V. Последний миг

Тишина в Атриуме была не просто отсутствием звука — она была плотной, вязкой, словно мы погрузились на дно глубокого озера. Единственным признаком жизни оставался Золотой фонтан Магического Братства. Вода сверкала в лучах невидимых ламп, с мелодичным журчанием срываясь с золотых ушей эльфа-домовика и острия шляпы гоблина. Эта идиллическая картина всеобщего согласия и процветания сейчас, в пустом зале, казалась мне не просто ложью, а какой-то извращенной насмешкой. Гоблин смотрел на волшебницу с обожанием, которого в реальности не удостоился бы ни один маг, разве что он был бы сделан из чистой платины. — Пойдём, — шепот Гарри прозвучал как выстрел. Он двинулся вперёд, и мы потянулись за ним нестройной цепочкой. Эхо наших шагов по полированному паркету разлеталось пугающе далеко, отражаясь от стен, выложенных темными панелями. Мы миновали фонтан, и я бросила быстрый взгляд на стол дежурного колдуна. Пусто. Ни «Ежедневного пророка», ни чашки с недопитым чаем, ни даже забытого пера. Я почувствовала, как внутри зашевелился холодный червь тревоги. — Это неправильно, — пробормотала я себе под нос, ускоряя шаг, чтобы не отставать. — Отсутствие охраны в Министерстве в такое время — это не удача, Поттер, а мышеловка. И сыр в ней давно протух. Мы прошли через золотые ворота к лифтам. Я с силой вдавила кнопку вызова, молясь всем известным богам, чтобы кабина приехала пустой. Раздался оглушительный лязг цепей и шестеренок, который в этой гробовой тишине показался мне ревом дракона. Золотая решетка с грохотом отъехала в сторону. — Внутрь, живо, — скомандовала я, подталкивая замешкавшегося Невилла. Как только мы набились в кабину, Гарри ударил кулаком по кнопке с цифрой девять. Лифт дернулся и, натужно кряхтя, пополз вниз. Мы стояли плечом к плечу, чувствуя напряжение друг друга. Джинни нервно покусывала губу, Гермиона сжимала палочку так, что костяшки пальцев побелели. Тридцать секунд тянулись как тридцать лет. Наконец, лифт остановился. — Отдел тайн, — равнодушно возвестил механический женский голос. Решётка разъехалась, выпуская нас в коридор. Здесь было холодно. Стены, облицованные черным кафелем, не отражали света. Единственным движением было дрожание пламени факелов, потревоженных сквозняком из шахты лифта. — Палочки, — шепнул Гарри. Мы толкнули тяжёлую черную дверь в конце коридора. Круглая комната встретила нас дезориентирующей чернотой. Пол, потолок, стены — всё сливалось в единое пространство, лишенное ориентиров. Двенадцать абсолютно одинаковых черных дверей без ручек смотрели на нас со всех сторон. Между ними, словно стражи, горели синим пламенем свечи в канделябрах. Их мертвенный свет отражался в мраморном полу, превращая его в темную, стоячую воду. Казалось, сделай шаг — и провалишься в бездну. — Куда теперь? — голос Джинни дрогнул. Двери вдруг пришли в движение. Стены закружились с бешеной скоростью, смазывая синие огни в сплошные светящиеся полосы. Когда вращение прекратилось, я уже понятия не имела, через какую дверь мы вошли. — Отлично, — ядовито заметила я. — Просто великолепно. Теперь мы играем в «русскую рулетку», только вместо пули — неведомая магическая дрянь. Гарри, не слушая, толкнул одну из дверей. Она открылась легко, словно приглашая нас. Это была прямоугольная комната, похожая на древний амфитеатр. Каменные скамьи круто уходили вниз, к центру огромной ямы. Там, на возвышении, стояла арка. Древняя, потрескавшаяся, она выглядела как осколок цивилизации, вымершей за тысячелетия до постройки Лондона. В проеме висел рваный черный занавес. Воздух здесь был абсолютно неподвижен, но ткань колыхалась, будто кто-то невидимый перебирал её пальцами с той стороны. Гарри начал спускаться, перепрыгивая через скамьи. — Гарри, стой! — крикнула Гермиона, но он уже был внизу. — Кто здесь? — его голос эхом отразился от каменных стен. Я спустилась следом, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Арка фонила. Она излучала не магию, а что-то иное — холодное, притягательное, безнадежное. — Здесь никого нет, Поттер, — процедила я, стараясь не смотреть на колышущуюся ткань. — Это тупик. Идём дальше. Нам нужно искать Блэка, а не любоваться руинами. — Я тоже их слышу, — мечтательно произнесла Полумна, подходя к арке с таким видом, словно увидела редкую бабочку. — Там, внутри, кто-то есть! — Там только смерть, Лавгуд! — рявкнула я, хватая её за мантию и оттаскивая назад. — Гарри, очнись! Поттер стоял как завороженный. — Они шепчутся… Сириус может быть там… — Сириуса там нет! — мой голос сорвался на крик, разрушая гипнотическое очарование места. — Если он провалился в эту штуку, то спасать уже некого. Мы пришли сюда не для того, чтобы ты покончил с собой из любопытства! Уходим! Мне пришлось буквально силой развернуть его к выходу. Мы снова оказались в круглой комнате, пережили очередной приступ головокружения от вращающихся стен и открыли новую дверь. На этот раз нас накрыло звуком. Тиканье. Миллионы, миллиарды тикающих звуков сливались в единый, сводящий с ума ритм. Комната Времени была заставлена часами всех форм и размеров. Они висели между полками, стояли на столах, громоздились на полу. Это была армия, марширующая в никуда. В дальнем конце, в столбе света, сверкал огромный стеклянный колокол, внутри которого крошечная птичка бесконечно умирала и возрождалась, запертая в петле времени. — Ты говорил, нам нужен девяносто седьмой ряд, — прошептала Гермиона, озираясь по сторонам. Красота этой комнаты была пугающей. — Да, — отозвался Гарри, наконец-то возвращаясь в реальность. — Это не здесь. Нужно пройти через эту комнату. Мы пробирались между столами, стараясь ничего не задеть. Я чувствовала себя слоном в посудной лавке, где посуда может стереть тебя из истории, если ты её разобьешь. Наконец, мы нашли выход в следующий зал. И вот тут масштабы происходящего накрыли меня с головой. Мы оказались в зале высотой с собор. Бесконечные ряды стеллажей уходили ввысь и вдаль, теряясь в темноте. Полки были заставлены маленькими пыльными стеклянными шариками. Здесь было холоднее, чем в остальных комнатах. Этот холод пробирал до костей — холод забытых тайн и чужих судеб. — Девяносто седьмой, — повторил Гарри, вглядываясь в тускло светящиеся цифры на торцах стеллажей. — Это там, слева. — Держите палочки наготове, — мой шёпот был едва слышен. Мы двинулись вперед, проходя мимо рядов 53, 54… Тишина здесь была иной. Не пустой, как в Атриуме, а выжидающей. Словно тысячи стеклянных глаз наблюдали за нами с полок. Под каждым шариком белел пожелтевший ярлычок, но читать их времени не было. Некоторые пророчества светились тусклым, болезненным светом, другие были темны и безжизненны, как перегоревшие лампочки в маггловском подъезде. Я шла замыкающей, постоянно оглядываясь. Мне казалось, что тени между стеллажами движутся, сгущаются, принимая очертания человеческих фигур. — Девяносто семь! — выдохнул Гарри. Он остановился возле нужного стеллажа и побежал взглядом вдоль полок. Мы сгрудились вокруг, выставив палочки наружу, спина к спине, образуя защитный круг. — Он должен быть здесь… — голос Гарри звучал растерянно. — Он… его здесь нет. — Гарри? — позвала Гермиона дрожащим голосом. — Здесь никого нет! — Гарри в панике заметался вдоль ряда, заглядывая в чернильную тьму между стеллажами. — Сириус! Его крик был пропитан отчаянием, но ответом ему служила лишь тяжелая, давящая тишина Зала Пророчеств. Я крепче сжала палочку, чувствуя, как сердце, пропустив удар, стремительно уходит в пятки. Мы зашли слишком далеко. Мы в самом сердце вражеской территории, и приманка, ради которой мы сюда примчались сломя голову, испарилась, как дым. Это был не просто тупик. Это была сцена, подготовленная для финального акта, и мы только что вышли под софиты. — Гарри, здесь твоё имя! — внезапно воскликнула Джинни, указывая пальцем на одну из полок. Поттер замер и приблизился к крошечному стеклянному шарику, мерцавшему тусклым внутренним светом. — Гарри! По-моему, тебе лучше его не трогать, — резко сказала я, увидев, как Поттер, словно под гипнозом, протягивает руку. — Почему? — спросил он, не отрывая взгляда от ярлыка. — Ведь это имеет ко мне отношение! — Не надо, Гарри, — неожиданно поддержал меня Невилл, его голос дрожал, но звучал твердо. — Но здесь моё имя, — упрямо повторил Гарри. И, поддавшись безрассудному порыву, который, кажется, был прописан в его ДНК, он сомкнул пальцы на холодной, пыльной поверхности шарика. Он снял его с полки. Ничего не взорвалось, небеса не рухнули, но я почувствовала, как захлопнулась крышка невидимого капкана. — Идиот… — процедила я сквозь зубы. И тут, прямо за нашими спинами, из пустоты соткался голос. Кто-то сказал спокойно, бархатисто, чуть растягивая гласные: — Очень хорошо, Поттер. А теперь повернись, медленно и без глупостей, и отдай его мне. Я замерла, чувствуя, как холод продирает кожу. Люциус Малфой. Этого ублюдка, папашу моего парня, человека, который три года назад с милой улыбкой подсунул дневник Реддла в котел Джинни, я узнала бы даже с закрытыми глазами и берушами в ушах. Воздух вокруг нас сгустился. Раздались сухие хлопки трансгрессии — один, второй, десятый. Чёрные силуэты, возникшие неизвестно откуда, обступили нас слева, справа и сзади, отрезав все пути к бегству. Глаза блестели сквозь прорези серебряных масок и капюшонов, с десяток волшебных палочек с горящими кончиками были нацелены прямо нам в сердца. Джинни ахнула от ужаса, прижимаясь ко мне. — Дай его мне, Поттер, — с расстановкой повторил голос. Из тени выступил Люциус. Его бледное заостренное лицо было открыто, светлые волосы падали на плечи. Он протянул к Гарри руку ладонью вверх — властный жест хозяина, требующего у слуги вернуть украденную вещь. Внутри у меня всё перевернулось. Мы были в ловушке, и арифметика была паршивой: на каждого из нас приходилось как минимум по двое опытных убийц. — Ну же, Поттер, — снова сказал Малфой, в его голосе сквозило нетерпение. — Где Сириус? — спросил Гарри. Его голос дрожал, но он не опустил палочку. Несколько Пожирателей смерти рассмеялись. Смех был грубым, лающим, совершенно неуместным в этом храме тишины. Затем резкий женский голос, принадлежащий одной из неясных фигур слева от меня, произнес с мрачным, безумным торжеством: — Тёмному Лорду известно всё! — Всё, — эхом откликнулся Малфой, наслаждаясь моментом. — А теперь дай мне пророчество, Поттер! — Я хочу знать, где Сириус! — «Я хочу знать, где Сириус!» — передразнила его женщина слева. Она вышла чуть вперед, и свет факелов упал на её лицо — тяжелые веки, надменная ухмылка и безумие в глазах. «Беллатриса Лестрейндж, — молнией пронеслось в голове. — Потрясающе. Прямо-таки знакомство с семьёй Драко. Жаль, его самого здесь нет, он бы оценил иронию». — Его здесь нет, Гарри, — холодно произнесла я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. Я сделала шаг вперед, привлекая к себе внимание. — Я говорила, что это ловушка. Он никогда здесь не был. Пожиратели смерти медлили с нападением. Они выжидали, словно хищники, играющие с едой. — Если ты отдашь мне пророчество, никто не пострадает, — произнес Малфой тоном, которым обычно уговаривают капризных детей отдать спички. Меня накрыло волной адреналина. Страх исчез, уступив место ледяной ясности и злости. — Мистер Малфой, вас в детстве не учили, что врать нехорошо? — съязвила я, чувствуя, как от собственной наглости и ужаса сносит крышу. — Мы, может, и школьники, но не идиоты. Вы в любом случае нас убьете — с пророчеством или без. Свидетели вам не нужны. Глаза Люциуса сузились, он перевел взгляд на меня, явно не ожидая такой прыти от кого-то из свиты Поттера. — Вот только вам всем лучше стоять на месте, — продолжила я, поднимая палочку, но направляя её не на Пожирателей, а в сторону стеллажей, готовая в любой момент создать хаос. — Не знаю, зачем вашему хозяину эта стеклянная побрякушка про него с Гарри, но пророчество — вещь хрупкая. Руки могут вспотеть, заклинание может отрикошетить… Ой, и оно разобьётся. Я улыбнулась самой хищной улыбкой, на которую была способна. — Вы же не хотите разгневать Тёмного Лорда, вернувшись к нему с горсткой стеклянной пыли вместо предсказания? — Ах ты маленькая дрянь! — взвизгнула Беллатриса, и её лицо перекосило так, что даже тусклый свет факелов, казалось, испуганно дрогнул. — Смешно слышать от женщины, целующей ноги полукровке, — хмыкнул Поттер, и я чуть не поперхнулась воздухом от его наглости. Гарри явно решил пойти ва-банк. — Да, его мать была ведуньей, зато отец — магглом! Или он наврал вам, что он чистокровный волшебник? — Как ты смеешь, мальчишка! — взбеленилась Лестрейндж. Её грудь тяжело вздымалась, а палочка в костлявой руке плясала, словно живая змея, готовая к броску. Мы с Гарри переглянулись. Это длилось долю секунды, но я увидела в его глазах тот блеск, который обычно предшествовал либо гениальному спасению, либо колоссальной катастрофе. У него был план. И, судя по тому, как он чуть сместил корпус, готовясь к рывку, мне отводилась роль отвлекающего маневра. Что ж, быть живым щитом и язвой одновременно — моё призвание. Незаметно кивнув, я сделала широкий, демонстративный шаг вперёд, заслоняя собой Джинни. Мне нужно было почесать языком так, чтобы у Беллатрисы от ярости лопнули капилляры в глазах, пока Гарри инструктирует остальных за моей спиной. — Как вам Азкабан? — ядовито улыбнулась я, склонив голову набок, будто рассматривала редкое, но очень уродливое насекомое. — Говорят, не курорт, к сожалению. Влажно, холодно, дементоры не самые приятные собеседники… Жаль, что за столько лет вы там не сгнили окончательно. Впрочем, никогда не поздно наверстать упущенное. — Ты смеешь говорить со мной о гниении, паршивка? — прошипела Беллатриса. Её голос срывался на визг, напоминающий скрежет металла по стеклу. — Я — самая верная слуга Тёмного Лорда! Я вынесла муки ради него! — Верная слуга? — я фыркнула, вкладывая в этот звук всё пренебрежение, на которое была способна. — Больше похоже на одержимую фанатку, которой забыли объяснить, что кумир плевать на неё хотел. Вы ведь Лестрейндж, в девичестве Блэк, верно? А ведёте себя как дешёвая подделка под леди. Кстати, как там ваш муж? Рудольфус, кажется? Он не ревнует, что вы так страстно визжите имя другого мужчины? Или в вашей «чистокровной» тусовке это считается нормой? Люциус, стоявший чуть поодаль, скривился, словно проглотил лимон. Кажется, семейные сцены Блэков утомляли его даже больше, чем охота за Поттером. — Заткнись! — рявкнула Беллатриса, делая шаг ко мне. — Я вырежу твой язык и заставлю тебя его проглотить! Я покажу тебе, что такое настоящая боль! Ты даже не представляешь, с кем связалась, маленькая дрянь! — О, я прекрасно представляю, — перебила я её, не давая опомниться. — Я вижу перед собой истеричку, которая растеряла остатки былой красоты и разума в тюремной камере. Серьёзно, Беллатриса, посмотрите на себя. Волосы — гнездо, кожа — пергамент. Тёмный Лорд, наверное, морщится каждый раз, когда вы подползаете целовать подол его мантии. Неужели магия крови не помогает сохранить лицо? Или безумие — это наследственное проклятие Блэков, которое вы решили довести до абсурда? Глаза Беллатрисы расширились. Она выглядела так, будто её ударили по лицу мокрой тряпкой. Упоминание внешности и безумия попало в цель. Её рука с палочкой дрожала уже не от нетерпения, а от неконтролируемой ярости. Она забыла про пророчество, про Поттера, про приказ не убивать нас сразу. Сейчас для неё существовала только я. — КРУЦИО! — завопила она, вскидывая палочку. — ДАВАЙ! — перекрывая её визг, заорал Гарри. Я успела упасть на пол за мгновение до того, как красный луч прорезал воздух там, где только что была моя голова. Пять разных голосов позади Гарри слились в один мощный клич: — РЕДУКТО! Пять заклятий вылетели из палочек в пяти разных направлениях. Эффект превзошёл все ожидания. Полки соседнего стеллажа, в который они угодили, не просто сломались — они аннигилировались. Дерево разлетелось в щепки, металл выгнулся, а сотни, тысячи стеклянных шариков взорвались одновременно, создавая симфонию разрушения. Весь Зал Пророчеств содрогнулся. Огромные стеллажи, уходящие в бесконечную высоту, пошатнулись, как пьяные великаны, и начали заваливаться. Воздух мгновенно наполнился густым, сверкающим туманом из сотен молочно-белых призрачных фигур. Их голоса — шёпот, крики, предсказания, эхо бог весть какого далёкого прошлого — смешались со звоном бьющегося стекла и треском ломающегося дерева. Это был хаос в чистом виде. Осколки дождём посыпались на пол, смешиваясь с пылью. Пожиратели смерти в растерянности закрывали головы руками, отступая под натиском падающей «библиотеки». — Бежим! — крикнул Гарри, хватая за рукав ближайшего к нему Невилла. — За мной! — рявкнула я, хватая Джинни за руку и буквально срывая её с места. Мы неслись со всех ног, ныряя в темноту между ещё стоящими рядами. Грохот за спиной нарастал — это падали остальные стеллажи, вызывая цепную реакцию. Пыль забивала нос и горло, глаза слезились. С другими мы разделились почти сразу — Гарри и Гермиона свернули направо, Невилл и Полумна куда-то исчезли в облаке пыли. Но сейчас мне было важно спасти сестру. Если с её головы упадёт хоть волос, мама меня из-под земли достанет, а потом закопает обратно. — Быстрее, Джинни, не отставай! — сипела я, перепрыгивая через груду обломков. — Остолбеней! — послышалось сбоку, из чернильного мрака. — Протего! — я резко развернулась, выставляя щит. Красный луч срикошетил от невидимой преграды и ушёл в потолок, выбив ещё сноп искр. Из тени, плавно, как акула в мутной воде, выплыла фигура в маске и капюшоне. Это был не Люциус и не Беллатриса — фигура была массивнее, движения резче. Впереди замаячила только темнота коридора, ведущего прочь из зала, но Пожиратель был слишком близко. Он отрезал нам путь к основной группе, загоняя в боковой проход. Тупик. — Авада… — начал он, поднимая палочку. — Экспеллиармус! — выкрикнула Джинни. Пожиратель лениво отмахнулся от её заклинания, словно от назойливой мухи, и продолжил надвигаться. Он не спешил, наслаждаясь страхом. — Беги, Джинни, я его задержу! — выдохнула я, понимая, что вдвоём мы будем отличными мишенями, но поодиночке у неё есть шанс проскользнуть. — Что?! — возмутилась она, упрямо вскидывая подбородок. Рыжая и бесстрашная, истинная Гриффиндорка. — Я тебя не брошу! Очередной луч заклятия прожег дыру в мантии у моего плеча, опалив кожу. Времени на благородство не оставалось. — Уходи, блять! — рявкнула я, разворачиваясь всем корпусом и отражая серию фиолетовых лучей, которые Пожиратель посылал с пулеметной скоростью. — Спасай свою задницу и ищи выход! Найди Гермиону! Я догоню! И не смей спорить, иначе я сама тебя прокляну! Мой тон, пропитанный яростью и страхом за неё, подействовал. Джинни бросила на меня последний, полный отчаяния взгляд, всхлипнула и, пригнувшись, рванула в боковой коридор, исчезая во тьме. — Трогательно, — пророкотал глухой голос из-под маски. — Но бесполезно. — Посмотрим, — огрызнулась я, оставаясь один на один с убийцей. Пожиратель сделал выпад. Я едва успела уйти в сторону, чувствуя, как жар проклятия опалил щеку. Это был не школьный дуэльный клуб. Этот маг хотел убить, и он умел это делать. — Ступефай! Петрификус Тоталус! Инкарцеро! — я выстрелила серией заклинаний, пытаясь создать заградительный огонь. Он отбил их все одним небрежным взмахом, даже не замедлив шага. — Слабо, девочка. Тебя учили по учебникам, а меня — война. Он взмахнул палочкой, и пол под моими ногами превратился в вязкое болото. Я вскрикнула, чувствуя, как ноги увязают по щиколотку в камне, ставшем вдруг жидким. — Фините! — завопила я, направляя палочку вниз. Камень снова затвердел, но я потеряла равновесие. Этого мгновения ему хватило. — Депульсо Максима! Удар был похож на столкновение с поездом. Невидимый таран врезался мне в грудь, вышибая весь воздух из лёгких. Меня оторвало от земли и швырнуло назад. Полёт длился вечность и долю секунды одновременно. Спина встретилась с каменной стеной с тошнотворным хрустом. Боль вспыхнула яркой белой вспышкой в позвоночнике, а затем мир перед глазами взорвался мириадами чёрных точек. Я сползла по стене, хватая ртом воздух, которого не было. Палочка выпала из ослабевших пальцев и покатилась по полу. Голова гудела, как колокол. Сознание помутилось, картинка перед глазами поплыла, распадаясь на фрагменты. Я видела приближающуюся чёрную фигуру, но она казалась раздвоенной, нереальной. Звуки битвы где-то вдалеке стали ватными, словно я оказалась под водой. «Вставай… — вяло подумала я, пытаясь пошевелить рукой, но тело отказывалось подчиняться. — Вставай, иначе это конец». Пожиратель подошёл ближе, и его тень накрыла меня холодным, удушливым саваном. Он действительно возвышался надо мной как тёмная, неприступная башня, сотканная из дорогой мантии и чистой злобы. Звон в ушах стоял такой, будто кто-то ударил в гигантский гонг прямо у меня над головой, но сквозь эту ватную пелену я отчётливо услышала его смешок. Холодный, лязгающий, лишённый даже намёка на человечность. — А я думал, игрушка моего сына будет поинтереснее, — произнёс он, лениво прокручивая палочку в пальцах, словно дирижёр перед началом реквиема. — Какая жалость. Теодор меня разочаровал. Такой низкий вкус… — Что? — выдавила я, пытаясь сфокусироваться. Мир двоился, но его слова прорезались сквозь туман в мозгу острее любого ножа. Рассмеявшись, он резким движением сдёрнул маску. Я моргнула, пытаясь отогнать кровавую дымку, и сердце пропустило удар. Передо мной стоял человек, черты которого я знала наизусть, только эти были старше, жестче и искажены глубокими морщинами ненависти. Корвус Нотт. Те же скулы, тот же разрез глаз, что и у Теодора, но там, где у Тео была меланхолия и скрытая теплота, у его отца плескалась ледяная бездна. По спине, игнорируя боль от удара о стену, пробежали мурашки. В его взгляде было не просто презрение к врагу. Там было что-то личное. Столько концентрированной ярости, смешанной с брезгливостью, что я мгновенно всё поняла: он знает. Он знает, что я встречаюсь с его сыном. Знает про Драко. Знает, что мы нарушили все мыслимые и немыслимые законы их чистокрового мирка. Для него я была не просто противницей в битве, я была грязью на подошве его фамильного древа. — КРУЦИО! — взревел он, и в его голосе не было и тени аристократической сдержанности. Мир исчез. Не стало зала, стеллажей, пыли и звуков битвы. Осталась только боль. Казалось, что каждая клетка моего тела решила взорваться изнутри. Это было похоже на то, как если бы меня окунули в кипящую кислоту, одновременно сдирая кожу раскалёнными щипцами. Нервные окончания вспыхнули белым огнём, выгибая тело в неестественную дугу. Я не могла дышать, не могла думать. Крик, вырвавшийся из горла, показался мне чужим — это был вопль раненого зверя, загнанного в угол. Время растянулось в бесконечную петлю агонии. Секунды превращались в часы. Я чувствовала, как лопаются капилляры, как мышцы сводит судорогой такой силы, что они готовы оторваться от костей. В голове билась только одна мысль: «Пусть это закончится. Убей меня, только прекрати». Внезапно всё прекратилось так же резко, как и началось. Я рухнула на пол, хватая ртом воздух, пропитанный пылью и железом. Тело била крупная дрожь, конечности не слушались, а нервы всё ещё искрили фантомной болью. Я чувствовала себя куском сырого мяса, брошенного на холодный камень. — Чёртова выблядка Уизли! — прошипел Корвус, склоняясь надо мной. Его лицо перекосило от отвращения. — Или кто ты там? Грязнокровка, предательница крови… Какая разница? Как ты посмела?! Как ты посмела поставить себя на один уровень с моим сыном? Ты — никто! Пыль под моими ногами! Он пнул меня носком своего идеально начищенного ботинка в бок, переворачивая на спину. — Ты думала, что сможешь залезть в нашу семью через постель? Думала, что твои жалкие интрижки с Теодором останутся тайной? Я выжгу эту ересь из истории моего рода. Я попыталась приподняться на локтях, но руки подогнулись. Во рту скопилась вязкая, горячая жидкость. Злость, холодная и яростная, вдруг пробилась сквозь пелену боли. Ах ты, старый сноб. Ты думаешь, меня можно сломать парой проклятий и лекцией о чистоте крови? Собрав последние силы, я приподняла голову и смачно, с хрипом, сплюнула густой сгусток крови прямо на его дорогие ботинки из драконьей кожи. Красное пятно растеклось по чёрному глянцу, портя безупречный вид. — Идите нахер, Корвус Нотт, — прохрипела я, глядя ему прямо в глаза. Мои губы, разбитые и окровавленные, растянулись в безумной ухмылке. — Ваш сын целуется лучше, чем вы пытаете. Его лицо на мгновение застыло, превращаясь в каменную маску, а затем глаза вспыхнули багровым огнём безумия. — ФРАГОР ОССИУМ! — рявкнул он, делая резкий рубящий жест палочкой вниз. Звук был ужасен. Сухой, отвратительный треск, напоминающий звук ломающихся сухих веток в костре, только усиленный в сотню раз. Я взревела. Это было не похоже на Круциатус. Там была огненная агония нервов, здесь же была механическая, жестокая деструкция. Казалось, что мои кости ломаются одновременно. Все сразу. Я чувствовала, как лучевая кость в правой руке хрустнула, словно спичка. Рёбра сдавило невидимым прессом, и они с тошнотворным щелчком прогнулись внутрь, впиваясь в лёгкие. Берцовые кости будто пропустили через мясорубку. Боль была тупой, тяжёлой и всепоглощающей. Она давила, плющила, уничтожала саму структуру моего тела. Я чувствовала себя тряпичной куклой, из которой вырвали каркас и заменили его на битое стекло. Каждый вдох отзывался вспышкой муки в сломанных рёбрах, каждое непроизвольное движение мышц заставляло осколки костей тереться друг о друга внутри плоти. Крик застрял в горле, превратившись в сдавленное бульканье, потому что челюсть свело судорогой такой силы, что я, кажется, раскрошила себе зуб. Перед глазами всё потемнело, остался только этот ужасный звук — хруст моего собственного тела и торжествующее, тяжёлое дыхание Корвуса Нотта где-то надо мной. Я лежала в позе сломанной куклы, которую ребёнок в приступе истерики швырнул об стену. В голове звенела пронзительная тишина, нарушаемая лишь моим собственным, хлюпающим дыханием. Кажется, лёгкие теперь держались на честном слове и паре осколков ребер. Боль от проклятия перестала быть острой — она стала фоном, густым и тяжёлым, как мокрая шерсть, в которую меня завернули с головой. Корвус Нотт не спешил добивать. О, нет. Такие, как он, не убивают быстро. Они смакуют процесс, как выдержанное вино. Он взмахнул палочкой, и воздух перед ним задрожал. Сначала я подумала, что это очередное проклятие, которое превратит мои внутренности в желе, но реальность оказалась куда более прозаичной. И оттого — более жуткой. Из воздуха, словно стайка злобных серебряных рыбок, вынырнули ножи. Их было много. Десятка два, не меньше. Маленькие, изящные, с тонкими, хищно изогнутыми лезвиями. Такие обычно используют для вскрытия писем или… для снятия шкурки с особо нежных фруктов. Они зависли вокруг него, медленно вращаясь, и блики от редких вспышек заклинаний где-то вдалеке играли на полированной стали. — Знаешь, в чём проблема твоего поколения? — философски заметил Корвус, подходя ближе. Ножи послушно плыли за ним, сохраняя дистанцию. — Вы слишком полагаетесь на магию. На вспышки света. На мгновенный результат. Вы забыли о тактильности. О том, что боль — это искусство, требующее внимания к деталям. Я попыталась сплюнуть кровь, но получилось лишь пустить розовый пузырь. «Внимание к деталям? Серьезно? Ты просто старый садист с комплексом бога и набором столового серебра», — подумала я, но язык отказался повиноваться. — Ты запачкала мой род, — продолжал он, и один из ножей отделился от стаи, подлетев к моему лицу. Он завис в сантиметре от зрачка. — Грязь въедается глубоко. Иногда, чтобы очистить предмет, нужно снять верхний слой. Весь целиком. Нож резко дернулся и провел тонкую, жгучую линию по моей щеке. От скулы до подбородка. Я дернулась, но сломанные конечности лишь отозвались новой вспышкой агонии. Это было унизительно. Не крушащая боль костей, а мерзкое, холодное жжение. Словно порез бумагой, только умноженный на злобу. — М-м-м, — протянул Корвус, разглядывая капельки крови, выступившие на порезе. — Слишком толстая кожа. Как у животного. Теодор всегда любил подбирать бродячих собак. Второй нож вонзился в плечо. Неглубоко, ровно настолько, чтобы задеть нерв. Третий прошелся по предплечью, срезая рукав мантии вместе с лоскутом кожи. — Ты ведь понимаешь, что я не убью тебя сразу? — его голос стал доверительным, почти ласковым. — Сначала я превращу тебя в наглядное пособие. Когда Тео найдёт то, что от тебя останется, он должен видеть не труп возлюбленной. Он должен видеть кусок мяса, который даже не стоит оплакивать. Он дирижировал ими. Легкий взмах мизинцем — и лезвие впивается в бедро. Плавный кивок — и сталь чертит узор на второй щеке. Это было похоже на безумный маникюр, который делает слепой мясник. — Тебе нравится? — спросил он, наклоняясь так низко, что я почувствовала запах его дорогого одеколона, смешанный с запахом моей крови. — Это старинный семейный набор. Гоблинская работа. Они никогда не тупятся. Я смотрела на него снизу вверх одним глазом — второй уже заливало красным. Боль от множества порезов слилась в один сплошной пожар на коже. Но где-то в глубине моего измученного сознания, там, где ещё теплился инстинкт самосохранения и та «семейная дурость», проснулась истерическая смешинка. — Вы… — прохрипела я, глотая кровь. — Вы… пропустили… пятнышко… Корвус замер. Его брови поползли вверх. Он явно ожидал мольбы, криков, обещаний исчезнуть из жизни его сына. Но никак не критики его навыков свежевания. — Что? — переспросил он, и ножи замерли в воздухе, словно ожидая команды. — На лбу, — прошептала я, чувствуя, как уголок губ дергается в подобии улыбки. — Там еще… осталось место… для вашего… автографа… Старый… мудак. Лицо Нотта-старшего пошло багровыми пятнами. Кажется, моя наглость ранила его аристократическое эго сильнее, чем любое заклинание. — Ах ты дрянь, — выдохнул он. Семь лезвий нашли свои цели практически мгновенно. Это не было похоже на укус — скорее, на резкие, ледяные поцелуи, которые прожгли одежду и плоть. Два вонзились в бедра, пригвоздив меня к полу, один пробил свободное плечо, остальные хаотично впились в рёбра и живот. Я захлебнулась воздухом, пытаясь закричать, но вместо звука из горла вырвался лишь булькающий хрип. Тело инстинктивно выгнулось дугой, пытаясь сбросить с себя железо, но ножи, словно якорные крючья, держали крепко. Но Корвусу этого показалось мало. Мой комментарий про автограф задел его слишком сильно. Его аристократическая выдержка дала трещину, обнажая то, что скрывалось под маской ледяного спокойствия — чистое, незамутненное безумие. — Круцио! — выплюнул он, направив палочку мне в грудь. Если ножи были холодом, то заклятие стало жидким огнем. Мир схлопнулся до размеров одной ослепительно белой точки боли. Казалось, что каждый нерв в моем теле вытащили наружу, окунули в кислоту и натянули, как струну на виолончели, по которой безумный скрипач начал водить смычком из наждачной бумаги. Ножи в моем теле превратились в раскаленные гвозди. Я чувствовала, как металл вибрирует в ранах от моих собственных конвульсий, разрывая мышцы все шире и глубже. Это была симфония разрушения, где партию ударных исполняло мое бешено колотящееся сердце, готовое вот-вот проломить рёбра и выскочить наружу. Я билась об пол, как пойманная рыба, не обращая внимания на то, как лезвия проворачиваются внутри. Смысла беречься больше не было. Понятие «целостность организма» перестало существовать. Была только Боль. Она была везде: в кончиках пальцев, скребущих камень, в зубах, которые я стиснула так, что послышался хруст эмали, в самом воздухе, который стал густым и вязким, как смола. — Кричи, — донесся до меня голос Корвуса. Он звучал глухо, словно через толщу воды. — Кричи, мразь. Пусть стены впитают твой ужас. Но я не могла. Связки отказали, или, может быть, я просто забыла, как это делается. Вместо крика из меня выходил лишь сиплый, прерывистый стон, больше похожий на скулеж умирающего щенка. Постепенно ослепительно-белая вспышка боли начала тускнеть. Не потому, что он прекратил пытку. Нет, красный луч все ещё соединял кончик его палочки с моей грудью. Просто мой мозг, этот верный страж, наконец решил, что с него хватит. Предохранители перегорели. Картинка перед глазами поплыла. Четкие линии зала, блеск ножей, перекошенное лицо Нотта — все это начало терять очертания, распадаясь на дрожащие пятна цвета сепии и бордо. Холод. Странный, убаюкивающий холод начал подниматься от кончиков пальцев ног. Он полз вверх, пожирая боль, превращая невыносимое жжение в тупую, далекую пульсацию. Это было даже приятно. Как погружение в теплую ванну после марафона по битому стеклу. Я перестала дергаться. Силы покинули мышцы, оставив лишь тяжесть, налившую конечности свинцом. «Так вот как это бывает», — пронеслась вялая, тягучая мысль. — «Никакого туннеля. Никакого света. Просто выключают рубильник». Я попыталась сделать вдох, но грудная клетка отказалась подниматься. Кажется, легкие наполнились чем-то теплым и соленым. Кровью. Последнее, что еще функционировало, — это зрение. Оно сузилось до узкого коридора, в центре которого стоял он. Корвус Нотт. Он опустил палочку, тяжело дыша, но все еще возвышался надо мной, как зловещая карикатура на победителя. Его лицо, обычно бледное и надменное, сейчас было красным, покрытым бисеринками пота. Губы кривились в торжествующей ухмылке, обнажая зубы, а в глазах плескалось что-то темное и липкое. Удовольствие. Я моргнула, и веки показались мне весом в тонну. Какая ирония. Какая злая, вселенская шутка сценариста этого дрянного спектакля. Я видела столько красоты в этом мире. Огненные закаты над Чёрным озером, когда вода превращается в расплавленное золото. Искренний, до боли в животе, смех друзей в гостиной Слизерина. Ртуть и лёд в глазах Драко, когда он смотрел на кого угодно, кроме меня, и то самое «серебро», которое предназначалось только мне. Тёплые, уверенные руки Тео, пахнущие табаком и старыми книгами… А последним, что запечатлеет моя сетчатка, прежде чем отправиться на корм червям, будет эта потная, самодовольная, перекошенная злобой физиономия Корвуса. Это было почти оскорбительно с эстетической точки зрения. В голове не просто перетасовали колоду — её с размаху швырнули об стену. Лица, голоса, обрывки воспоминаний посыпались на меня хаотичным дождём, игнорируя законы времени и здравого смысла. Я не выбирала, что видеть, — умирающий мозг сам включил режим «Лучшие хиты», и кнопка «Стоп» давно сломалась. Мама. Картинка была такой чёткой, что я почти чихнула от воображаемой мучной пыли. Старая, вечно загромождённая кухня Норы. Запах печёных яблок, от которого всегда сводило скулы сладкой судорогой, и вездесущая корица. Её пухлые руки, белые до локтей, уверенно мяли упругий шар теста. «Смотри внимательно, милая, тесто любит ласку. С ним нельзя грубо, иначе хлеб будет чёрствым», — её голос звучал так близко, будто она стояла за моим плечом. Прости, мам. Кажется, твою дочь замесили слишком круто, а из духовки достали раньше времени. Вся начинка — амбиции, сарказм, надежды — вывалилась наружу, оставив только пустую, подгорелую корку. Папа. Гараж, заваленный хламом, который он называл «сокровищами». Он держал в руках мятую, грязную маггловскую банкноту с таким благоговением, с каким другие держат святой Грааль. Его глаза сияли из-под съехавших очков. «Представь себе! Они просто верят в эту бумажку! Никакой магии, только честное слово королевы! Удивительно, правда?» Он был самым счастливым человеком в мире в тот момент. Пап, если бы ты знал, что магглы убивают за эти бумажки так же легко, как волшебники за чистоту крови, ты бы так не улыбался. Но пусть в моей памяти ты останешься таким — восторженным ребёнком в теле взрослого мужчины. Билл. Мой крутой старший брат. Длинные волосы, серьга из клыка, аура спокойной силы. Я вспомнила день, когда Фред и Джордж перегнули палку с шуткой про слизней, и я рыдала на заднем дворе. Билл просто встал между нами. Живой щит. Скала. Сердце, которое и так билось через раз, кольнуло острее того кинжала, что сейчас торчал во мне. Мы ведь так и не поговорили. Я ушла, хлопнув дверью, оставив последнее слово за своей уязвлённой гордостью. Какая же это дешёвая валюта — гордость. На неё ничего не купишь на том свете. Глупая, глупая девчонка. Перси. Даже его напыщенная физиономия сейчас вызывала нежность. Вечно нахмуренные брови, значок старосты, начищенный до блеска, и лекции о правилах поведения. Важный индюк, который так мечтал, чтобы семья была идеальной картинкой для Министерства. А получил сестру-слизеринку. Пятно на репутации. Прости, Перси, я не специально портила тебе статистику. Хотя, кого я обманываю? Немного специально. Чарли. Запах палёной кожи и озона. Его руки, покрытые шрамами-картами, каждый из которых — история о драконе. Его сказки были лучше любых учебников. Он научил меня не бояться огня. Жаль, что он не научил меня, как не сгореть самой. Джинни. Рыжий вихрь, сбитые коленки. Моя маленькая сестрёнка. Я надеюсь, у неё хватит ума не повторять мой путь. Пусть она будет смелее, пусть будет громче. Пусть будет Гриффиндоркой до мозга костей, если это сбережёт ей жизнь. Я всех их подвела. Эпически, с фейерверком. Простите, семья. Одной Уизли становится меньше, но, давайте честно, я всегда была бракованной партией. Рыжая, но в зелёном шарфе. Змея, по ошибке вылупившаяся в гнезде львов. Производственный брак. Ошибка кода во вселенной, которую фатум наконец-то решил отправить в корзину. «Утилизация завершена». Реальность ворвалась обратно запахом крови и пота. «Ну и рожа», — вяло подумала я, фокусируясь на перекошенном лице Корвуса Нотта. Какая досада. Умирать, глядя на что-то столь эстетически неприятное — это просто дурной тон. Мысли становились тягучими, вязкими, словно я пыталась бежать сквозь застывающий янтарь. Тьма, мягкая и бархатная, ласково накрывала меня с головой, стирая боль, страх и саму мою суть. «Спи, — шептала она. — Хватит бороться». Но на самом краю угасающего сознания, как два маяка в шторм, возникли силуэты. Теодор. Драко. Мои мальчики. Моя настоящая, выбранная семья. «Надеюсь, вы не сильно будете по мне горевать. Не носите траур слишком долго. Чёрный, конечно, вам обоим дьявольски идёт и ужасно стройнит, но вам нужно жить. Слышите? Жить за нас троих». Хотя, кого я пытаюсь обмануть своим цинизмом? Кажется, я только что разбила им сердца. И осознание этого факта ранило больнее, чем сталь в моём боку. Я причинила боль тем, кого любила больше жизни. Отличный финал, ничего не скажешь. Я собрала последние крохи сил, соскребла остатки яда со дна души, чтобы выдать напоследок хоть что-то в своём стиле. Нельзя уходить молча, это не по-слизерински. — Надеюсь, — прошептала я, и в этом шёпоте угасала последняя искра моего фирменного сарказма, — я испорчу тебе жизнь своей смертью так качественно, что тебя сожрёт дементор. И подавится. Веки стали свинцовыми. Занавес упал. Темнота победила.