V. Интерлюдия

POV: Теодор Нотт

Серый хлопьевидный пепел, сорвавшийся с тлеющего кончика сигареты, на долю секунды завис в воздухе, словно раздумывая, стоит ли ему покидать этот бренный мир. Вечерний ветер, гуляющий на вершине Астрономической башни, решил за него: подхватил серую крошку и швырнул вниз. Я перегнулся через парапет, наблюдая за этим крошечным пике с какой-то отстранённой, почти лабораторной заинтересованностью. Падать — это, по сути, самое простое занятие во Вселенной. Гравитация — чертовски услужливая стерва, она делает всю грязную работу за тебя. Тебе даже не нужно стараться; просто расслабься, и физика размажет тебя по брусчатке. А вот удержаться на краю, когда каждый мускул вопит от напряжения, а реальность пытается столкнуть тебя в бездну — вот где начинается настоящее дерьмо. Вот где требуется характер. Майский закат догорал, окрашивая небосвод в те специфические оттенки, которые какой-нибудь сентиментальный поэт-первокурсник с Пуффендуя назвал бы «кровавыми» или «пламенными», посвящая стихи даме сердца. Я же, глядя на этот багрово-синий градиент, видел только цвет свежего синяка. Того мерзкого, который уже перецвёл из благородного фиолетового в болезненный грязно-рыжий. Солнце, раздувшееся, словно перезрелый апельсин, медленно тонуло за горизонтом, будто кто-то топил его в озере, поджигая напоследок макушки деревьев Запретного леса. Красиво? Возможно, если смотреть на это с открытки. Но когда твои пальцы дрожат так, что попасть фильтром в губы удаётся только с третьей попытки, высокая эстетика как-то отходит на второй план, уступая место банальному желанию не выблевать обед. Я глубоко, жадно затянулся, позволяя едкому, табаку обжечь лёгкие. Горло саднило, но это была правильная боль — понятная, контролируемая. Драко вечно морщит свой аристократический нос и ноет, что от меня разит как от портового грузчика из Лютного, но мне плевать. Глубоко и искренне. Никотин — это единственный поводок, который сейчас держит моих внутренних демонов и расшатанные нервы в узде, не давая им окончательно развязаться, как шнуркам на старых, стоптанных ботинках. Сюрреализм ситуации зашкаливал. Всего час назад я стоял в совершенно другом месте, и декорации там были куда менее романтичными. Это дрянное утро началось не с кофе и не с солнечного луча, а с записки. Никаких сов, никакого стука клювом в стекло. Она просто материализовалась на моей подушке, пока я спал — маленькое вторжение в личное пространство. Короткая, лаконичная, написанная тем острым, угловатым почерком, который я научился ненавидеть и бояться раньше, чем выучил алфавит. Буквы словно прорезали пергамент насквозь. «Жду. Немедленно. Северус предупреждён». Корвус Нотт никогда не был фанатом эпистолярного жанра. Он не тратил чернила на такие глупости, как «с любовью», «привет» или банальное «пожалуйста». Зачем, если есть императив? Камин в кабинете Снейпа полыхнул ядовито-зелёным пламенем, приглашая в путешествие. Я шагнул в огонь, чувствуя привычный, выворачивающий внутренности рывок где-то в районе пупка. Секунда полной дезориентации, калейдоскоп каминных решёток, вращение мира вокруг своей оси, и вот Летучий Порох выплюнул меня на тот самый ковёр. Персидский. Антикварный. Ворс такой густой, что в нём можно спрятать труп карлика. Этот кусок ткани стоил больше, чем жизнь среднестатистического маггла, и, вероятно, больше, чем моя собственная в глазах моего отца. Поместье Ноттов. Добро пожаловать в ад, Теодор. Даже воздух здесь был другим. Не таким, как в школе или на улице. Он был застоявшимся, плотным, словно желе. Он был пропитан запахом дорогого воска, старой потрескавшейся кожи фолиантов и, кажется, едва уловимым ароматом тлена. Я ненавижу этот дом каждой клеточкой своего тела, каждым атомом, каждым своим вздохом. Это не дом. Это роскошный склеп, мавзолей, где живые вынуждены притворяться мёртвыми, чтобы не нарушать строгую симметрию интерьера. Здесь нельзя смеяться — эхо звучит зловеще. Здесь нельзя бегать — паркет не прощает шума. Особенно невыносимо, до зубовного скрежета, здесь стало в последние десять лет. С тех пор, как мама умерла. Официальная версия для «Ежедневного Пророка» и светских чаепитий гласила: «осложнения после родов, перетекшие в затяжную болезнь». Какая удобная, красивая трагедия, вызывающая вежливое сочувствие у дам в шляпках. Но я помню. Я помню её бледное, почти прозрачное лицо, сквозь кожу которого, казалось, можно было изучать анатомию черепа. Я помню тот липкий, животный страх, что жил в её глазах все пять лет, которые мне было отведено провести рядом с ней. Она боялась даже дышать слишком громко. Я почти уверен, что отец убил её. Нет, не Авадой — это слишком просто, слишком вульгарно и оставляет следы для мракоборцев. Лорд Нотт — эстет. Он просто довёл её. Методично, день за днём, высасывал из неё жизнь своим холодом, требованиями и презрением. Или, может быть, он просто «помог» какому-то жизненно важному зелью сработать не так, как нужно. Слегка изменил дозировку. Забыл подать вовремя. Она была слаба, слишком тиха, слишком «бесполезна» после того, как выполнила свою главную функцию — родила меня. Для Корвуса люди — это не живые существа с душой. Это активы в бухгалтерской книге рода. Если актив перестаёт приносить прибыль, ломается или требует слишком больших затрат на техобслуживание, от него избавляются. Списывают в утиль. Я был наследником, долгосрочной «инвестицией», проектом. А она — отработанным материалом, пустой оболочкой, которая только занимала место в семейном склепе. И он просто освободил пространство. Гостиная встретила меня плотным, почти осязаемым полумраком, который, казалось, можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла. Тяжёлые бархатные шторы цвета свернувшейся крови были наглухо задёрнуты, отсекая малейшие намёки на весну, пение птиц и прочую жизнерадостную чушь, царящую снаружи. Единственным источником света служил огромный камин, где лениво переваривались останки вековых дубов, да пара левитирующих свечей, истекающих воском, как грешники потом. Тени метались по углам, искажая лица предков на портретах. Впрочем, искажать там было особо нечего: все они, от прадеда Ричарда до троюродной тётки Вальбурги, смотрели на меня с одинаковым выражением брезгливого высокомерия, словно я был грязным пятном на их безупречной репутации. Гены — страшная сила, и, судя по всему, в роду Ноттов ген снобизма был доминантным. Отец стоял спиной ко мне, углубившись в изучение какого-то древнего фолианта на кованой подставке. Страницы книги напоминали человеческую кожу, но я старался об этом не думать. Я сделал шаг вперёд, машинально стряхивая с мантии каминную сажу — единственное напоминание о том, что я только что путешествовал через полстраны. — Отец, — сухо произнёс я. Это было не приветствие. Это была сухая констатация факта его биологического присутствия в пространстве. С тем же успехом я мог бы сказать «Стол» или «Стул». Он не обернулся сразу. О нет, Корвус Нотт был мастером дешёвых драматических эффектов. Он выдержал театральную паузу, достойную финала шекспировской трагедии, и только потом медленно, с тягучей грацией ядовитой гадюки, развернулся. Его лицо, похожее на высеченную из могильного мрамора маску, не выражало ничего. Абсолютно, стерильно ничего. И именно эта пустота пугала больше, чем любая гримаса ярости. Я открыл рот, собираясь вежливо поинтересоваться, какого дьявола меня выдернули из школы посреди семестра, но не успел издать ни звука. Его рука метнулась вверх. Движение было резким, отработанным годами тренировок на домашних эльфах и, вероятно, маме. — Круцио! Мир не просто пошатнулся — он взорвался сверхновой прямо у меня под веками. Это не стало неожиданностью. В благородном и древнем доме Ноттов понятия «воспитание» и «пытка» давно стали синонимами, прописанными в семейном кодексе. Но к боли нельзя привыкнуть до конца, как нельзя привыкнуть к тому, что тебя живьем едят муравьи. Ты можешь научиться её ожидать, можешь натренировать себя не умолять о пощаде, но ты не можешь убедить свои нервные окончания игнорировать тот факт, что их словно наматывают на ржавые, раскалённые гвозди. Я рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух, который вдруг стал густым и горячим. Казалось, кровь в венах мгновенно закипела, превращаясь в концентрированную кислоту. Кости словно дробили в гигантской промышленной мясорубке, а мышцы скручивало в морские узлы. В голове стоял оглушительный белый шум, перекрывающий даже треск дров в камине и шум собственной крови в ушах. Но я не закричал. Я закусил губу так сильно, что почувствовал резкий металлический привкус крови, вцепился побелевшими пальцами в густой ворс ковра, выдирая из него нитки, но не издал ни звука. Это была моя маленькая, жалкая победа. Мой личный бунт. Ещё в пять лет я усвоил главный урок домашней педагогики: крики только раззадоривают его. Они пахнут слабостью. А Корвус Нотт презирал слабость даже больше, чем грязнокровок или дешёвое вино. Секунды растянулись в часы, часы — в вечность. Когда он наконец соизволил опустить палочку, красная пелена заклятия схлынула, оставив после себя лишь фантомную дрожь и ощущение, что моё тело пропустили через пресс для утилизации автомобилей. Я сделал глубокий, жадный вдох, заставляя спазмированные лёгкие расправиться, и медленно, демонстративно медленно, начал подниматься. Ноги подгибались, напоминая желе, но я выпрямился, стряхнул невидимую пыль с колен (жест, который наверняка его взбесил) и посмотрел ему прямо в глаза — в эти две чёрные дыры. — За что? — прохрипел я. Голос подвёл, предательски сорвавшись на сип, но интонацию скучающего денди я удержал. — Если это твой своеобразный способ сказать «я скучал, сынок, давай обнимемся», то я тронут. Почти до слёз. Честно. — Не язви, Теодор, — грубо отрезал Корвус. Его голос напоминал скрежет могильных плит друг о друга. Он шагнул ближе, опираясь на свою чёрную трость с серебряным набалдашником в виде ворона. Хромота делала его движения рваными, хищными, как у подраненного, но всё ещё смертельно опасного зверя. — Неблагодарный мальчишка! Я столько сил вложил в тебя, такие надежды возлагал, столько галлеонов потратил на твоих учителей, а ты?! Как ты посмел опозорить наш род?! Я склонил голову набок, чувствуя, как в виске набатом пульсирует венка. — Если ты уточнишь, какой именно пункт из моего обширного резюме тебя не устроил, мне будет проще изобразить раскаяние. Список моих грехов велик, отец: я курю, слушаю маггловский рок, а ещё иногда забываю чистить зубы перед сном… А на прошлой неделе я даже не погладил свою мантию. Что именно вызвало твой праведный гнев сегодня? Корвус оказался рядом быстрее, чем я ожидал от хромого. Его рука, унизанная фамильными перстнями, метнулась вперёд. Удар был тяжёлым, наотмашь — классическая пощечина, но с утяжелением. Массивный перстень с гербом Ноттов — той птичкой, которой мы так гордимся — распорол кожу на моей скуле. Голова мотнулась в сторону, и я почувствовал, как тёплая, липкая струйка крови побежала по щеке, щекоча кожу. Боль была резкой, отрезвляющей, куда более реальной и приземленной, чем абстрактная магическая агония Круциатуса. Это была честная физическая боль. Автограф от любящего папочки. — Уизли, — выплюнул он эту фамилию так, словно у него во рту разорвался гнойник. Или как если бы он обнаружил таракана в своём винтажном коньяке пятидесятилетней выдержки. В комнате резко упала температура. Или это просто у меня внутри всё превратилось в лёд? Сердце, которое ещё секунду назад бешено колотилось от боли, вдруг решило взять тайм-аут. Оно пропустило удар, споткнулось о ребра и, кажется, забилось где-то в районе кадыка, перекрывая кислород. Он знает. Два коротких слова, обладающих разрушительной силой атомной бомбы. В голове, как в ускоренной магловской киноленте, пронеслись тысячи вариантов развития событий, и ни один из них не заканчивался хэппи-эндом. Что именно он знает? Видел ли нас кто-то? Может, Скитер и её гнусное перо? Или это просто школьные сплетни, долетевшие до его аристократических ушей? Но настоящий ужас, холодный и липкий, накатил следом. Если он знает про Ракель, знает ли он про… Мерлин великий. Если он узнает про Драко, это будет катастрофа не просто планетарного, а вселенского масштаба. Мой мозг, склонный к неуместной иронии даже в моменты смертельной опасности, тут же подкинул картинку: старый консерватор Корвус Нотт, узнав о «тройничке» сына, хватается за сердце и картинно падает замертво. Мой сын встречается с Уизли? Позор, пятно на репутации, Предательство крови. Мой сын встречается с Уизли и Малфоем одновременно? Это уже, блять, какой-то сюрреалистичный анекдот, за который не смеются, а убивают на месте. Любовный треугольник, где все углы острые и все направлены мне в горло. Я заставил себя сохранить маску абсолютного безразличия, хотя желудок скрутило так, будто я проглотил бладжера. — У нас договор с Гринграссами, — прошипел отец, нависая надо мной, как горгулья с собора Парижской Богоматери. Его бледные глаза горели тем фанатичным блеском, который обычно предвещал либо лекцию о чистоте крови, либо сеанс пыток. Часто — и то, и другое одновременно. — Брачный контракт подписан кровью, Теодор! А ты лезешь под юбку какой-то рыжей твари, пока твоя невеста старательно держит лицо и не даёт треснуть нашей репутации! Он расхаживал передо мной, припадая на больную ногу, и каждое слово вбивал, как гвоздь в крышку моего гроба. — Ты хоть своим скудным умом понимаешь, сколько усилий стоило мне договориться с лордом Гринграссом? Дафна — идеальная партия! Чистокровная, богатая, с родословной, которой позавидуют короли. Она — бриллиант! А ты променял её на… на этот мусор? На дочь Предателя крови, у которого даже нет приличной мантии?! — Не смей так говорить о Ракель, понял?! Слова вылетели из меня пушечным ядром, прежде чем инстинкт самосохранения успел нажать на тормоз. Весь мой напускной цинизм, вся защита, выстроенная годами, испарилась, сгорев в мгновенной вспышке ярости. Я мог терпеть боль — физическую боль я научился переносить ещё в детстве. Я мог терпеть унижения — они были частью меню в этом доме. Я мог терпеть его самого. Но стоять и слушать, как он поливает грязью единственного человека, который делает этот серый, прогнивший мир хоть немного цветным… Нет. У всего есть предел. Я сплюнул скопившуюся во рту кровь прямо на дорогой персидский ковёр. Густое багровое пятно медленно впитывалось в ворс, отлично гармонируя с замысловатым узором. Маленький акт вандализма. Мой личный флаг восстания. — Мне поебать, чего ты там хочешь, — тихо, но с такой пугающей отчётливостью произнёс я, глядя ему прямо в переносицу. — И на твои договоры мне плевать, и на твои амбиции. На Дафне я не женюсь. Она хорошая девушка, умная и красивая, и именно поэтому я не собираюсь обрекать её на жизнь со мной по твоему приказу. Я не стану портить ей жизнь. А Ракель… Ракель стоит сотни таких, как ты. Вместе с твоими титулами, золотом и гнилым снобизмом. Тишина, повисшая в комнате, была оглушительной. Лицо Корвуса медленно исказилось. Это можно было бы назвать улыбкой, если бы так не скалился череп, обтянутый пергаментной кожей. В его глазах не было ярости — о, если бы там была ярость, мне было бы проще. Там был холодный, математический расчёт палача, выбирающего топор потяжелее. Он медленно, почти любовно поднял палочку. — Ты не понял, Теодор, — его голос стал мягким, вкрадчивым, отчего мурашки побежали по спине стадом испуганных антилоп. — Это был не вопрос. И не предложение. Это был приказ. И ты научишься его выполнять, даже если мне придётся сломать тебя заново, косточка за косточкой. Я не для того ползаю на коленях перед Лордом, вымаливая дать шанс своему никчёмному сыну служить ему верой и правдой, чтобы ты яшкался с нашими врагами. Ты станешь тем, кем должен быть, или не станешь никем. Внутри меня что-то оборвалось. Страх исчез, уступив место какому-то безумному, пьянящему отчаянию. Я посмотрел на своего создателя, на этого человека, который называл себя моим отцом, и впервые за шестнадцать лет почувствовал себя свободным. Свободным сказать то, что думал. — Иди нахер, папочка! — выкрикнул я, вкладывая в эти слова всю ненависть, всю боль и всё презрение, накопившиеся за годы жизни в этом склепе. Кончик его палочки вспыхнул ослепительным, беспощадным светом. — Круцио! Боль перестала быть просто ощущением — она стала средой обитания. Это была не ослепительная вспышка, а абсолютная, всепоглощающая тьма, в которой нервные окончания вопили на ультразвуке. Казалось, будто тысячи раскалённых добела швейных игл решили одновременно устроить вечеринку в каждой моей поре, а кости, забыв, что они твердая материя, пытались исполнить пьяную джигу прямо внутри мяса. Мир схлопнулся. Осталась лишь одна пульсирующая точка агонии, в центре которой билось моё сознание. По сценарию Корвуса, сейчас я должен был валяться в ногах, пускать пузыри и молить о пощаде, признавая своё ничтожество. Но что-то пошло не по плану. Вместо жалкого воя из моего пересохшего горла вырвался странный, хриплый звук, похожий на то, как если бы кто-то пытался завести заржавевший мотор. Бульканье. Клёкот. А потом ещё раз. И ещё. Я смеялся. Сквозь кроваво-красную пелену, застилавшую глаза, я различал лицо отца. Оно плыло, как отражение в кривом зеркале, но даже так я видел: он в замешательстве. Он ждал сломленного щенка, а получил гиену под амфетаминами. — Слабовато… — просипел я, царапая ногтями паркет. Мышцы сводило такой судорогой, что казалось, они сейчас порвут кожу. Смех драл обожжённые лёгкие, выходил наружу вместе с кровавой пеной, но остановиться я не мог. — Это всё… всё, на что ты способен, старый импотент? Луч заклинания дрогнул. Корвус моргнул. Его глаза расширились — он явно не ожидал такой наглости от коврика для ног, в который, по его авторитетному мнению, я должен был превратиться ещё пять минут назад. — Ты даже пытать нормально разучился! — выплюнул я вместе со сгустком слюны. Адреналин бил в голову шампанским. — Посмотри на себя! У тебя же руки трясутся, папочка! Ты жалок. Ты просто высушенная мумия, которая полирует свой жезл, вспоминая былое величие, пока Тёмный Лорд использует тебя как подставку для своих змеиных тапочек! — Заткнись! — взревел он. В воздухе снова запахло озоном, давление магии усилилось, но я уже перешагнул тот порог, за которым боль имеет значение. Там, за гранью невыносимого, пытка становится просто скучной рутиной. — Давай, убей меня! — захохотал я, чувствуя, как по щекам катятся слёзы. Не от горя — от этой восхитительной, безумной истерики. — Убей единственного наследника! Давай! И твой драгоценный, древний, напыщенный род сдохнет вместе с тобой! Ты сгниёшь в этом огромном склепе совершенно один, в окружении своих пыльных предков на портретах, и даже стакан воды тебе подать будет некому, старый ты пердун! Внезапно давление исчезло, словно кто-то перерезал невидимый канат. Свет на кончике его палочки погас. Корвус пошатнулся, его левая рука метнулась к груди, вцепившись в дорогую ткань мантии. Лицо, ещё секунду назад багровое от праведного гнева, стремительно приобретало оттенок вчерашней овсянки. Он согнулся пополам, и тишину кабинета разорвал гулкий, влажный кашель. Звук был отвратительный — будто внутри него разваливался ржавый механизм, шестерёнки которого давно смазывали только желчью. На идеально отполированное красное дерево стола брызнула тёмная, густая кровь. Ещё один спазм скрутил его тело, и он тяжело навалился на столешницу, жадно, со свистом втягивая воздух в свои прогнившие лёгкие. Возраст и бесконечная злоба — дерьмовые союзники для сердечно-сосудистой системы, отец. Я лежал на полу ещё несколько секунд, давая своей нервной системе время понять, что её больше не жарят на электрическом стуле. Затем, кряхтя и охая, как столетний дед, перекатился на бок. Встал на четвереньки. Комната качалась, как палуба корабля в девятибалльный шторм, а пол норовил ударить по лицу, но я заставил себя подняться. Шаг. Ещё один. Ноги дрожали, колени были как желе, но ярость служила отличным ортопедическим корсетом. Я подошёл к нему вплотную. Сейчас, сгорбленный, харкающий кровью на свои бесценные бумаги, он казался меньше. Ничтожнее. Я слышал, как сипло, с хрипом вырывается дыхание из его груди, видел крупные капли холодного пота, выступившие на его высоком лысеющем лбу. — Ты закончил? — спросил я. Голос прозвучал пугающе вежливо, почти светски. Корвус попытался поднять на меня взгляд, полный мутной ненависти, но я перехватил инициативу. Я наклонился к самому его уху, так близко, что мог пересчитать лопнувшие капилляры в его белках и почувствовать запах железа в его дыхании. — А теперь послушай меня внимательно, отец, — процедил я, чеканя каждое слово, вбивая их, как гвозди, в его угасающее сознание. — Если ты… или твои дружки в масках… или хоть какая-то тварь по твоему приказу… Если хоть кто-то из вас попытается навредить Ракель. Или её семье. Или хотя бы косо посмотрит в сторону Норы. Я сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. Я видел, как в его глазах, сквозь пелену боли, начинает просачиваться страх. Настоящий, липкий, первобытный страх. Он вдруг осознал простую истину: загнанный в угол зверь кусает не просто больно. Он кусает насмерть. — Я лично перережу тебе глотку, — прошептал я, и этот шёпот был страшнее любого Круциатуса. — Не магией. Не Авадой. Руками. Я пойду на кухню, возьму самый тупой маггловский нож для разделки мяса и выпущу из тебя всю твою «благородную» кровь. До последней капли. И я буду стоять и смотреть, как ты дохнешь, захлёбываясь собственным величием. Я выпрямился, брезгливо оглядывая его сгорбленную фигуру, словно наступил на что-то липкое. — Не сомневайся, я это сделаю. Я ведь не какой-то там мягкотелый Предатель крови, о которых ты так любишь рассуждать. Я твой сын, Корвус. И я унаследовал от тебя самое главное — талант уничтожать всё, что стоит у меня на пути. Развернувшись на деревянных, негнущихся ногах, я побрёл к выходу. За спиной остался лишь сиплый кашель и тяжёлое молчание человека, который только что понял, какое чудовище он окончательно разбудил. …Ледяной ветер Астрономической башни не просто дул — он бил наотмашь, словно пытаясь дать пощёчину и привести в чувства. Я жадно глотал этот весенний воздух, пытаясь вытравить из лёгких спертый, тяжёлый дух гостиной. Там, внизу, воздух казался густым от старой магии, запаха крови и озона, сопровождающего тёмные проклятия. Здесь же, на вершине мира, было кристально чисто и пусто. Реальность возвращалась не плавно, а рывками, как плохо склеенная колдография. Холод древнего камня под пальцами казался единственной константой. Где-то далеко, словно в другой жизни, мерцали уютные, ничего не подозревающие огни Хогсмида. А вокруг стояла тишина — такая плотная и звенящая, что она давила на перепонки сильнее любого истошного крика, который я слышал сегодня вечером. Я опустил взгляд на свои руки. Огонёк сигареты плясал в темноте. Пальцы дрожали. Мелкая, противная дрожь, но не от страха перед родительским гневом. О, нет. Это выходил адреналин — дикая, первобытная энергия, которая всё ещё кипела в венах, ища выход. Тело было готово к драке, к бегству, к убийству — к чему угодно, кроме стояния на месте. Последняя затяжка была глубокой, до рези в груди. Едкий дым смешался с металлическим привкусом собственной крови во рту — кажется, я прикусил щеку, пока слушал его нотации. Я с наслаждением выдохнул серую струйку в ночь и с силой, почти с ненавистью, вдавил бычок в шершавую каменную кладку парапета. Красные искры брызнули, как миниатюрный фейерверк, и тут же умерли, обратившись в серый пепел. Символично. Ровно в такой же пепел только что рассыпалась моя почтительность сына. Губы сами собой скривились в жёсткую, неприятную усмешку. Я чувствовал, как кожа натягивается на скулах. Старик, должно быть, сейчас сидит там, в своем кресле, и думает, что я блефую. Что вся моя речь была просто истеричным всплеском забитого мальчишки, который перечитал маггловских триллеров. Старый, самовлюбленный идиот. Он годами, методично и жестоко, пытался выковать из меня идеальное оружие. Безжалостное, холодное, послушное. Но в своем величии он упустил одну крошечную, но фатальную деталь: у оружия нет лояльности. Меч не выбирает господина по зову крови. Он служит той руке, которая крепче сжимает рукоять. И рукоять теперь была в её ладонях. Я не врал ему. Каждое слово было правдой, чистой, как слеза единорога. Мысль о том, чтобы вогнать простой кухонный нож — даже не зачарованный кинжал, а обычный нож для разделки мяса — в горло Корвуса Нотта, больше не вызывала у меня ни священного ужаса, ни тошноты. Наоборот. В голове эта картина выглядела пугающе… логичной. Практичной. Это было бы так же просто, как вынести мусор после вечеринки или вырвать сорняк, который душит розы в саду. Если старик хоть пальцем пошевелит в сторону Ракель, я выпотрошу его без всякой магии. Без пафосных дуэлей, поклонов и выкрикивания заклинаний на латыни. Просто, грязно, по-маггловски и чертовски эффективно. Потому что Ракель… Мерлин, это совершенно другая категория. В этом проклятом мире, где всё прогнило насквозь, как старая половая тряпка, она оставалась единственным светлым пятном. Здесь верность покупается страхом или золотом, а брак и любовь — это просто пункты в удобном политическом контракте между чистокровными родами. Но она… она была моим персональным наркотиком. Моей навязчивой идеей. Моим безумием. Единственной причиной, почему я до сих пор не шагнул с этой самой башни вниз головой — просто от скуки и омерзения к окружающим. Никто не посмеет её тронуть. Мне плевать на титулы и силу. Тёмный Лорд со своими змеиными замашками? Дамблдор с его приторными лимонными дольками и манипуляциями? Мой драгоценный папочка с его вековыми традициями? Плевать. Любой, кто посмотрит на неё косо, лишится глаз. Любой, кто посмеет поднять на неё руку, лишится этой руки по самый локоть. И я даже не буду чувствовать вины. Я выпустил облако пара в воздух, ощущая, как внутри, вместо истерики, разливается ледяное, тёмное спокойствие. Это чувство было тяжёлым и приятным, как заряженный револьвер в кармане. Она принадлежит мне. Каждая её клеточка, каждый вздох, каждый испуганный взгляд, который она бросает по сторонам. Я заберу её целиком. Спрячу от всего мира, запру в подземелье, если придется, окружу стенами, но никому не отдам. Я хмыкнул, доставая новую сигарету из помятой пачки. Щелчок крышки прозвучал как взвод курка. Ну, никому, кроме Малфоя, разумеется. Драко — это исключение, подтверждающее правило. Мы с ним — две стороны одной фальшивой, испорченной монеты. Мы выросли в одних и тех же золотых клетках, нас ломали одни и те же люди. Мы делим всё: грехи, грязные тайны… и её. Эту сладкую ношу мы будем нести вдвоём. Это наш крест и наше спасение. А если кто-то попытается встать между нами тремя, влезть в этот странный, порочный круг — что ж, я надеюсь, они любят погорячее. Для них в аду уже забронированы VIP-места в первом ряду. Каждый шаг вниз по винтовой лестнице отдавался в висках глухим набатом. Это действительно напоминало погружение батискафа в Марианскую впадину: давление нарастало нелинейно, сжимая грудную клетку так, что рёбрам становилось тесно. Холодный, пронизывающий сквозняк верхних этажей, пахнущий озоном и дождем, постепенно сменялся густым, спертым теплом замка — запахом старого камня, факельной копоти и тысячи лет чужих секретов. Ноги несли меня сами, вбивая каблуки в истертые ступени. Я двигался на автопилоте, пока мозг, перегретый процессор, всё ещё пытался переварить остатки ярости после встречи с отцом. Эта ярость не исчезала бесследно; она мутировала, трансформируясь в тупое, ноющее, почти физическое желание. Мне нужно было заземление. Якорь. Срочно. Иначе я рисковал взорваться прямо посреди коридора, и тогда древние гобелены с единорогами и девами были бы забрызганы не просто грязью, а чистой, неконтролируемой магической нестабильностью. Я свернул за угол так резко, что едва не снес с постамента пустые рыцарские доспехи. Железяки, обычно любившие поскрипеть вслед студентам, при виде моего лица благоразумно втянули свои пустые животы и затихли, притворившись металлоломом. Я замер. Судьба, похоже, решила, что лимит дерьма на сегодня исчерпан, и с барского плеча подкинула подарок. По коридору, освещенному лишь тусклым мерцанием факелов, мне навстречу плыла… библиотека. Точнее, я предполагал, что за этой монументальной стопкой книг скрывается Ракель, но самой девушки было практически не видно. Грейнджер, увидев эту бумажную башню, вероятно, удавилась бы от профессиональной зависти или подала бы в суд за нарушение авторских прав на звание «главного книжного червя». Судя по толщине корешков и зловещему сиянию названий, Уизли решила не просто подготовиться к эссе, а ограбить Запретную секцию или, как минимум, построить из фолиантов баррикаду, чтобы отгородиться от идиотизма окружающего мира. — Тео? — раздался её голос из-за летающей крепости. Она, должно быть, узнала мои ботинки или просто почувствовала волну мрака, исходящую от меня. — Ты почему здесь? — в её тоне проскользнули нотки старосты. — Уже отбой, и если Филч увидит… Она не договорила. Мне было плевать на Филча с его облезлой кошкой, на комендантский час, на декреты Министерства и уж тем более на то, что «История проклятий эпохи Гоблинских восстаний» — это, вероятно, захватывающий триллер, который нельзя прерывать. В два широких шага я уничтожил разделяющее нас расстояние. Магия вокруг неё вибрировала — плотная, структурированная стена из усталости и предельной концентрации, удерживающая книги в воздухе. Но я прошел сквозь этот барьер, как раскаленный нож сквозь масло, даже не заметив сопротивления. Резким, небрежным движением руки я отмахнул левитируемую стопку в сторону. Книги, жалобно шелестнув страницами, пошатнулись в воздухе, накренились, как Пизанская башня, но не упали. У моей девочки всегда был дьявольски хороший контроль, даже когда её нагло прерывали посреди коридора. — Нотт, ты что творишь?! — возмущенно выдохнула она, наконец выглядывая из-за покосившейся бумажной стены. Её глаза были расширены от праведного гнева, губы приоткрыты, готовые выдать очередную нотацию о правилах поведения, а волосы слегка растрепались, выбившись из строгой прически. В полумраке коридора она выглядела такой живой, такой тёплой и настоящей на фоне того мертвенного, аристократического холода, которым меня обдало общение с отцом, что у меня перехватило дыхание. Она была реальностью, в которой я нуждался, чтобы не сойти с ума. Я не дал ей закончить мысль. Не дал даже вдохнуть для возмущения. Я схватил её за талию, рывком, почти грубо притягивая к себе так, что мы с глухим звуком столкнулись грудью. Книги качнулись ещё сильнее, но мне было всё равно. Накрыл её рот своим, заглушая все слова, которые она собиралась сказать. Это не было нежно. В этом поцелуе не было ничего от слащавых романтических баллад, которые так любят пуффендуйки. Это был чистый голод. Первобытный и эгоистичный. Я целовал её так, словно хотел выпить её дыхание, присвоить себе её возмущение, забрать её тепло, впитать её душу, чтобы заполнить пустоту внутри себя. Я хотел стереть со своего языка привкус пепла, старой крови и разочарования, заменив его её вкусом — резкой свежестью мяты и пыльным привкусом чернил. Ракель сначала опешила. Её тело напряглось, как струна. Она уперлась ладонями мне в грудь, пытаясь отстраниться, создать хоть дюйм пространства между нами, и промычала что-то гневное и нечленораздельное мне прямо в губы. Но этот звук лишь подстегнул меня. Он потонул в моём напоре. Я сжал её крепче, одной рукой зарываясь в густые волосы на затылке, жёстко фиксируя голову, меняя угол поцелуя на более глубокий, не давая ей ни единого шанса на побег или отступление. Моя. Эта мысль пульсировала в висках громче, чем собственное сердце. Единственная истина в этом лживом замке. Секунда сопротивления — и плотина рухнула. Я почувствовал, как напряжение покидает её тело. Её пальцы, которые только что пытались меня оттолкнуть, судорожно сжались на лацканах моей мантии, комкая дорогую ткань, и притянули меня ещё ближе, если это вообще было физически возможно. Она выдохнула, сдаваясь, приоткрывая губы, и ответила на поцелуй с той же отчаянной, скрытой страстью, которая сейчас сжигала меня изнутри. Где-то сбоку раздался глухой, тяжёлый стук — массивный том «Ядов и противоядий», устав бороться с гравитацией без магической поддержки хозяйки, всё-таки шлепнулся на каменный пол. Эхо разнеслось по коридору. Но ни я, ни она даже не вздрогнули. Пусть хоть весь этот чертов замок развалится на кирпичи, пусть рухнут башни и погаснут факелы — пока она в моих руках, остальной мир может катиться к чертям. Ракель всё-таки нашла точку опоры в этом хаосе тактильных ощущений. Её ладони, до этого блуждавшие где-то на границе растерянности и желания, твёрдо уперлись мне в грудь. Ткань мантии смялась под её пальцами, и она толкнула меня — не грубо, но с той решимостью, которая не допускает возражений. На этот раз — результативно. Уизли разорвала дистанцию, отступив на шаг назад, к холодной каменной стене, и теперь жадно хватала ртом воздух, словно только что вынырнула с опасной глубины, где давление грозило расплющить лёгкие. В дрожащем, неверном свете факелов, отбрасывающих длинные тени на каменную кладку, она выглядела восхитительно растрепанной катастрофой. И это зрелище стоило всех неприятностей дня. Её губы, обычно плотно сжатые в тонкую линию перфекционистки, не прощающей ошибок ни себе, ни другим, теперь припухли и вызывающе раскраснелись. Это было яркое, почти неприличное пятно на её бледном лице — неопровержимая улика, свидетельствующая о том, что хваленый самоконтроль старосты дал трещину. И виноват в этом был не только я. Впрочем, в её глазах уже начинал разгораться опасный огонь. Я видел его сотни раз: именно с таким выражением лица она обычно снимала баллы с Гриффиндора за нарушение тишины в библиотеке или отчитывала первокурсников за грязные ботинки. Это была гремучая смесь искреннего девичьего волнения и праведного возмущения человека, чей идеально распланированный график посмели нарушить самым наглым образом. — Нотт! — её голос дрогнул, предательски сорвавшись на хрипотцу, от которой у меня по спине пробежал приятный холодок. Но Ракель есть Ракель: секунда — и она взяла себя в руки, выпрямляя спину так, будто кто-то вставил ей вместо позвоночника стальной стержень. — Что, во имя Мерлина, это сейчас было? Она не просто смотрела на меня. Уизли сканировала. Её взгляд был цепким, анализирующим, почти хирургическим. Она искала на мне следы проклятий, запах огневиски, пятна чужой крови или, что было бы для неё, пожалуй, хуже всего — следы влияния Лорда. — Тебя не было на ужине, — начала она перечислять факты, загибая невидимые пальцы. Тон прокурора на суде Визенгамота. — Тебя не было в гостиной. Драко обронил, что ты ушел к декану ещё днем, сразу после завтрака. И с тех пор — тишина. Абсолютная, пугающая тишина. Она сделала паузу, требуя ответа, и в этой паузе звенело напряжение. — Где ты был весь вечер, Тео? — в её голосе прорезались нотки, которые она обычно прятала глубоко внутри: страх. — У тебя вид, будто ты только что вернулся с дуэли. Или с похорон. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, правильные и отвратительно точные. Она была слишком проницательной. Слишком умной для моего душевного спокойствия. Я смотрел на неё, чувствуя, как бешеная адреналиновая буря, бушевавшая в крови последние несколько часов, начинает утихать. Я загонял её обратно, за высокие крепостные стены своей привычной невозмутимости. Маска скучающего аристократа, треснувшая минуту назад под напором эмоций, медленно, со скрипом срасталась обратно, скрывая всё, что ей знать не полагалось. Отвечать словами я не стал. Любые слова сейчас прозвучали бы фальшиво, а врать ей мне не хотелось. Вместо этого я ленивым, отработанным годами движением выудил палочку из рукава мантии. Один короткий, почти небрежный взмах кистью. Никаких латинских формул, никаких пафосных выкриков. Чистая воля. Магия, послушная и тягучая, как патока, вырвалась наружу. Она мягко подхватила упавший на пол тяжелый том «Ядов и противоядий», отряхнула с кожаного переплета несуществующую пыль и аккуратно, с почти издевательской деликатностью водрузила его на вершину парящей в воздухе стопки. Остальные учебники и свитки пергамента, повинуясь безмолвному приказу, выстроились в идеальную геометрию, словно солдаты на параде перед генералом. Даже закладки, кажется, поправились сами собой, выравниваясь по линейке. Я шагнул к ней. Ракель дернулась было назад, инстинктивно пытаясь сохранить дистанцию, но отступать было некуда — позади была стена. Я не дал ей опомниться, мягко, но настойчиво перехватив её лицо ладонями. Мои большие пальцы прошлись по напряженным скулам, стирая тревогу, словно ластиком. — Ничего серьёзного, — солгал я, глядя ей прямо в глаза. На моих губах играла обезоруживающая улыбка — ленивая, чуть порочная, с лёгким налетом усталости. Та, которая обычно заставляла профессоров забывать о несданных эссе, а мадам Пинс — прощать просроченные книги. — Просто семейные дела, душа моя. Скука смертная. Пыльные разговоры о чистоте крови, старые долги и слишком много пафоса в одной комнате. Тебе бы не понравилось. Я наклонился ниже, перекрывая ей обзор и отрезая пути к отступлению. Оставил на её пострадавших, припухших губах совсем другой поцелуй — не тот жадный и требующий, что был минуту назад. Этот был невесомым, едва ощутимым, как касание крыла ночной бабочки. Это было извинение и обещание молчать одновременно. Способ закрыть тему без слов. — Не забивай свою прелестную рыжую головку такими пустяками, — прошептал я прямо ей в губы, чувствуя, как она замирает, забывая дышать. Гнев в её глазах сменялся растерянностью, и это была моя маленькая победа. — Тебе не идут морщины от беспокойства. Лучше подумай о том, как мы донесем эту левитирующую макулатуру до гостиной, пока Филч не решил, что мы крадем государственные тайны или планируем захват замка.