VI. Верни меня обратно

Магглы… Забавные они, правда? Для них смерть — это финальный аккорд, обрыв пленки в дешёвом кинотеатре. Экран гаснет, уставший киномеханик запирает будку и уходит домой к остывшему ужину, а в зале вспыхивает тот неприятный, казённый свет. Приходит уборщица, гремит ведром и начинает сметать с пола рассыпанный попкорн и пустые стаканы из-под колы. Для них смерть — это сугубо техническая неполадка. Биологический сбой. Остановка главного насоса, перегорание проводки в нейронной сети, «синий экран» в масштабе одной человеческой судьбы. Они до дрожи боятся этой черты, как дети боятся темной комнаты, потому что искренне верят: там, за титрами, только оглушающее, стерильное, абсолютное Ничто. Для нас, волшебников, всё обстоит, мягко говоря, иначе. Сложнее. И куда ироничнее. В нашем мире смерть — это не поломка механизма, а скорее утомительная бюрократическая процедура по смене места жительства. Это момент, когда душа — эта вполне осязаемая, капризная и пугающе могущественная субстанция — вдруг решает в одностороннем порядке расторгнуть договор долгосрочной аренды с телом. Начнём с фундаментального: волшебники не верят в душу, они знают, что она есть. Это не зыбкая философская концепция для диссертаций и не красивая метафора, которой утешают паству на воскресных проповедях. Это медицинский факт. Мы видели, как дементоры высасывают её, словно скользкую устрицу из раковины. Тело при этом остаётся: сердце качает кровь, легкие наполняются воздухом, глаза моргают… но это уже не человек. Это пустой сосуд, выпотрошенная кукла, забытая на полке. Мы знаем, что частичку себя можно законсервировать. Ох уж эта страсть чистокровных снобов к портретам! Они так любят увековечивать себя на холсте, вкладывая в масляные краски эхо своей личности. Но давайте будем честны: портрет — это не жизнь. Это очень качественный, магически продвинутый алгоритм. Портрет прадедушки Блэка может веками нудеть о чистоте крови и критиковать вашу осанку, но он не чувствует, не меняется и не живёт. Это всего лишь заезженная пластинка с набором фраз и привычек. Поэтому настоящая смерть для мага — это не выключение. Это трансфер. Возьмите Аваду. Магглы ищут причину смерти: тромб, разрыв, травма. Но Смертельное проклятие вежливо в своей жестокости. Оно не повреждает органы. Аввда не останавливает сердце скальпелем хирурга. Она просто грубо, без стука и предупреждения, вышибает душу из тела, словно пробку из перегретой бутылки шампанского. Тело падает на пол — целое, тёплое, здоровое. Оно могло бы прожить ещё лет сто, состариться, покрыться морщинами от смеха. Но… дома никого нет. Свет в окнах горит, чайник на плите свистит, а хозяин только что вышел через закрытое окно. Без парашюта. И вот тут у волшебников появляется то, чего фатально лишены магглы: Выбор. Когда умирает маггл, история заканчивается точкой. Когда умирает волшебник, он оказывается на вокзале. Или в гостиной. В некой промежуточной локации, сотканной из его ожиданий, — на перроне между «Был» и «Буду». И тут в игру вступают призраки. Вот где кроется главная, самая злая насмешка магической смерти. Магглы думают, что привидения — это страшно, готично и таинственно. Волшебники знают правду: привидения — это бесконечно грустно. Это клуб тех, кто струсил. Призрак — это выбор того, кто испугался шагнуть в неизвестность. Это бледный отпечаток бывшего человека, застрявший в вечном лимбе собственных страхов и сожалений. Стать призраком — это всё равно что после выпускного бала отказаться покидать школу. Представьте: все ушли, все строят карьеру, влюбляются, совершают ошибки в большом мире, а ты вечно слоняешься по гулким коридорам в мантии выпускника и пугаешь первоклашек. Ты застыл в моменте своего страха. Это выбор слабаков, за который приходится платить вечным могильным холодом и — что для меня, пожалуй, самое страшное — невозможностью съесть хотя бы один нормальный, сочный стейк или выпить пинту сливочного пива. Нет уж, увольте. Я — Уизли, а не полтергейст. Самое смешное, что я никогда всерьёз не думала о смерти. Мне казалось, я буду жить вечно. Я была так жадна до этого мира! Я хотела пить магию большими глотками, хотела, чтобы фамилия Уизли гремела не из-за количества детей, а из-за их талантов. Даже когда вернулся Сами-Знаете-Кто, когда воздух пропитался страхом, я не боялась конца. Я боялась проиграть. Я знала, что буду драться — зубами, палочкой, когтями. За себя, за семью, за право дышать. Но у Корвуса Нотта, видимо, были свои, совершенно исключительные взгляды на мою судьбу. Честь семьи, видите ли. Это словосочетание в его устах звучало не как нравственный ориентир, а как лязг тюремной решётки. Старый, напыщенный индюк с ледяными глазами, в которых никогда не отражалось ничего, кроме векового высокомерия и скуки. Как он вообще мог допустить такой позор? Его драгоценный сын — наследник древнейшей фамилии, носитель священной ДНК, дистиллированной веками инцеста и снобизма — и какая-то Предательница крови. Для него это было не просто мезальянсом. Это было биологическим оскорблением. Я была для него не человеком, не девушкой, которую полюбил его сын, а грязным пятном на их безупречном, прогнившем фамильном гобелене. Пятном, которое нельзя просто застирать — его нужно выжечь кислотой. Да еще и из «этих» Уизли. О, я буквально слышала, как скрипели его зубы при мысли о нашей фамилии. Слишком рыжие, слишком бедные, слишком шумные и, о ужас, слишком любящие магглов. В его стерильном мире, где эмоции подаются холодными и только по праздникам, мы были вирусом хаоса. Корвус смотрел на меня так, словно я принесла грязь на подошвах в его личную операционную. И решение он принял хирургическое: ампутация. Темнота, в которую он меня отправил, была плотной и вязкой, как гудрон. Но она не была вечной. Сознание возвращалось не рывком, а мучительными, медленными волнами, словно прибой, выбрасывающий на берег обломки кораблекрушения. Сначала пришла боль. Она не локализовалась где-то в одном месте — нет, она была самой сутью моего существования. Казалось, каждая кость в моём теле была разобрана, перемолота в мелкую крошку, а затем собрана заново неумелым мастером, который забыл пару деталей и перепутал суставы. Мышцы ныли так, будто меня пропустили через отжималку старой стиральной машины. Я попыталась сглотнуть, но это движение отозвалось вспышкой рези в горле. Во рту было сухо, как в пустыне Сахара в полдень. Язык казался распухшим куском наждачной бумаги, прилипшим к нёбу. Но хуже всего была голова. В висках пульсировало — ритмично, тяжело, с каждым ударом сердца в череп словно вбивали раскаленный гвоздь. Бум. Бум. Бум. Этот звук перекрывал всё, отдаваясь эхом где-то в затылке. — …прошло уже пятьдесят дней, — сквозь гул и звон в ушах, похожий на помехи старого радиоприемника, разобрала я чей-то голос. Он был тихим, пропитанным усталостью и печалью, от которой сводило скулы. Голос казался мне до боли знакомым, родным, словно из прошлой жизни, но сознание уплывало, не давая ухватиться за имя обладателя. Пятьдесят дней? Смысл слов доходил с трудом, продираясь сквозь вату в мозгу. Пятьдесят дней чего? Тишины? Темноты? Моего отсутствия? — Она очнётся. Ракель сильная, — второй голос прозвучал контрастом — грубее, резче, с теми хриплыми нотками, которые появляются у мужчин, когда они слишком долго сдерживают слёзы или крик. В этой фразе было больше упрямства, чем уверенности. Нужно было что-то делать. Просто лежать и слушать этот похоронный марш было невыносимо. Я собрала всю волю, которая осталась на дне моего истерзанного сознания, и приоткрыла глаза. Свет ударил по сетчатке с такой силой, будто мне в лицо плеснули кипятком. Я зашипела — или мне показалось, что зашипела, потому что губы едва шевельнулись — и зажмурилась, но потом, щурясь, заставила себя смотреть. Белый. Невыносимо, агрессивно белый цвет. Взгляд уперся в безупречно гладкий, белоснежный потолок, на котором не было ни трещинки, за которую можно было бы зацепиться. В нос ударил сложный букет ароматов, который ни с чем не спутаешь. Резкий запах мощных очищающих чар, спиртовая горечь антисептика, приторно-сладкий душок заживляющих зелий и едва уловимый, но вездесущий запах застарелого отчаяния. Так пахнет только одно место в мире. «Где я? — вяло пронеслась мысль, царапая изнутри черепную коробку. — Больница Святого Мунго? Или это мой личный ад? Если ад, то почему здесь так чисто и пахнет хлоркой? Я рассчитывала на котлы и, возможно, на бар с огненным виски». Я попробовала пошевелиться. Тело ощущалось чужим, тяжелым скафандром, налитым свинцом. Сигнал от мозга к руке шел целую вечность, теряясь где-то в поврежденных нервных окончаниях. Но я упрямая. Я Уизли. Я сосредоточилась на правой руке. «Давай же. Просто согни палец. Один чёртов палец». С невероятным усилием воли, от которого на лбу, кажется, выступила испарина, я дернула указательным пальцем. Движение было микроскопическим, жалким, едва заметным подрагиванием на простыне, но для меня оно было равносильно поднятию горы. Разговор рядом мгновенно затух. Повисшая тишина была плотнее воздуха. — Артур… Артур, она очнулась! — голос мамы сорвался на крик, полный такой неистовой надежды, что у меня снова заныло сердце. Тень нависла надо мной, заслоняя слепящий свет. Я увидела знакомое лицо, обрамленное рыжими волосами, но оно было таким осунувшимся, таким постаревшим, будто за эти пятьдесят дней прошло десять лет. Глаза мамы были красными и влажными, губы дрожали. — Зови целителя Сметвика! — зарыдала она, не касаясь меня, словно боясь, что я рассыплюсь от прикосновения, но её руки метали воздух вокруг, готовые защитить меня от самой Смерти. — Быстрее, Артур! Она вернулась! Реальность, которая только что обрела хоть какую-то четкость, снова предательски поплыла. Контуры мира дрогнули и потекли вниз, словно дешевая акварель, забытая под проливным осенним дождем. Папа, осознав, что его дочь — о чудо! — вернулась из мира теней, среагировал со скоростью и грацией перепуганного гиппогрифа, которому под хвост попала петарда. Он рванул из палаты с таким энтузиазмом, что прикроватная тумбочка чудом осталась стоять на месте, хотя её содержимое повезло меньше. Что-то стеклянное жалобно дзынькнуло и покатилось по полу — возможно, стакан с водой, а может, и чьи-то наивные надежды на то, что в отделении «Травм от проклятий» сегодня будет тихий час. Где-то на задворках сознания шевельнулась ирония. Я хотела бы криво усмехнуться этой фирменной, передающейся генетически «уизлевской» неуклюжести. Мы способны споткнуться даже на пороге загробного мира. Но лицевые мышцы объявили забастовку. Моя улыбка застряла где-то между мозгом и губами, так и не родившись. А потом время решило поиграть со мной в злую шутку. Следующая секунда растянулась в вечность, густую и липкую, как остывшая патока, чтобы затем схлопнуться в мгновение ока. Пространство вокруг взорвалось. Дверь распахнулась от удара, и в палату ворвался кислотно-салатовый шторм. Целители. Они налетели скопом, шумные, хаотичные, напоминающие стаю возбуждённых тропических попугаев, которые почуяли запах элитного крекера. Их лица, перекошенные профессиональной озабоченностью, сливались в одно многоголовое пятно. Кто-то без предупреждения и элементарной вежливости направил мне в глаза луч света такой мощности, словно хотел просветить череп насквозь и проверить, есть ли там вообще мозги. Моё бедное серое вещество в панике сжалось в комок, пытаясь спрятаться в самый дальний угол черепной коробки. — Зрачки вялые, но реакция есть! — Пульс скачет, как квоффл в турбулентность! — Мерлин всемогущий, где стабилизирующие чары?! Живо! — Уберите стажера от капельницы! Кто пустил сюда этого идиота? Он сейчас превратит пациентку в хорька, и нам придется писать объяснительную в Министерство! Голоса звучали гулко и искаженно, будто я сидела на дне дубовой бочки, которую спустили под воду. Надо мной замелькали волшебные палочки — десятки деревянных палочек, выписывающих в воздухе пируэты. Они оставляли за собой светящиеся шлейфы: золотые, тревожно-синие, истерично-алые. Всё это напоминало безумное лазерное шоу на сельской дискотеке, где диджей перебрал с огневиски. Только вместо ритмичных битов в ушах стоял нарастающий, противный звон. Я чувствовала себя сломанной шарнирной куклой, которую бригада механиков-самоучек пытается починить с помощью магической изоленты и доброго слова, напрочь забыв заглянуть в инструкцию по сборке. Магия была везде. Она щекотала кожу электрическими разрядами, колола невидимыми иголками, стягивала грудную клетку и резко отпускала. Каждое диагностическое заклинание отзывалось внутри тупой, неприятной вибрацией. Меня словно сканировали на кассе магического супермаркета. Пик. Ошибка чтения штрих-кода. Пик. Товар поврежден. Пик. Попробуйте еще раз или позовите администратора. — Мисс Уизли! Ракель! Вы меня слышите?! — чье-то лицо, круглое и красное, нависло надо мной, перекрывая обзор на «лазерное шоу». Целитель орал так, будто я находилась на другом берегу Ла-Манша. — Моргните, если слышите! Из его рта пахло ядреными мятными леденцами и дешёвым, очень крепким кофе. Этот запах ударил в нос сильнее, чем нашатырь. «Приятель, — вяло проплыла мысль в моей голове, — я бы моргнула. Честно. Но мои веки сейчас весят по тонне каждое, и подъемный кран вы не подогнали. И ради всего святого, можно потише? У меня такое чувство, что я пила два месяца подряд, и сейчас наступило величайшее похмелье в истории Британии». Но сил на возмущение не нашлось. Картинка перед глазами начала дрожать, покрываться рябью и распадаться на крупные пиксели. Салатовые мантии потемнели, превращаясь в унылую болотную жижу. Звуки начали стремительно отдаляться, пока крики целителей не стали похожи на шум прибоя за толстой крепостной стеной. — Она уходит! — Теряем контакт! Держите её сознание! — Еще укрепляющего зелья, внутривенно! — Разряд! То есть… Ренервейт! «Ой, да идите вы нахрен со своим энтузиазмом», — мысленно отмахнулась я. Попытка быть живой оказалась слишком утомительной работой, на которую я пока не подписывалась. Мой организм, совершенно обалдевший от такого количества внимания, магии и боли, решил, что с него хватит, и решительно дернул стоп-кран. Тьма, терпеливо ожидавшая на пороге, вежливо распахнула объятия. В этот раз она не была пугающей. Наоборот — мягкой, бархатистой и теплой, как любимое пуховое одеяло в зимнюю ночь. Я с огромным облегчением шагнула в нее, оставляя позади суету, яркий свет и въедливый запах больничной хлорки пополам с мятным перегаром. Темнота приняла меня без лишних вопросов и упреков. Следующее пробуждение не имело ничего общего с плавным выходом из сна. Это было похоже на жесткий рывок, словно невидимый кукловод решил проверить прочность нитей, привязанных к моему сознанию, и дернул их со всей дури. Меня вышвырнуло в реальность так резко, что я едва не прикусила язык, хотя лежала совершенно неподвижно. Тело ощущалось странно: оно было тяжелым, затекшим, будто налитым свинцом, но при этом пугающе безболезненным. Тишина в палате звенела в ушах. Я медленно, стараясь не скрипеть позвонками, повернула голову в сторону. Шея отозвалась глухим хрустом, подтверждая, что я провела в одной позе слишком долго. Мой взгляд уперся в Селесту. Она спала на жёстком, явно не предназначенном для людей с нормальной анатомией больничном стуле, придвинутом вплотную к моей кровати. Увиденное заставило мои брови поползти вверх, несмотря на общую заторможенность. Идеальная Селеста Трэверс, которая даже во время шторма выглядела так, будто только что вышла от стилиста, сейчас напоминала помятый фантик от дорогой конфеты. Её мантия, стоившая, вероятно, как половина годового бюджета семьи Уизли, была безнадежно измята и сбилась набок. Тёмные локоны, обычно лежащие волосок к волоску, сейчас торчали в разные стороны, небрежно прихваченные заколкой где-то на затылке, словно птичье гнездо после урагана. Под глазами залегли тени, которые не смог бы скрыть даже самый качественный маскирующий крем. Никакого лоска, никакой надменной осанки чистокровной аристократки. Только усталость и какая-то трогательная, почти детская беззащитность. «Сколько она здесь сидит? — мысль ворочалась в голове ленивым, сонным слизнем. — Сутки? Двое? Мы ведь планировали совсем другое лето…» Память услужливо подкинула картинку: залитая солнцем терраса её летнего дома во Франции, холодный лимонад, сплетни о мальчиках и полное отсутствие проблем. Мы должны были обсуждать фасоны мантий и жаловаться на скуку. Но моя внезапная смерть — которая, к счастью, была отменена по техническим причинам — внесла свои коррективы в расписание. И тут ленивый слизень в моей голове превратился в ядовитую змею. Барьер, сдерживающий воспоминания, рухнул. Сначала это были просто вспышки. Кабинет Роланда Дисшонда, запах старого пергамента и пыли. Затем — холодный, подавляющий камень Атриума. Бесконечные коридоры Отдела тайн, где само время казалось вязким. Зал пророчеств — тысячи стеклянных шаров, мерцающих во тьме, как глаза неведомых чудовищ. А потом всё ускорилось. Безумный хохот Беллатрисы, от которого стыла кровь. Холодное, полное презрения лицо Люциуса Малфоя. Звон разбивающегося стекла, вспышки заклятий, хаос. Я бегу. Моя рука сжимает ладонь Джинни так сильно, что костяшки белеют. Дыхание срывается на хрип. За спиной — топот, крики, смерть. Пожиратель нагоняет. Я принимаю решение за долю секунды. Толкаю сестру в темноту, кричу ей бежать, а сама разворачиваюсь. Я становлюсь живым щитом, приманкой, глупой героиней, которой не суждено дожить до титров. И потом появляется он. Корвус Нотт. Его лицо — маска садистского удовольствия. Воспоминание о боли ударило меня сильнее, чем любое физическое воздействие. Пытки. Круциатус. Это было не просто больно. Это было так, словно каждый нерв в моём теле вытаскивали наружу, окунали в кипящее масло и натягивали, как струну, чтобы сыграть на ней симфонию агонии. Я снова почувствовала этот запах — запах собственной горящей магии и страха. Реальность не просто треснула — она рассыпалась в пыль, как пересохший пергамент. Сначала исчезли звуки больницы: мерное гудение магических светильников, шорох мантии Селесты, моё собственное дыхание. Их место занял нарастающий высокочастотный звон, будто кто-то прижал к моим ушам испорченный радиоприемник. А затем меня накрыло. Это была не просто ледяная волна ужаса. Это было цунами из абсолютного, животного страха, которое смыло все рациональные мысли. Воздух в палате вдруг стал плотным, как вода, и таким же непригодным для дыхания. Я открыла рот, пытаясь втянуть кислород, но диафрагма спазмировала, застыв каменной плитой. Лёгкие отказались работать, словно грудную клетку действительно сжал гигантский невидимый удав, решивший, что я — его сегодняшний обед. Сердце, которое секунду назад билось в ритме ленивого выздоровления, вдруг сорвалось с цепи. Оно не просто колотилось — билось о рёбра с такой яростью, что мне казалось, я слышу хруст костей изнутри. Тум-тум-тум-тум — безумный барабанный бой, от которого вибрировало всё тело, отдаваясь пульсацией в висках, в горле, даже в кончиках пальцев. — Н-нет… — сдавленный сип, больше похожий на предсмертный хрип, с трудом вырвался наружу. Я хотела сказать «Хватит», хотела сказать «Я здесь, я жива», но язык онемел и распух. И тогда тело окончательно предало меня, решив, что мы все ещё там, на холодном полу Отдела тайн. Меня начало трясти. Это была не мелкая дрожь от озноба, которую можно унять тёплым одеялом. Это были настоящие, жестокие конвульсии, словно меня подключили к оголенному магическому кабелю. Мышцы сокращались сами по себе, повинуясь хаотичным импульсам перегруженного мозга. Ноги бесконтрольно колотили пятками по матрасу, выбивая глухой, пугающий ритм. Руки скрючило в неестественном спазме — пальцы, ставшие похожими на когти хищной птицы, вцепились в простыню с такой силой, что ткань затрещала и лопнула. Я выгнулась дугой, отрывая спину от кровати, пытаясь убежать, уползти, исчезнуть. Фантомная боль вернулась не как воспоминание, а как физическое ощущение. Нотта рядом не было, но мои нервные окончания этого не знали. Они горели. Меня выжигало изнутри Круциатусом, которого не существовало. Каждая клеточка вопила об агонии. В глазах потемнело, пространство сузилось до крошечной точки, а по краям зрения заплясали кроваво-красные и черные круги, сливаясь в лицо Пожирателя Смерти. — Ракель! Крик Селесты пробился сквозь шум крови в ушах, как удар гонга. Звук упавшего стула показался взрывом бомбарды. Я смутно увидела, как она подскочила, и в её обычно холодных, расчетливых глазах плескался ужас. Идеальная маска аристократки треснула так же, как и моя реальность. — Ракель, дыши! Мерлин, да что с тобой?! — Она бросилась ко мне, схватила за плечи, пытаясь прижать к подушке, удержать, заземлить. Но это было бесполезно. Меня колотило с такой нечеловеческой силой, что её ухоженные, пахнущие дорогим кремом руки просто соскальзывали с моих плеч, как с намыленного стекла. Я чувствовала её прикосновения, но они доходили до сознания с задержкой, словно сигналы с другой планеты. Я не могла ответить. Я не могла объяснить, что умираю. Я была там, в темноте, где пахнет озоном и смертью, и Нотт снова поднимал палочку, улыбаясь той улыбкой. — ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ! ЦЕЛИТЕЛИ! Визг Селесты, полный паники, резанул по барабанным перепонкам. Казалось, от этого звука сейчас лопнут оконные стекла. Она метнулась к двери, распахнула её с грохотом и заорала в коридор, наплевав на этикет, статус и все правила поведения леди из «Священных двадцати восьми»: — СЮДА! БЫСТРЕЕ! ОНА УМИРАЕТ! Ответ был мгновенным. Дверь едва не слетела с петель, когда в палату ворвалась уже знакомая бригада в лаймовых мантиях. Но сейчас они не выглядели комично. Исчезла всякая мягкость. Они двигались с пугающей, военной синхронностью. — Паническая атака! Судорожный синдром! — рявкнул кто-то над самым ухом. Голос был жёстким, как удар хлыста. — Код красный! — Держите её ноги, быстро! — Она сейчас сломает себе позвоночник или свернет шею! Фиксируйте! Я почувствовала, как воздух вокруг сгустился. — Инкарцеро! Тлемус! Невидимые, но тяжёлые, как свинцовые одеяла, путы мягко, но неумолимо навалились на меня, прижимая к кровати. Мои руки и ноги оказались намертво приклеены к матрасу. Я больше не могла биться, но внутренняя дрожь никуда не делась — мышцы продолжали вибрировать под кожей, натянутые как струны. Сердце продолжало свой безумный марафон к остановке, грозясь разорваться от перегрузки. — Пульс за двести! Мерлин, у неё сердце не выдержит! — в голосе медсестры прозвучала настоящая тревога. — Сомнус! Вводим седативное прямо в кровоток, живо! Дозировка для дракона, иначе не возьмет! Надо мной склонилось лицо главного целителя. В его глазах не было жалости, только холодный профессионализм механика, чинящего сложный механизм. Он направил кончик палочки мне прямо в переносицу, целясь в точку между бровями. — Спите, мисс Уизли. Просто спите. Из кончика палочки вырвался густой сиреневый туман. Он не был похож на дым — был тяжёлым, вязким, как сироп. Он ударил в лицо, забиваясь в нос и рот. Запах лаванды был таким концентрированным, что казался горьким. Это был запах тяжёлого, беззвездного забвения. Я попыталась сопротивляться. Попыталась дёрнуть головой, крикнуть им, что это не поможет, что Нотт все ещё здесь, прямо в моей голове, и никакой туман его не выгонит! Но магия была быстрее. Туман заполнил лёгкие, мгновенно всосался в кровь, превращая вены в ледяные ручьи. Мир дернулся в последний раз — картинка смазалась, звуки вытянулись в одну бесконечную ноту — и погас, словно кто-то выдернул вилку из розетки. Конвульсии прекратились, тело обмякло тряпичной куклой. Меня затянуло в воронку. Я провалилась в спасительное, глухое небытие, чёрное и плотное, как бархат, где не было ни боли, ни воспоминаний, ни несбывшихся планов на лето во Франции.

***

— «…И тогда колдун вырвал своё собственное сердце и запер его в хрустальный ларец, чтобы больше никогда не чувствовать боли, не знать страданий и не поддаваться слабости любви…» Голос Грейнджер плыл по палате Святого Мунго тягучим, монотонным, убаюкивающим потоком, похожим на жужжание заколдованного веретена. Она читала вслух «Сказку о колдуне и прыгучем горшке» — или, быть может, мы уже перешли к «Мохнатому сердцу»? Честно говоря, я потеряла нить повествования ещё где-то в районе второй страницы, когда сюжет перестал иметь значение, уступив место созерцанию. Мой взгляд зацепился за крошечную, едва различимую пылинку, танцующую вальс в косом луче бледного, совершенно не греющего больничного солнца. Это было завораживающее зрелище. Пылинка была свободна. Абсолютно, восхитительно свободна. Она летела туда, куда её подталкивал легкий сквозняк из щели в окне, не обремененная ни тяжестью физического тела, ни грузом памяти, ни последствиями проклятий Пожирателей Смерти. У неё не было обязательств перед Орденом, не было семьи, за которую нужно бояться, и, главное, не было боли. Я лежала абсолютно неподвижно, ощущая, как крахмальная, жесткая, словно наждак, больничная простыня натирает кожу даже сквозь тонкую ткань пижамы. Каждая складка казалась горным хребтом, впивающимся в спину. Гермиона приходила уже третий день подряд. Её фанатичное упорство заслуживало бы восхищения — или, как минимум, отдельной главы в «Истории Хогвартса» — если бы у меня остались силы хоть на какие-то эмоции, кроме тупого безразличия. Сама Грейнджер выглядела так, словно только что проиграла в кулачном бою с особо мстительным горным троллем, который напоследок решил попрыгать у неё на ребрах. Бледная до синевы кожа, тёмные круги под глазами, напоминающие профессиональный грим для роли зомби, и жёсткий, выпирающий каркас магических повязок под больничной мантией. Проклятие Долохова — это вам не шутка и не насморк, оно оставляет следы. Но она, по крайней мере, читала. Её грудная клетка вздымалась. Она дышала. Она была. А я? Я просто занимала инвентарный номер — кровать у окна. Я была предметом мебели с функцией сердцебиения. Три дня назад я очнулась. Вернее, будет правильнее сказать, что моё сознание соизволило вернуться в тело, которое больше напоминало лоскутное одеяло, сшитое в темноте пьяным портным-стажером. Тот день я помню фрагментами, яркими, резкими и болезненными, как вспышки магниевой лампы в глаза. Вся семья Уизли в полном, шумном составе, плюс Поттер, чей вид выражал такую вселенскую, концентрированную скорбь, что хотелось немедленно выдать ему медаль «Великомученик года» с дубовыми листьями, ввалились в палату, едва целители дали отмашку. Шум, гам, коллективные рыдания. Мама, в своем репертуаре, душила меня в объятиях, пахнущих домашней кухней, стиральным порошком и панической тревогой. Папа стоял рядом, неловко и осторожно поглаживая меня по руке, словно боялся, что я сделана из сахарного песка и рассыплюсь в прах от малейшего давления. Близнецы, Фред и Джордж, отчаянно пытались шутить, но их улыбки были натянутыми, жалкими, готовыми лопнуть, как перетянутые струны на скрипке. В попытке откупиться от ужаса произошедшего, они завалили мою прикроватную тумбочку горой сладостей из своего магазина: Шоколадные лягушки, Драже Берти Боттс, Лакричные палочки, какие-то новые экспериментальные ириски. Целая гора сахара, призванная подсластить тот неоспоримый факт, что меня чуть не выпотрошили, как рождественского гуся перед запеканием. Я смотрела на этот балаган, растягивала губы в механической улыбке, кивала, как китайский болванчик, когда от меня этого ждали, но внутри гулял ледяной ветер. Пустота. Звенящая, абсолютная, стерильная пустота. Казалось, что вместе с Круциатусом и тем извращённым, витиеватым заклинанием, создающим множество лезвий, шинкующих плоть, которым меня щедро наградил Корвус Нотт, из меня вытекла не только кровь. Вместе с ней на пол в Отделе тайн выплеснулась и душа. Нотт целился в тело — о, нужно отдать должное, он был виртуозным мастером своего грязного дела, этот аристократичный садист с холодными глазами, — но убил он что-то другое. Он вырезал что-то, что отвечало за радость, за страх, за элементарное желание жить дальше. Целители в один голос, с придыханием, твердили о чуде. «Уникальный случай, феноменально», — шептались они в коридоре, наивно полагая, что я сплю и не слышу. — «Внутренние органы были практически нашинкованы в фарш. Магическое истощение критическое. Если бы не своевременная помощь, если бы не эликсиры…» Меня буквально выдернули с того света за ноги, волоком протащив по гравию, даже не спросив, хочу ли я возвращаться. Пока я валялась в благословенной коме, зелья срастили ткани, затянули глубокие порезы, растворили гематомы. Шрамы на коже побледнели, став тонкими серебристыми линиями, превратив моё тело в сложную топографическую карту боли. Но во всем Мунго не нашлось ни одного зельевара, который придумал бы микстуру для лечения души, превратившейся в выжженное поле после бомбардировки. Позже, когда суматоха первой встречи улеглась, мне пересказали события битвы в Отделе тайн. Сухой остаток того кошмара. Хаос. Разноцветные вспышки заклинаний, разрезающие густую, пыльную темноту. Орден Феникса, ворвавшийся в зал с Аркой смерти эффектно, как кавалерия из старых маггловских вестернов. Рассказывали про смех Беллатрисы Лестрейндж — безумный, высокий, визгливый, от которого у нормальных людей стынет кровь в жилах. Она почти достала Сириуса. По словам Гарри, который, казалось, до сих пор видел эту сцену перед глазами, зелёный луч смертельного заклятия прошел в каком-то жалком миллиметре от груди Блэка. Сириус пошатнулся, балансируя на грани, но успел, невероятным образом успел отпрыгнуть, избежав падения в зыбкую, шепчущую вуаль смерти. Он выжил. Каким-то непостижимым чудом, вопреки логике и планам Волдеморта, но он выжил. Джинни… Моя маленькая, отчаянная, катастрофически храбрая и столь же непростительно глупая сестрёнка. Когда дверь палаты распахнулась, впуская её внутрь, мне показалось, что в комнату ворвался маленький огненный вихрь. Она выглядела так, словно сама недавно выбралась из-под завалов: кофта перекошена, на щеке шрам, а нога закована в громоздкую фиксирующую шину. Но, увидев меня, она напрочь забыла о своей сломанной лодыжке. Сестра ковыляла к моей кровати с такой скоростью, что я испугалась, как бы она не рухнула носом в пол, но Джинни удержалась. И тут же совершила самую предсказуемую и самую мучительную ошибку любящего родственника. Сестра бросилась мне на шею. Это было похоже на столкновение с бладжером, набитым любовью и чувством вины. Её горячие руки обвились вокруг моих плеч, мокрое от слёз лицо уткнулось в изгиб шеи, и я почувствовала, как её тело сотрясается от рыданий. Больничная сорочка моментально промокла насквозь — горячая влага просочилась сквозь ткань, обжигая кожу. — Прости меня, Ракель! — выла она в мою ключицу, и её голос срывался на визг, полный детского ужаса. — Прости, что я убежала! Я не должна была тебя оставлять! Ты говорила «беги», а я… я правда побежала! Я трусиха, Ракель, я такая дура! Я лежала, стиснув зубы до скрежета, чувствуя, как каждое её судорожное рыдание, каждое движение её тела отзывается во мне вспышкой ослепительной боли. Моя грудная клетка, едва собранная целителями заново, протестовала против такой тяжести. Рёбра ныли, шрамы горели огнём, словно швы вот-вот разойдутся. Моя рука, тяжёлая, как свинцовый брусок, медленно поднялась. Пальцы, дрожащие и слабые, зарылись в её густые, пахнущие гарью и цветочным шампунем рыжие волосы. Я гладила её по голове, механически, успокаивающе, как делала это в детстве, когда ей снились кошмары про упырей в чулане. — Всё хорошо, — хотелось сказать мне, но губы не разжались. Я была рада, что спасла её. Искренне рада. Видеть её живой, тёплой, громкой — это было правильно. Но где-то глубоко, в самом тёмном, эгоистичном и гноящемся углу моего сознания, поднимала голову уродливая мысль. Я ненавидела тот факт, что сама осталась дышать. Я завидовала тем, кто не выжил, потому что их война закончилась, а моя переехала ко мне в голову. Джинни ушла, оставив после себя запах вины и мокрое пятно на подушке, а я осталась наедине со своим личным палачом. Каждую ночь, стоит мне только закрыть глаза, Нотт возвращался. Это было не просто воспоминание, это была петля времени. Я снова чувствовала запах крови и старой пыли Отдела тайн. Я видела его лицо — аристократически бледное, искаженное брезгливой ухмылкой, и эти ледяные, пустые глаза, в которых не было ни ненависти, ни азарта, только скука профессионального мясника. Я видела взмах его палочки — элегантный, короткий, почти ленивый. А потом приходила боль. Невидимое лезвие вспарывало кожу, снова, и снова, и снова. Я чувствовала, как горячая кровь толчками покидает тело, как холод камня проникает в кости. В этих снах я умирала бесконечное количество раз, но каждое утро меня насильно возвращали обратно. Я просыпалась в липком, холодном поту, простыни скручивались вокруг ног, как змеи, а в горле застревал беззвучный крик, раздирающий глотку. Я хватала ртом воздух, судорожно, жадно, но он казался отравленным, густым и непригодным для жизни. — …Ракель, ты меня слушаешь? Голос Гермионы ударил по барабанным перепонкам, как резкий хлопок закрывшейся книги. Наваждение схлынуло, но осадок остался — горечь на языке и фантомное жжение в груди. Монотонное жужжание сказки прекратилось. Исчезла та мягкая, убаюкивающая интонация, с которой читают детям перед сном. Теперь в её голосе звенела сталь — те требовательные, почти учительские нотки, которые обычно предвещали долгую лекцию о пользе домашнего задания или вреде нарушения школьных правил. Я моргнула. Медленно, с усилием, словно веки были сделаны из чугуна. Тяжёлый механизм шеи с трудом повернул голову, переводя взгляд от спасительного окна на Грейнджер. Книга лежала у неё на коленях, захлопнутая с такой силой, что я удивилась, как не разлетелся переплет. Гермиона сидела, подавшись вперед, в агрессивной позе дознавателя. Её пальцы вцепились в деревянные подлокотники стула так, что костяшки побелели, напоминая маленькие меловые камушки. В её карих глазах горел опасный огонь. Огонь, который заставлял её заниматься контрабандой драконов, создавать незаконные кружки защиты и тащить нас, идиотов, через все круги ада. Это был огонь жизни. То, что у меня украли, забыв оставить расписку. — Ты так и будешь молчать? — её голос предательски дрогнул на первом слове, но к концу фразы окреп, налившись решимостью. — Уизли, ты не произнесла ни слова с тех пор, как пришла в себя. Ни единого звука, Ракель. Я говорила с целителем Сметвиком. Врачи говорят, голосовые связки в порядке. Повреждения гортани исцелены полностью, даже шрамов почти не осталось. Это психосоматика? Или ты просто решила поиграть в молчанку, чтобы нас всех наказать? Она сверлила меня взглядом, ожидая реакции. Она провоцировала меня. Гермиона ждала, что я сейчас закачу глаза, огрызнусь, отпущу какую-нибудь язвительную шутку про то, что её голос и мёртвого поднимет, или прокомментирую выбор литературы для душевнобольных. Она ждала прежнюю Ракель. Но слова… Слова казались мне неподъемными булыжниками. Сама мысль о том, чтобы сформулировать предложение, послать сигнал языку, набрать в лёгкие воздух и заставить связки вибрировать, вызывала тошноту. Зачем? Какой в этом смысл? Сотрясать воздух, чтобы сказать что? «Привет»? «Мне больно»? «Спасибо за сказку»? Всё это казалось таким мелким, таким незначительным на фоне той бездны, в которую я заглянула. Я смотрела на неё и чувствовала себя древней, высушенной старухой, чью душу по ошибке заперли в молодом, но искалеченном теле. Мне хотелось сказать ей, что сказки барда Бидля — это чушь собачья. Что в реальности колдун не запирает сердце в ларец. В реальности приходит кто-то вроде Нотта и вырезает его Секо, или чем похуже, и никакая магия его потом не вернет. Что нет никакого «долго и счастливо», есть только «выжили и теперь пытаемся не сойти с ума». Но вместо этого я просто продолжила смотреть на неё. Мой язык, тяжёлый, неповоротливый и чужой, лежал во рту, как мертвая рыба на прилавке. Тишина в палате сгустилась, стала плотной, почти осязаемой субстанцией. Она давила на уши сильнее, чем любой крик, сильнее, чем взрывы в Министерстве. И вдруг в этой звенящей тишине я поняла одну вещь: Гермиона в ужасе. Она злится не потому, что я молчу. Грейнджер боится. Она боится не за себя, а за то, что та Ракель Уизли, которую она знала — язвительная, живая, смелая, — умерла там, на холодном полу Отдела тайн. Что Нотт убил её, оставив здесь лишь пустую оболочку, биологический манекен, умеющий только моргать, дышать и занимать больничную койку. И самое страшное было в том, что, возможно, Грейнджер была абсолютно права. Я почувствовала, как уголок моих губ дернулся в слабом, едва заметном подобии кривой усмешки. Это было всё, что я могла ей дать. Гермиона выдохнула — резко, шумно, выпуская из себя воздух вместе с остатками боевого запала. Моя жалкая ухмылка, видимо, подействовала на неё как успокоительное. Или как белый флаг. Она откинулась на спинку стула, поправила складки на пижаме и, понизив голос до заговорщического шёпота, произнесла то, ради чего, собственно, и пришла с этим допросом. — Нас выписывают, Ракель. Завтра утром. Я вопросительно приподняла бровь. Это было легко — лицевые мышцы слушались меня лучше, чем голосовые связки. Выписывают? Я едва могла дойти до туалета без того, чтобы перед глазами не начинали танцевать фестралы, а они хотят вышвырнуть меня на улицу? — Это приказ Дамблдора, — пояснила Грейнджер, заметив мой скепсис. Она нервно оглянулась на дверь палаты, словно ожидая, что оттуда выскочит Лестрейндж в халате медсестры. — Профессор считает, что здесь больше небезопасно. Мунго — нейтральная территория, да, но… Времена сейчас такие, что нейтралитет — это просто красивая сказка для дураков. Охрана ослаблена, слишком много странных посетителей. В Норе будет надёжнее. В Норе. Отлично. Значит, вместо стерильной тишины и запаха зелий меня ждёт хаос, опека мамы и бесконечные вопросы, на которые у меня нет ответов. Замечательная перспектива. Я медленно спустила ноги с кровати. Пол оказался холодным, и этот холод мгновенно прострелил пятки, добравшись до самого затылка. Я уперлась ладонями в матрас, чувствуя, как предательски дрожат руки. — Ракель, тебе помочь? — дернулась было Гермиона. Я мотнула головой. Нет. Я должна сделать это сама. Если завтра меня собираются эвакуировать, как ценный, но слегка побитый груз, мне нужно хотя бы уметь стоять вертикально. Я встала. Мир тут же накренился вправо, словно палуба корабля в шторм. Перед глазами поплыли чёрные точки, сливаясь в причудливые узоры, но я упрямо сделала шаг. Потом второй. Я чувствовала себя новорожденным олененком на льду — нелепым, шатким и готовым рухнуть в любой момент. Но я добралась до стола. Дрожащими пальцами я обхватила горлышко графина. Стекло жалобно звякнуло о край стакана. Вода плеснула мимо, создавая маленькую лужу на полированной поверхности, но мне было плевать. Я жадно, большими глотками пила, чувствуя, как живительная влага смывает привкус лекарств и горечи. Гермиона наблюдала за мной с опаской, но, видя, что я не падаю, продолжила свой информационный брифинг. Видимо, тишина пугала её больше, чем вид моей трясущейся спины. — И ещё новости, — она старалась говорить бодро, но я слышала фальшь. — В этом году у нас будет новый преподаватель. Профессор Слизнорт. Гораций Слизнорт. Дамблдор уговорил его вернуться с пенсии. Говорят, он будет вести Зельеварение. Я замерла со стаканом у рта. Слизнорт? Тот самый старый коллекционер знаменитостей, о котором любил травить байки Блэк? Чудесно. Снейп, вероятно, наконец-то отравил кого-то из педсостава и сбежал, или же… Стоп. Если Слизнорт берет Зелья, то Снейп… Мысль оборвалась, потому что Гермиона вытащила из сумки пухлый конверт из плотного пергамента. Герб Хогвартса на сургуче выглядел до неприличия официально в этой палате, пропахшей бинтами и страхом. — Пришли результаты СОВ, — она положила письмо на мокрый стол рядом с моей рукой. В её голосе прозвучала нотка гордости, смешанная с легкой завистью. — Я не хотела открывать, но Гарри настоял… В общем, мы посмотрели. Она сделала паузу, ожидая, что я выхвачу письмо, начну прыгать от радости или хотя бы проявлю интерес. Я лишь безучастно смотрела на желтоватый конверт. Какая разница, сколько баллов я набрала за то, как правильно махать деревянной палочкой, если в реальной жизни тебя просто режут на куски без всяких заклинаний из учебника? — Ракель, это невероятно, — настаивала Гермиона, явно пытаясь пробиться сквозь мою броню апатии. — У тебя почти всё «Превосходно». Трансфигурация, Заклинания, Зелья, ЗОТИ… Всё идеально. Я чуть не поперхнулась водой. ЗОТИ? «Превосходно»? Интересно, экзаменаторы добавили мне бонусные баллы за практическое применение навыков выживания в полевых условиях? «Кандидат успешно уклонялся от Непростительных заклятий, оценка — высший балл». — Только История магии и Травология — «Выше ожидаемого», — закончила она, слегка поморщившись, словно эти две оценки были грязными пятнами на белоснежной скатерти. — Но, честно говоря, учитывая, что Биннс усыпляет даже привидений, а Спраутв этом году была одержима ядовитыми тентакулами… Это отличный результат. Правда. Я посмотрела на неё, потом на письмо. «Выше ожидаемого» по Истории. Ирония была восхитительной. Я едва не стала частью этой самой истории, превратившись в строчку некролога, а мне поставили всего лишь «В». Я поставила стакан на стол. Медленно, чтобы не расплескать остатки воды, повернулась к Гермионе и, глядя ей прямо в глаза, медленно, саркастично похлопала в ладоши. Три раза. Беззвучно. «Браво, Ракель. Ты всё ещё отличница. Теперь можешь повесить этот диплом на стену своей больничной палаты». Гермиона слабо, неуверенно улыбнулась. Она поняла, что я издеваюсь, но для неё это было лучше, чем пустота в моих глазах. Мой сарказм был признаком жизни, и она ухватилась за него, как утопающий за соломинку. Гермиона мялась. Это было на неё непохоже — обычно Грейнджер пёрла напролом, как библиотечная тележка, нагруженная «Историей Хогвартса». Но сейчас она теребила край рукава мантии с таким усердием, будто пыталась превратить шерсть в шёлк одной лишь силой трения. Поток новостей явно ещё не иссяк, и, судя по её лицу — жутковатому коктейлю из решимости камикадзе и желания провалиться сквозь пол в Тайную комнату, — самое «вкусное» она приберегла на десерт. Я нутром чуяла: речь о моей семье. Точнее, о той её части, которая считала своим священным долгом душить заботой до хруста рёбер и звона в ушах. — Миссис Уизли… — начала Гермиона, старательно изучая носок своего ботинка. — Твоя мама, в общем… Она была в ярости. Нет, не так. Она была в панике, помноженной на ярость. Когда Фадж наконец вынул голову из песка и признал, что Сам-Знаешь-Кто вернулся, Молли первым делом трансгрессировала не домой, а прямиком к воротам школы. К Дамблдору. Я прислонилась бедром к больничному столу, скрестив руки на груди и игнорируя ноющую боль в боку. — Продолжай, Грейнджер. Не томи, — мой голос звучал суше, чем пустыня Сахара. — Что на этот раз придумала мама? Решила запереть меня в Северной башне? Или, может, наложила заклятие Незримого расширения на мой рождественский свитер с буквой, чтобы я могла жить внутри него до совершеннолетия? — Хуже. Она потребовала перевести тебя, — выпалила Гермиона, наконец подняв глаза. — На любой другой факультет. Гриффиндор, Когтевран, да хоть Пуффендуй. Лишь бы подальше от подземелий. Я моргнула. Раз. Другой. Смысл слов доходил медленно, как сова с похмелья. Перевести? Меня? Воображение, эта предательская сволочь, тут же нарисовала картину маслом. Вот я в желто-черной мантии Пуффендуя, с блаженной улыбкой городской сумасшедшей окучиваю мандрагоры, напевая гимны о всеобщей дружбе и печеньках. Или, что ещё страшнее, я в алом шарфе Гриффиндора. Сижу за их столом, ору лозунги о безрассудной храбрости, толкаю пафосные речи за завтраком и лезу спасать котят с горящих деревьев. Меня чуть не стошнило — и на этот раз не от последствий недавнего сотрясения. Это был экзистенциальный ужас. — Она сказала, что теперь, когда война началась официально… — Гермиона понизила голос почти до шёпота, хотя в палате, кроме нас никого не было. — Оставаться в Слизерине небезопасно. Это больше не школа, а политический полигон. Слишком много детей Пожирателей. Малфой, Нотт, Паркинсон… Молли считает, что ты для них теперь не просто Предательница крови, а мишень с подсветкой. Она боится, что они могут попытаться добраться до тебя во сне, подсыпать яд или… ну, ты понимаешь. Она кричала на весь кабинет директора, что оставлять тебя в «змеином гнезде» — это безумие. «Змеиное гнездо». Какая прелесть. Мама, как всегда, отличалась тактом тролля. Хотя, если отбросить эмоции, логика в её истерике была железная. Спать в одной комнате с людьми, чьи родители по вечерам полируют маски Пожирателей и мечтают увидеть мою рыжую голову на пике где-нибудь в Лютном переулке, — удовольствие ниже среднего. Но это моё удовольствие. И мои змеи. Я знаю, как они шипят, знаю, когда они готовятся к броску, и, самое главное, я прекрасно знаю, как вырвать им ядовитые зубы без анестезии. — И что директор? — просипела я, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в кривой, недоброй усмешке. Гермиона тяжело вздохнула, словно не знала, радоваться ей ответу Дамблдора или сочувствовать моей матери. — Он отказал. Категорически. Сказал, что решение Распределяющей Шляпы — это не то, что можно переписать, как неудачное эссе по трансфигурации. Это магический контракт, связь души, свойства характера и… в общем, ты знаешь эту его философию. Шляпа не ошибается, а судьба не переписывается задним числом. Она сделала паузу, бросив на меня быстрый, оценивающий взгляд — словно проверяла, не пробиваются ли у меня рога или чешуя. — А ещё он добавил кое-что личное. Сказал, что ты сама никогда бы на это не согласилась. Что менять цвет мантии и бежать под крылышко к «своим» — это не в твоём стиле. И что бегство от проблем не сделает тебя сильнее, а только озлобит. Старик, конечно, манипулятор восемьдесятого уровня, плетет интриги, как бабушка вяжет носки, но тут он попал в яблочко. Прямо в центр мишени. Я скосила глаза на свою порванную мантию, небрежно брошенную на спинку стула. Это единственное, что осталось на память о том дне. Зелёная окантовка. Серебряная змея на гербе. Представить себя в другом цвете было все равно что представить себя без кожи. Слизерин въелся в меня глубже, чем веснушки. — К тому же, — добавила Гермиона уже спокойнее, видя, что я не собираюсь крушить мебель, — осталось всего два года. Шестой и седьмой курс. Дамблдор считает, что выдергивать тебя из привычной среды сейчас, перед Ж.А.Б.А., было бы, цитирую, «педагогически контрпродуктивно». Я мысленно фыркнула. Контрпродуктивно. Какое красивое слово для того, чтобы сказать: «Я не хочу создавать прецедент». Если начать спасать студентов от их же факультетов, Хогвартс превратится в хаос еще до того, как Волдеморт постучит в ворота. Но мама… Перед глазами встала яркая картинка: Молли Уизли, раздувающая ноздри, руки уперты в боки, лицо пунцовое. Она стоит и отчитывает величайшего волшебника столетия, как нашкодившего садового гнома. За эту безумную, удушающую любовь её стоило любить. И бояться до дрожи в коленях. Я медленно кивнула Гермионе. Всё правильно. В конце концов, я Уизли, которая выжила в Слизерине. Я знаю каждый тёмный угол в гостиной, каждый скрип половицы в спальне. Пусть Пожиратели и их отпрыски боятся, что я сплю рядом с ними, а не наоборот. Я не жертва в змеином гнезде. Я — мангуст.