. Грейнджер — Забини. Малфой… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — Лонгботтом. Тишина в классе стала такой плотной, что ее можно было резать ножом для зелий. Драко побледнел, Невилл, кажется, вообще забыл, как дышать. — Задача проста, — продолжил Дисшонд, игнорируя наши вытянутые лица. — Один атакует, двое защищаются. Если один из защитников падает — Тролль обоим. Мне плевать, кто ваш напарник. В бою вы не выбираете, кто прикрывает вашу спину. Вы просто молитесь, чтобы он не был идиотом. Ситуация «двое против одного» превратилась в адский цирк. Дисшонд сам выступал в роли агрессора, пуская в нас жалящие заклинания с пугающей скоростью. Самое сюрреалистичное зрелище развернулось в центре класса. Невилл, спотыкаясь о собственные ноги, пытался поставить Протего, но от страха у него выходили только искры. Дисшонд, ухмыляясь, послал в него увесистый жёлтый луч. Невилл зажмурился, готовясь к полету в стену. И тут случилось невозможное. Малфой, скривившись так, будто проглотил лимон целиком, рявкнул: — Протего Тоталум! Серебристый щит возник перед носом Лонгботтома за долю секунды до удара. Заклинание Дисшонда с рикошетом ушло в потолок, осыпав нас штукатуркой. — Не обольщайся, Лонгботтом, — прошипел Драко, отряхивая мантию, хотя на ней не было ни пылинки. — Если бы тебя вырубили, мне бы пришлось писать эссе о тактике отступления. — Отличный рефлекс, мистер Малфой! — гаркнул Дисшонд. — Пять баллов Слизерину за сохранение боевой единицы, какой бы бесполезной она ни казалась! Теоретические вставки Дисшонда были отдельным видом искусства. Он не читал лекций, а вел беседы. — Знание тьмы не делает вас тёмными, — говорил он, сидя на краю преподавательского стола. В зубах у него дымилась маггловская сигарета. Запах табака смешивался с ароматом старого пергамента и озона. Окна распахнулись сами собой, впуская свежий весенний ветер, который разгонял дым, но не слова профессора. — Вы думаете, Авада Кедавра — это единственное, чего стоит бояться? — он выпустил колечко дыма, которое тут же превратилось в миниатюрный череп и рассеялось. — Ошибаетесь. Тёмными вас делает выбор. Желание причинить боль ради удовольствия. Но чтобы защититься от волка, нужно знать, как он кусает. Нужно знать, куда бить, чтобы сломать клыки. Он показал нам заклинания, от которых у Грейнджер волосы вставали дыбом, а перо замирало над пергаментом. Мы изучали проклятия, вызывающие полную потерю ориентации в пространстве (Конфундо на стероидах). — Представьте, что у врага пол поменялся местами с потолком, — комментировал Дисшонд, пока Гойл пытался понять, почему он упал, хотя просто стоял. — Он не сможет прицелиться, если его вестибулярный аппарат кричит о помощи. Мы учились трансфигурировать пол. Одно движение палочкой — и твёрдый камень превращался в вязкое болото или зеркальный лёд. — Крэбб, вы напоминаете корову на льду, и это оскорбление для коров! — орал Дисшонд, пока мы отрабатывали устойчивость. — Центр тяжести ниже! Ноги шире! Если вы не можете стоять, вы не можете колдовать! Но апогеем его методов стала «слепая дуэль». В тот день мы зашли в класс, и окна были наглухо зашторены. Дисшонд взмахнул палочкой, и на глаза каждому легла плотная черная повязка, закрепленная заклинанием Офтскуро. — Зрение — это костыль, — его голос, казалось, звучал отовсюду сразу. — В дыму сражения, в темноте подземелья вы ничего не увидите. Магия имеет звук. Она пахнет озоном, она вибрирует в воздухе, как натянутая струна. Слушайте не ушами. Слушайте кожей. Сначала это был хаос. Мы натыкались на парты, друг на друга, паниковали. Кто-то (кажется, Финниган) случайно поджег кому-то мантию, просто от испуга. — Успокоиться! — голос Дисшонда перекрыл шум. — Дышите. Почувствуйте пространство. Я стояла посреди класса, сжимая палочку так, что побелели костяшки. Темнота давила. И вдруг… я это почувствовала. Не звук. Не шорох. Это было похоже на статический разряд, когда проводишь рукой над шерстяным пледом. Волоски на затылке встали дыбом. Справа кто-то набирал воздух в легкие для заклинания. Воздух стал плотнее. Пахнуло чем-то резким, электрическим. «Сзади», — шепнул инстинкт, которого я раньше в себе не знала. Я не думала. Я просто крутанулась на пятке, выставив палочку в блок. — Протего! Удар был сильным — в щит врезался красный луч, отдача ударила в плечо, но я устояла. Я «услышала» магию. Я почувствовала, как заклинание рассекло воздух, создав вакуумный след. — Стоп! — скомандовал Дисшонд. Повязки исчезли. Я стояла, тяжело дыша. Моя мантия была опалена с краю (привет Симусу), на бедре расцветал синяк от встречи с углом стола, но на лице сияла глупая, абсолютно счастливая улыбка. Я отбила заклинание, не видя атакующего. Это было пьянящее чувство. Чувство абсолютного контроля над ситуацией. Впервые за пять лет страх перед экзаменом СОВ по ЗоТИ исчез. Раньше это была паника: «А вдруг попадется то, что мы не учили?». Теперь это азарт: «Пусть только попробуют напасть». Дисшонд — странный тип. Он язвит так, что даже Снейп бы позавидовал. Роланд гоняет нас до седьмого пота, не уважает школьные правила и демонстративно плюет на чистоту крови, оценивая только личную эффективность. Но он учит нас главному — выживать. Не красиво дуэлировать, раскланиваясь перед противником, а драться грязно, жёстко и до победного.

***

Обычно весна в Хогвартсе приносит с собой запах мокрой земли, первой зелени и, неизбежно, нарастающей паники перед экзаменами. Но в этом году воздух был пропитан чем-то иным. Тяжёлым, вязким, словно перед грозой, которая никак не может разразиться. Словно для того, чтобы подчеркнуть важность надвигающихся экзаменов и абсурдность планирования жизни на краю пропасти, незадолго до окончания пасхальных каникул на столах в гостиной Слизерина не появились привычные для этого времени года стопки глянцевых брошюр. Никаких «Связи с магической общественностью: карьера для болтливых», «Дрессировка троллей: рискните здоровьем ради галлеонов» или ярких проспектов из больницы Святого Мунго. Вместо этого на нашей доске объявлений, обычно пестревшей расписаниями тренировок по Квиддичу и списками запрещенных Филчем предметов, появился строгий пергамент. Он висел там, как приговор: «КОНСУЛЬТАЦИЯ ПО ВЫБОРУ ПРОФЕССИИ В течение первой недели летнего семестра всем пятикурсникам надлежит пройти краткое собеседование с деканом своего факультета на предмет выбора будущей профессии. Дата и время собеседования для каждого ученика указаны ниже». Я стояла перед этим списком, чувствуя, как ледяной узел затягивается в желудке. Мое имя значилось в самом низу списка на четверг. Собеседование с профессором Снейпом. Тем вечером в гостиной было слишком людно и шумно. Первокурсники визжали, пытаясь отобрать друг у друга заколдованные плюй-камни, шестикурсники с мрачными лицами обсуждали трансгрессию. Мне нужно было убежище. Мы с Драко и Теодором вновь заняли Выручай-комнату. Это место стало нашей спасительной гаванью, единственной точкой в замке, где можно было снять маски безразличия и высокомерия. На этот раз комната откликнулась на мою немую просьбу о покое и трансформировалась в светлую, просторную библиотеку. Но не такую, как школьная — пыльная и строгая, а уютную, с огромными панорамными окнами, за которыми (хотя мы были в волшебной комнате на восьмом этаже, где их не должно быть) расстилался закат над морем. Вместо жёстких стульев на пушистом ковре валялась куча разноцветных кресел-мешков, в которые с блаженным стоном тут же плюхнулись парни. Я же не могла найти себе места. Ходила вдоль бесконечных стеллажей из светлого дуба, бездумно водя пальцем по корешкам книг, даже не читая названий. Шероховатость кожи переплетов немного успокаивала, но на душе все равно скребли кошки — настойчиво и болезненно. — И вот кем я хочу стать? — вопрос сорвался с губ тяжёлым вздохом. Я резко развернулась, кидая мрачный, почти обвиняющий взгляд в сторону Тео и Драко. Они выглядели возмутительно расслабленными. Мантии были небрежно брошены на пол, галстуки ослаблены. В руках оба держали по низкому стакану с янтарной жидкостью — огневиски, которое Теодор каким-то чудом протащил в замок. Они молча наблюдали за мной, как зрители в театре наблюдают за монологом трагической героини. — Просто подумайте об этом, — продолжила я, начав мерить шагами расстояние от камина до окна. — Мама — домохозяйка. Великая женщина, но её мир ограничен Норой и заботой о нас. Папа работает в Министерстве, в отделе по связям с магглами. Он обожает свою работу, но давайте честно: плата там смехотворная, а уважения со стороны коллег — еще меньше. Я загнула палец, начиная перечислять, чувствуя, как внутри закипает странная смесь гордости и раздражения. — Перси. О, наш идеальный Перси пошёл по стопам отца, но выбрал другое отделение. Он влез в самое пекло бюрократии, лизал пятки Краучу, а теперь и Фаджу. Он продал душу за отчеты о толщине котлов. Чарли… Чарли — это другое дело, он занимается драконами в Румынии. Опасно, круто, но я не хочу пахнуть паленой плотью и жить в бараке. Билл работает в Гринготтсе ликвидатором заклятий. Это престижно, это сложно, но это снова риск и постоянные разъезды. Я остановилась, глядя на свое отражение в тёмном окне. Рыжие волосы, зеленый галстук. Оксюморон. — Близнецы сейчас сдадут Ж.А.Б.А. — и то, только ради того, чтобы мама не получила инфаркт, — а после откроют свой магазин приколов. И я знаю, что они преуспеют. У них талант к коммерции и хаосу. Джинни мечтает быть профессиональным игроком в Квиддич, и с ее наследственностью и тягой к метлам с рождения у нее есть все шансы. Но до её выпуска ещё три года. А я? Кто я в этом уравнении? — А чего ты хочешь, Ракель? — мягкий баритон Теодора прервал мой поток сознания. Я замерла. Он не смеялся. Нотт сидел, чуть наклонив голову, и крутил в руке стакан, наблюдая, как свет играет в жидкости. Я отошла от стеллажей, медленно, словно ступая по тонкому льду, двигаясь к парням. — Чего желает твоя душа? — продолжил он. — Не чего от тебя ждут, не что престижно для твоего брата или что принесет гору золота. Чем живёшь ты? Я упала в свободный кресло-мешок напротив них, подтянув колени к груди. — В детстве мне нравилось помогать маме варить зелья, — начала я тихо. — По этой дисциплине я всегда была успешной, Снейп даже пару раз кивал мне вместо того, чтобы снять баллы, что, как вы знаете, равносильно ордену Мерлина. Но… я не могу сказать, что хотела бы всю жизнь провести над котлом, вдыхая пары селезёнки крысы. Это слишком… одиноко? И монотонно. Я потянулась к бутылке, стоявшей на столике между нами, и плеснула себе огневиски. Рука дрогнула, и капля упала на ковер, тут же испарившись. — Мне нравится играть в шахматы, — продолжила я, глядя в стакан. — Стратегия, расчёт, жертва фигур ради победы. Это по-слизерински. Но это больше как хобби. Я неплоха в дуэлях, вы видели меня на занятиях Дисшонда. Но аврорат? Нет. Слишком грязная система. Я не хочу быть цепным псом Министерства, которое сажает невиновных и закрывает глаза на возрождение зла просто потому, что им страшно. Я сделала большой глоток. Жидкость обожгла горло, заставив глаза прослезиться, но тепло тут же разлилось по венам, немного притупляя тревогу. — Признаться, в детстве, лет в семь, я представляла себя Министром магии, — я криво усмехнулась. — Думала: «Вот вырасту, издам указ, чтобы всем выдавали бесплатное шоколадное мороженое по пятницам». Глупо. Я никогда всерьёз не думала о будущем, а сейчас… — я обвела рукой комнату, — сейчас это вообще кажется бесполезным. Мы сидим здесь, выбираем профессии, а где-то там, за стенами, Тёмный Лорд набирает силу. Люди исчезают. Атмосфера накаляется. Когда-нибудь начнется война. Официально. И кому тогда будут нужны мои знания о древних рунах или умение трансфигурировать ежа в подушечку для иголок? Я опустошила стакан одним глотком и с стуком поставила его на стол. — Мне кажется, я бездарность. Просто середнячок с громкой фамилией и неправильным факультетом. Тишина повисла в комнате. Было слышно лишь потрескивание камина. — Это не так, — голос Драко прозвучал неожиданно жёстко. Я подняла голову. Малфой сидел прямо, его бледное лицо было серьёзным, привычная ухмылка исчезла. — Уизли, ты настолько слепая или прикидываешься, чтобы мы тебя пожалели? — он прищурился. — Ты вторая по успеваемости после Грейнджер на нашем курсе. И давай честно, твоя подруга берет зубрёжкой и отсутствием личной жизни, а ты — мозгами. У тебя интуитивное понимание магии. Он подался вперед, опираясь локтями о колени. — У тебя потрясающие организаторские способности. Как староста ты преуспела — ты единственная, кого боятся даже семикурсники, когда ты начинаешь отчитывать их за грязь в гостиной. И, ради Мерлина, профессор Бабблинг постоянно тебя нахваливает за неординарный подход к Древним рунам. Ты переводишь тексты, над которыми другие бьются неделями, за пару часов. У тебя есть все шансы стать кем угодно. Хоть Министром, хоть главой Отдела Тайн. — На крайний случай, если война все испортит или тебе надоест работать на взрослого дядю, — лениво протянул Тео, откидываясь назад и закидывая руки за голову, — мы с Драко просто купим тебе какой-нибудь бизнес. Книжную лавку? Аптеку? Будешь сидеть там, командовать эльфами и пить чай. Нотт нагло подмигнул мне, и я не сдержалась — фыркнула. Это было так типично для них. Проблемы решаются либо связями, либо золотом. — Мне не нужны ваши деньги, — цокнула я, чувствуя, как на губах сама собой появляется улыбка. — Вы не понимаете. Дело не в комфорте. И не в золоте, хотя, видит Мерлин, лишние галлеоны Уизли не помешали бы. Я встала и снова подошла к окну. Солнце почти село, окрашивая море в цвет тёмного вина. — Я хочу приносить людям пользу, понимаете? Но не так, как авроры — отлавливая злодеев. И не так, как целители — латая раны. Я хочу… глобального. Я хочу ходить на любимую работу, где каждый день — это вызов моему интеллекту, а не моей совести. Я хочу открывать что-то новое. Расшифровывать забытые заклинания, создавать новые рунические цепочки, которые сделают защиту домов непробиваемой. Или изобрести зелье, которое действительно лечит ликантропию, а не просто подавляет её. Я повернулась к ним, чувствуя, как глаза загораются тем огнём, который шляпа разглядела во мне пять лет назад. — Я хочу жить не зря. Чтобы потом, лет через сто, школьники в Хогвартсе открывали учебник, видели фамилию «Уизли» и знали, что это не про бедность или Предательство крови, а про величие. Я хочу, чтобы они учились по моим книгам и благодарили меня за то, что я сделала магию понятнее. Драко медленно покрутил стакан в руке, глядя на меня с новым выражением — смесью уважения и чего-то похожего на гордость. — Амбициозно, — произнес он. — Очень по-слизерински, Ракель. Наследие. Бессмертие через знания. — Ну вот, — Теодор поднял свой стакан в своеобразном тосте. — А говорила, что не знаешь, чего хочешь. Похоже, тебе прямая дорога в Отдел Тайн или в независимые исследователи. Снейпу это понравится. Он любит, когда у людей есть мозги. — Только не говори ему про учебники, — усмехнулся Драко. — Он до сих пор считает, что лучший учебник — это доска, исписанная его почерком. Я рассмеялась, и тяжесть, давившая на плечи весь день, наконец отступила. Война была где-то там, за горизонтом. Экзамены были пугающими, но преодолимыми. А здесь, в Выручай-комнате, с двумя заносчивыми, но верными парнями, будущее уже не казалось таким беспросветным. — Ладно, — выдохнула я, возвращаясь в кресло. — Отдел Тайн так Отдел Тайн. Но если я стану Невыразимцем, обещаю: я буду первым Невыразимцем, который будет носить стильные мантии, а не эти балахоны. — За это мы и выпьем, — кивнул Тео, наполняя мой стакан. — А кем хотите быть вы? — протянула я, лукаво прищурившись и глядя на них сквозь стекло своего стакана. — Ну, помимо семейного дела и накопления золота в хранилищах, которого хватит на шикарную жизнь вашим внукам в десятом поколении. Теодор лениво усмехнулся, его глаза блеснули каким-то холодным, расчётливым огоньком. Он откинулся глубже в кресло, словно уже сидел в кожаном кресле министерского кабинета, а не на мешке с бобами. — Я с детства хочу работать в Министерстве, — пожал плечами он, говоря это так буднично, будто сообщал о погоде. — Но не в качестве рядового сотрудника, перекладывающего бумажки в Отделе магического транспорта. Я вижу себя Главой Отдела. А со временем, возможно, и выше. Политика — моё, без сомнений. — Какого отдела? — уточнила я. — Регулирования магических популяций? Будешь выселять гоблинов? — Международное магическое сотрудничество, — поправил Тео. — Или Отдел магического правопорядка. Мне нравится сама суть власти: не кричащая сила, как Авада, а тихая, но непреложная сила закона. Законы — это паутина, Ракель. И я хочу быть пауком, а не мухой. К тому же, кто-то должен исправлять то бардак, который устроил Фадж. Стране нужен серый кардинал, а не клоун в котелке. Я уважительно кивнула. В этом был весь Нотт. — А ты, Драко? — я повернулась к блондину. — Планируешь профессионально дегустировать вино в мэноре или станешь моделью для мантий мадам Малкин? Малфой фыркнул, но ответил не сразу. Он смотрел в пустоту, и на мгновение его лицо потеряло привычную маску высокомерия, став почти уязвимым. — Я хочу быть аврором, — буркнул он, наконец, словно признаваясь в чем-то постыдном. Я поперхнулась воздухом, а Теодор удивленно приподнял бровь. — Ты? Аврором? — переспросила я, едва сдерживая смех. — Драко, авроры ловят тёмных магов. Твой отец… скажем так, не оценит иронии. Это всё равно что лиса, мечтающая стать начальником курятника. Драко резко выпрямился, его щеки слегка порозовели. — Я же сказал: хочу быть аврором, но не мальчиком на побегушках, — огрызнулся он, и в голосе зазвенели стальные нотки. — Я не собираюсь патрулировать Лютный переулок в дождь или писать рапорты о взорвавшихся унитазах. Я хочу возглавлять рейды. Быть элитой. Теми, кто наводит порядок. Он сжал стакан так, что побелели костяшки пальцев. — У меня лучшие оценки по Зельям и ЗоТИ, не считая тебя и Грейнджер. Я отличный дуэлянт. Почему Поттеру можно мечтать об этом, а мне нет? Только потому, что Поттер — Избранный, а моя фамилия Малфой? Я хочу доказать, что способен на большее, чем просто тратить отцовское состояние. Я хочу, чтобы меня боялись и уважали за мои заслуги, а не за деньги Люциуса. В комнате повисла тишина. За этим всплеском амбиций скрывалось что-то ещё — отчаянное желание контроля над собственной жизнью, которой у него становилось всё меньше с каждым днем. Быть аврором — значит быть на стороне закона, быть охотником. Но мы все знали, какая тень нависла над Малфой-мэнором. — Охотник на тёмных магов Малфой, — задумчиво произнес Теодор, разряжая обстановку. — Звучит как название дешёвого бульварного романа. Но, должен признать, форма тебе пойдет. Красный с золотым, конечно, не твои цвета, но темно-бордовые мантии аврората… вполне. — Заткнись, Тео, — беззлобно бросил Драко, но плечи его расслабились. — Я буду лучшим аврором, которого видело это Министерство. Я буду ловить преступников с таким стилем, что Поттер удавится от зависти на своей метле. — Ну, если ты будешь арестовывать их с выражением лица «мой отец узнает об этом», преступники будут сдаваться добровольно, лишь бы не слушать нытье, — подмигнула я. Драко закатил глаза, но уголок его губ дрогнул в улыбке. Мы чокнулись стаканами — будущий серый кардинал, будущий аристократ-полицейский и я, амбициозная исследовательница тайн. Три слизеринца с мечтами, которые казались такими яркими здесь, в безопасности Выручай-комнаты, и такими хрупкими перед лицом того, что ждало нас снаружи. — Всё это звучит как великолепный план по захвату вселенной, — я перестала улыбаться и опустила взгляд на пляшущие языки пламени в камине. Веселье медленно испарялось, уступая место холодной реальности, которая ждала нас за дверями этой комнаты. — Но вы забываете о… нюансах. Крошечных таких нюансах. Размером с Тёмного Лорда и вековые предрассудки ваших благородных семейств. Они не дадут нам просто сидеть в креслах и управлять миром. Нас раздавят, как только мы выйдем из тени. Я почувствовала, как мешок прогнулся — Теодор пересел ближе, нарушая мое личное пространство с той уверенностью, которая всегда меня в нём восхищала и немного пугала. Драко тоже подался вперед, опираясь локтями на колени, и теперь я оказалась в кольце их внимательных, серьёзных взглядов. — Ракель… — голос Тео стал тихим, обволакивающим, словно густой туман, заполняющий низину. Он подался вперёд, и тени от огня в камине сделали его черты еще более острыми, хищными. — Ты правда думаешь, что мы идиоты? Что мы слепые котята, которых выбросили в бушующее море? Он усмехнулся, но в этой улыбке не было веселья — только холод. — Мы прекрасно видим расстановку фигур на доске. Каждую пешку, каждого слона, каждого чертового короля. Лорд, Пожиратели, безумные идеи наших отцов о чистоте крови, от которых за версту несет нафталином и гнилью — это всё задачи. Просто задачи. Сложные, грязные, требующие отсутствия брезгливости, но… решаемые. — Мы разберемся с этим, — жёстко отрезал Драко. Он сидел напряженный, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть и хлестнуть любого, кто окажется рядом. В его глазах я искала хотя бы тень страха, но нашла там лишь ледяное, граничащее с безумием упрямство. — С Лордом. С этим прогнившим насквозь обществом. С продажными тварями из «Ежедневного пророка». Если понадобится, я куплю это чёртово общество с потрохами. Куплю их долги, их секреты, их будущее. А Тео… Драко кивнул на друга, и в этом жесте было столько безоговорочного доверия, что у меня перехватило дыхание. — …А Тео перепишет законы так, что любой, кто косо на нас посмотрит, окажется в Азкабане еще до того, как успеет моргнуть. Формулировку мы подберем. «Нарушение общественного порядка», «угроза национальной безопасности» или просто «неудачный цвет мантии». Какая разница? — Но семьи… — начала было я, но Теодор пренебрежительно махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Семьи? Отцы стареют, Ракель. Они застряли в прошлом. Их власть держится на страхе, на запугивании, на театральных масках и пытках. Это неэффективно. Наша власть будет держаться на расчёте, экономике и грубой, но умной силе. Мы — новое поколение. Мы злее, потому что нам пришлось выживать среди монстров. Мы умнее, потому что видели их ошибки. И, честно говоря, мы куда менее фанатичны. Нам не нужна идеология, нам нужен результат. Малфой медленно протянул руку. Его ладонь накрыла мою, прижимая к поверхности стола. Пальцы были горячими, почти обжигающими, и на этом контрасте серебряное кольцо с фамильным гербом мазнуло по коже неприятным, отрезвляющим холодом. — Нам плевать на весь этот цирк снаружи, — произнес он низким, вибрирующим голосом, глядя мне прямо в глаза, словно пытаясь проникнуть в самые мысли без всякой легилименции. — Пусть мир хоть сгорит синим пламенем. Пусть Министерство рухнет, а Хогвартс уйдет под воду. Единственное, что имеет значение, единственная переменная в этом уравнении, без которой всё это превращается в ноль, в бессмыслицу — это ты. Я замерла, боясь вдохнуть, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле. Теодор, не разрывая зрительного контакта, накрыл нашу с Драко руку своей, замыкая цепь. Теперь я была в ловушке их касаний, их взглядов, их общей одержимости. — Нам нужна не власть ради власти, — продолжил Нотт. Его обычная циничная усмешка, которой он отгораживался от мира, исчезла без следа. Сейчас передо мной сидел не школьный интриган, а молодой мужчина, который точно знал цену своим желаниям. — Нам нужно знать, что когда мы вернемся домой — после грязных рейдов, скучных заседаний Визенгамота или кровавых битв, — там будешь ты. Что ты на нашей стороне. Не как временный союзник, с которым выгодно, не как партнер по зельям, которого ценят за ум, а как… наша. Целиком. — Просто скажи, что нуждаешься в нас, — на выдохе произнес Драко. В этот момент маска аристократического высокомерия треснула, и он показался мне таким юным, таким отчаянным и уязвимым. — И мы перегрызем глотку любому. Лорду, Дамблдору, самому Мерлину, если он решит восстать из мертвых и встать у нас на пути. Нам просто нужен маяк, Ракель. Ориентир. Потому что без тебя мы — просто два амбициозных, сломленных придурка, которые рано или поздно свернут себе шею в погоне за величием, которое им на самом деле не нужно. В тишине Выручай-комнаты треск поленьев казался оглушительным, как выстрелы. Тени плясали на стенах, создавая иллюзию, что мы одни во всей Вселенной. Два будущих хозяина жизни, два наследника древнейших родов смотрели на меня так, словно я была не просто девушкой с факультета, а их единственным якорем, что удерживал их истерзанные души от окончательного распада и падения в бездну. Я смотрела на их переплетенные с моими пальцы. На решимость в глазах Теодора. На мольбу в глазах Драко. Понимала, что пути назад нет. Что я уже давно шагнула в эту пропасть вместе с ними. — Ну, раз уж вы планируете перегрызать глотки самому Мерлину… — я сглотнула тяжелый комок в горле и слабо, немного криво улыбнулась. Мои пальцы дрогнули, но тут же крепче сжали их ладони. — Придется мне быть рядом, чтобы вовремя накладывать на вас исцеляющие чары и вытаскивать из того дерьма, в которое вы обязательно влезете. И да… я вас… ну, короче, вы мне нравитесь. Сильно. Куда ж я денусь от таких проблемных аристократов? Напряжение, висевшее в воздухе тяжелой грозовой тучей, мгновенно спало. Драко победно ухмыльнулся — так он улыбался только тогда, когда ловил снитч у самого носа Поттера. В его позе появилась прежняя расслабленная грация. Теодор же удовлетворенно кивнул, словно только что закрыл сложнейшую сделку в истории Гринготтса, получив все дивиденды сразу. — Вот и отлично, — Нотт снова откинулся на спинку кресла, возвращая на лицо привычную маску ленивого безразличия и легкой скуки. — Вопрос с мотивацией решен, кризис миновал. А теперь, Драко, налей ещё. Нам нужно обсудить детали. Как именно мы будем захватывать Министерство, чтобы Ракель не скучала в ожидании нас с работы. У меня есть пара идей насчет Отдела Тайн…

***

Сырой ветер с Чёрного озера пробирался под мантию, заставляя ежиться, но я даже не пыталась согреться заклинанием. Холод отрезвлял. Он помогал держать мысли в порядке, что было жизненно необходимо, когда ты — Уизли на факультете Слизерин. Каждый день — это хождение по лезвию ножа: дома ты «предательница» с неправильным цветом галстука, а в гостиной — «нищая», которую терпят только из-за острого языка и полезных связей. Я перевела взгляд на Гарри. Поттер выглядел так, будто его только что пережевала Гремучая Ива и выплюнула прямо на этот берег. Взъерошенный, с покрасневшими глазами, он нервно теребил край мантии. Золотой мальчик Гриффиндора, Избранный, герой… Сейчас он напоминал потерянного ребёнка, чей мир рухнул из-за одной старой, пыльной тайны. — Значит, ты хочешь сказать, что твой отец со своей компанией издевался над Снейпом? — медленно произнесла я, пробуя слова на вкус. Они горчили. Я провела рукой по лицу, откидываясь на шершавый ствол дуба. — Они его травили, вешали вверх тормашками и назвали Нюниусом? А твоя мама ненавидела твоего отца, так? Мы с Гарри отдыхали во время большой перемены. Точнее, я планировала заняться своими обязанностями старосты — нужно было отчитать пару первокурсников за попытку протащить навозные бомбы в подземелья, — но Поттер перехватил меня у выхода из замка. Он выглядел настолько отчаянным, что я, мысленно прокляв свою мягкотелость (абсолютно не слизеринскую черту, доставшуюся от мамы), согласилась на эту беседу по душам. — Я сам не могу поверить в это, — голос Гарри дрогнул. Он смотрел на серую рябь воды, словно надеясь увидеть там другое отражение прошлого. — Если бы не воспоминание Снейпа, которое я увидел у него в голове, то никогда бы не узнал, что когда он называл моего отца позером и нахальным придурком, то имел полное право, ведь это абсолютный факт. Он замолчал, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Я наблюдала за ним, чувствуя странную смесь жалости и злорадства. Не злорадства над Гарри, нет. А над всем этим лицемерным гриффиндорским пафосом. Сколько раз я слышала от Билла, от Близнецов, от родителей, какие благородные львы, какие они честные и смелые. А мы, змеи — подлые и жестокие. И вот, пожалуйста. Джеймс Поттер, икона света, оказался обыкновенным школьным задирой. — Но почему? — выдохнула я, поворачиваясь к другу. В его зелёных глазах плескалась боль разрушенного идола. — Почему твой отец так ненавидел его? — В воспоминании они с Сириусом набросились на него, потому что Блэку стало скучно, — глухо ответил он, пиная носком ботинка мелкий камень. Камень булькнул и исчез в мутной воде. — Папу волновал сам факт существования Снейпа. Он просто… был, и этого было достаточно, чтобы унизить его перед всей школой. Я хмыкнула, скрестив руки на груди. Зелёный шарф с серебряной вышивкой кольнул шею. — Это отвратительно. Извини, Гарри, но твой отец мудак. Поттер вздрогнул, словно от пощечины, но не возразил. Он ждал правды, а не утешений. Утешения — это к Гермионе с её логикой или к Невиллу с его жалостью ко всему существующему. Я же, как истинная слизеринка, предлагала горькую, но чистую истину. — Чтобы между ними не происходило, травля другого непростительна, — жёстко продолжила я. — Ты ведь и сам знаешь, каково это, благодаря Дадли. Гарри издал звук, похожий на скрежет ржавой петли — короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья. Он смотрел не на меня, а куда-то сквозь пространство, словно прокручивая перед глазами одну и ту же сцену. — Знаю. Ирония судьбы, да? — он дёрнул уголком рта. — Всю жизнь я слушал, какой мой отец был великий. А по факту… Мой папа был таким же, как Дадли. Только вместо боксёрской груши у него была волшебная палочка, а вместо банды тупоголовых прихлебателей — куча фанатов, готовых ловить каждое его слово. Поттер с силой сжал пальцами край своей мантии, комкая ткань. — Сириус, Люпин… они все смеялись. Сириус вообще выглядел так, будто это лучшее шоу в его жизни. А Римус… — Гарри запнулся, и в его голосе прорезалось острое разочарование, граничащее с предательством. — Люпин, конечно, молчал. Он не выкрикивал заклинаний, не смеялся громко. Но он и не остановил их. Он, чёрт возьми, староста! А Люпин просто уткнулся в книгу, делая вид, что ничего не происходит, пока его друзья унижали человека. Я фыркнула, поправляя выбившийся из-под шарфа локон. Ветер усилился, но мне даже нравилось, как он кусает щёки. — Молчаливое согласие — это тоже соучастие, Поттер, — отрезала я, чеканя каждое слово. — Иногда даже худшее, чем прямая агрессия. Потому что тот, кто молчит, даёт разрешение. Знаешь, в Слизерине тоже есть иерархия. Жёсткая, порой жестокая, как стая голодных гиппогрифов. Но у нас это, по крайней мере, честно. Я повернулась к нему всем корпусом, заглядывая в его потерянные глаза за стёклами очков. — Мы не прикрываемся «благородством», «рыцарством» и прочей золотисто-красной мишурой. Если Драко ведёт себя как идиот, он прекрасно знает, что ведёт себя как высокомерный, напыщенный идиот, потому что искренне считает себя лучше других по праву крови и банковского счёта. Он не строит из себя героя. А твой отец… — я сделала паузу, подбирая слова пожестче. — Он считал себя «хорошим парнем», делая гадости. Он верил, что его статус гриффиндорца даёт ему моральное право издеваться над теми, кто ему не нравится. Это лицемерие хуже всего. Это гниль, завёрнутая в фантик от конфеты. Мы сидели плечом к плечу. Гриффиндор и Слизерин. Избранный Мальчик и Предательница Крови, позорящая «чистый» факультет своей фамилией. Если бы Колин Криви сейчас выскочил из кустов с камерой, у него случился бы инфаркт от когнитивного диссонанса. — Я всегда думал, что Снейп ненавидит меня просто так, — тихо сказал Гарри, глядя на свинцовые воды озера. — Думал, это просто его натура. Потому что он злобный Пожиратель Смерти, помешанный на Тёмных искусствах. А оказывается… он видит во мне его. Того, кто подвесил его вверх ногами, заставил давиться мыльной пеной и снял с него штаны на глазах у всей школы. На глазах у Лили. Гарри закрыл лицо руками. — Мерлин, Ракель, он же просто защищался, а они напали вчетвером на одного. Это так… жалко. — И это его не оправдывает, — твёрдо сказала я, толкнув его локтем, чтобы он не провалился окончательно в пучину самобичевания. — Снейп — взрослый мужик, Гарри. Ему за тридцать. Он педагог, хоть и паршивый. Срывать злость на ребёнке за грехи его отца, умершего пятнадцать лет назад — это мелочно, непрофессионально и, честно говоря, жалко. Он тоже тот ещё фрукт, этот наш декан. Но теперь, по крайней мере, пазл сложился. У ненависти есть корень, и он гнилой, но хотя бы понятный. Поттер отнял руки от лица. В его зелёных глазах плескался не просто стыд — там был настоящий, липкий страх. — Я не хочу быть таким, как он, Ракель, — признался он шепотом, словно доверял мне государственную тайну. — Все говорят, что я копия отца. Сириус, Люпин, Дамблдор… «У тебя глаза матери, Гарри, но лицо, волосы, характер Джеймса». Вдруг во мне тоже сидит это? Это желание унижать, быть в центре внимания любой ценой? Вдруг я просто… пока не проявил себя? Я внимательно посмотрела на него. На знаменитый шрам-молнию, который он вечно пытался спрятать под непослушной челкой. На его дешёвые очки, дужка которых когда-то была перемотана скотчем, пока Гермиона не починила их. На его мантию, которая всегда казалась чуть великоватой, словно он привык сжиматься, чтобы занимать меньше места. — Ты — не твой отец, Гарри. И никогда им не будешь. Мой голос звучал уверенно, без тени сомнения, и это заставило его замереть. — Послушай меня. Ты вырос в чулане под лестницей, донашивая обноски кузена, а не в родовом поместье, где эльфы полировали твои ботинки, а родители дули тебе в задницу и называли принцем. Джеймс Поттер не знал слова «нет». Он был золотым мальчиком с рождения, купался в любви и достатке. Отсюда и эта наглость — он не верил, что мир может его ударить. Я наклонилась ближе, глядя ему прямо в глаза. — Ты знаешь цену боли. Ты знаешь, каково быть слабым, голодным и одиноким. Ты знаешь, каково это, когда на тебя охотятся с самого рождения. Джеймс Поттер этого не знал. А ты… ты стал героем вопреки, а не благодаря. Твоя доброта — это твой выбор, а не врожденная опция привилегированного ребёнка. Чтобы сбить пафос, я толкнула его плечом — легко, по-дружески, чуть не завалив на бок. — И потом, подумай логически. Ты сидишь под деревом и изливаешь душу слизеринке из семьи Уизли. Твой отец, скорее всего, проклял бы меня на месте просто за цвет галстука, а потом посмеялся бы над тем, что у моей семьи денег меньше, чем у него в кармане мантии. Он бы не стал меня слушать. А ты сидишь здесь и спрашиваешь моего мнения. Это уже делает тебя лучше. Гарри моргнул. Уголки его губ дрогнули, и он слабо, но искренне улыбнулся. Впервые за весь наш разговор эта улыбка коснулась его глаз, разгоняя в них мрак. — Ты права, — выдохнул он. — Он бы точно не понял, что ты тут делаешь. Но мама бы сказала спасибо тебе за то, что ты рядом. — Люди не делятся на хороших Пожирателей и плохих Поттеров, — философски заметила я, переводя взгляд на озеро. Поверхность воды вспенилась — Гигантский кальмар лениво поднял огромное щупальце, поприветствовал хмурое небо и с громким всплеском ушел на глубину. — Мир серый, Гарри. Грязный, сложный и серый. И в этом его извращенная прелесть. Я начала загибать пальцы: — Смотри. Твой отец был героем войны, который спас жизнь многим в итоге, но в школе был самовлюблённым придурком. Снейп — герой, шпионящий во время Первой магической для Дамблдора под носом у Того-Самого, рискующий жизнью каждый день, но при этом он мстительная сволочь, травящая детей на уроках. Прими это. Идеальных людей нет, они существуют только в плохих романах Локхарта. Даже Дамблдор наверняка хранит в шкафу пару скелетов, которые по ночам танцуют чечётку и курят трубку. Гарри рассмеялся — уже нормально, без истерических ноток. Плечи его расслабились, словно с них сняли тяжеленный мешок с гиппогрифовым кормом. — Спасибо, Ракель. Честно. Ты умеешь успокаивать. Своим особым, извращённым слизеринским способом. Вроде и грязью всех полила, а на душе легче стало. — Обращайся, Поттер. Я беру плату сладостями, — я оттолкнулась от дерева, поднимаясь на ноги, и принялась энергично отряхивать мантию от травы и прилипших сухих листьев. — С тебя коробка шоколадных лягушек. А лучше две — за моральный ущерб от созерцания твоей кислой мины. Я поправила сумку на плече и бросила взгляд на замок. — А теперь мне пора. Если я сейчас не пойду в подземелья и не наору на первокурсников, мой авторитет рухнет. И тогда Малфой снова начнет читать лекции в гостиной о том, как правильно держать факультет в страхе и благоговении. А я этого нытья просто не вынесу. Не дожидаясь ответа, я развернулась и зашагала в сторону замка, чувствуя спиной благодарный, потеплевший взгляд Гарри. Быть психотерапевтом для Избранного — утомительная работа, но кто-то же должен объяснять гриффиндорцам, как устроен этот сложный, серый мир.