VI. Силы на нуле

Возвращение в Нору напоминало погружение в ванну с тёплым, но слишком густым, почти застывающим киселем. Ты вроде бы в абсолютной безопасности, тебе мягко, тебя обволакивает уют, но при этом пошевелиться практически невозможно. Каждое движение требует усилий, каждое слово вязнет в воздухе. Сам воздух здесь был настолько сладким, сдобным и липким от бесконечной выпечки и невысказанной тревоги, что порой отчаянно хотелось открыть окно и вдохнуть немного морозной свежести. Или яда. Тут уж по настроению и степени моего мизантропического отчаяния. Как и ожидалось, дома был немедленно объявлен режим чрезвычайного положения высшей категории с кодовым названием «Спасти рядовую Ракель». Моя выписка из Мунго стала для мамы не радостным событием, а сигнальным выстрелом из стартового пистолета. Едва увидев мои выпирающие ключицы, о которые можно было порезаться, и бледность, достойную аристократичного вампира, не видевшего солнца столетиями, Молли Уизли решила, что единственным и универсальным лекарством от всех магических проклятий, душевных травм и экзистенциального кризиса является еда. Много еды. Очень много жирной, домашней, убийственно калорийной еды. — Ракель, милая, ты же прозрачная! — причитала она, её голос вибрировал от паники, пока половник в её руке совершал угрожающие маневры над моей тарелкой. Она накладывала мне третью порцию рагу, которое по своей плотности и вязкости могло бы сойти за качественный строительный раствор для укрепления крепостных стен. — Ты выглядишь как худорба, прости Мерлин за такие слова! Ешь, тебе нужны силы! Я вяло ковыряла вилкой в тарелке, пытаясь найти в этой горе мяса и картофеля хоть какой-то смысл. Силы мне были нужны, это правда. Но не для того, чтобы переваривать годовой запас калорий, способный усыпить дракона, а чтобы выстроить ментальные щиты от этой удушающей, всепоглощающей заботы. Слизерин научил меня ценить личное пространство, тишину и благородную скрытность. В Норе же понятие «личное пространство» отсутствовало как класс, как явление, как философская концепция. Здесь всё было общим — даже твои мысли. Папа, сутками пропадая в Министерстве и пытаясь разгрести те авгиевы конюшни, в которые превратился мир после официального признания возвращения Сами-Знаете-Кого, каждый вечер, словно по нерушимому расписанию, заходил в мою комнату. Он тяжело садился на край кровати, от него пахло пергаментом, озоном, стрессом и почему-то маггловскими батарейками. Отец смотрел на меня и пытался «просто поболтать», но выходило это мучительно неловко. — Как ты, милая? — спрашивал он с такой щенячьей надеждой в усталых глазах, что мне становилось физически больно где-то в районе грудной клетки. — Может, расскажешь, что снилось? Я молчала, разглядывая узор на одеяле, или неуклюже отшучивалась. Что я могла рассказать? Что мне снится лицо Корвуса Нотта, крики или стерильные белые стены палаты, которые сдвигаются, грозя раздавить? Папа, этот добрый, наивный, увлеченный своими розетками папа, он совершенно не заслуживал этой грязи. Он хотел починить меня, как чинил свои маггловские тостеры, но я не была механизмом. Старшие братья, Билл и Чарли, появлялись редко, словно залетные птицы. Взрослая жизнь, работа с драконами в Румынии и снятие проклятий для «Гринготтса» давно вырвали их из родительского гнезда. Но когда они все же аппарировали домой, принося с собой запах кожи, странных зелий и дальних странствий, то считали своим святым долгом «развлечь» меня. — Сыграем? — с энтузиазмом предлагал Билл, расставляя на доске потертые, видавшие виды шахматные фигурки, которые уже начали ворчать друг на друга. Раньше я любила шахматы. Это была единственная игра в нашем шумном доме, где ценилась холодная стратегия, расчет и тишина, а не громкость крика или умение швыряться навозными бомбами. Я любила жертвовать пешками, плести интриги и загонять короля в ловушку. Это было так… по-слизерински. Теперь же я смотрела на доску и видела просто куски дерева, лишенные всякого смысла. — Конь на Е5, — говорила я бездумно, даже не глядя на поле. — Но тогда я съем твоего ферзя, Ракель, — мягко, с ноткой педагогического терпения подсказывал Чарли, наклоняясь над доской. — Пусть ест. У него тоже, наверное, стресс, — отвечала я, откидываясь на подушки и закрывая глаза. — Ему нужны эндорфины. Братья переглядывались с тревогой, которую взрослые пытаются скрыть за натянутыми улыбками, но которая буквально кричит: «Мы понятия не имеем, что с ней делать». Даже Перси… О, это отдельная, трагикомичная история. Перси, наш семейный бюрократ и позор семьи в недавнем прошлом, наконец-то вынул голову из песка (и из задницы министра Фаджа), осознав две вещи: Министр — идиот, а сам он вел себя как последний мудак. Теперь он бродил по дому бесшумной тенью с видом побитой собаки, которую пускают на коврик только из жалости. Он отчаянно старался быть полезным, что раздражало меня ещё больше, чем его прежняя напыщенность и значок старосты. Извиняться словами он не умел — гордость застревала в горле, — поэтому действовал через предметы. Он подкладывал мне в комнату скучные, но «полезные» книги по теории магии или маниакально поправлял одеяло, когда думал, что я сплю. Жалкое зрелище, от которого хотелось одновременно смеяться и плакать. Близнецы к моему искреннему удивлению (и, вероятно, к тихому ужасу и предынфарктному состоянию половины преподавательского состава Хогвартса), все-таки сдали Ж.А.Б.А. Теперь они были с головой погружены в открытие своего магазина во «Вредилках Уизли» на Косом переулке. Они появлялись дома вихрем, ураганом, принося с собой едкий запах пороха, дешёвых, приторно-сладких конфет и безудержного, почти сумасшедшего оптимизма. Но даже эти хаотичные элементали притихали, переступая порог моей комнаты. Никаких взрывов, никаких подколов, никаких испытаний новых блевательных батончиков. Словно я была редкой хрустальной вазой династии Мин, которая неминуемо треснет от любого громкого звука. Это бережное отношение бесило едва ли не больше, чем гиперопека мамы. А Джинни… Моя рыжая сестрёнка просто была рядом. Она игнорировала траурную атмосферу и вела себя так, будто ничего не случилось. Сестра заходила, плюхалась на ковер, бесцеремонно перебирала мои волосы и болтала без умолку. — Майкл такой придурок, Ракель, ты не представляешь, — тараторила она, накручивая мою прядь на палец. — Он реально обиделся, что Гриффиндор взял кубок школы, а Когтевран продул. Ну не идиот? Ему важнее цвет шарфа, чем то, что я круто летаю! Кстати, я придумала, как лучше пинать гномов в саду, чтобы они не возвращались. Нужно делать резкий замах от бедра и бить чуть ниже центра тяжести, получается отличная баллистическая траектория, они перелетают прямо через изгородь к Лавгудам… Её монолог лился ровным, непрерывным потоком, превращаясь в уютный белый шум, вроде старого радиоприемника, настроенного на волну «Нормальная Жизнь Без Трагедий». Джинни была удивительно тактична в своей бестактности: она не ждала реакции, не требовала кивков или даже осмысленного взгляда. Сестра просто профессионально штукатурила словами зияющую тишину, не позволяя той звенеть в ушах и сводить меня с ума. Я любила их. Мерлин свидетель, любила до боли в рёбрах. Это была моя семья, мой безумный, громкий, рыжий прайд, пусть я и оказалась в нём той самой змеёй, пригревшейся на львиной груди — этакий генетический сбой с зелёным шарфом в недрах гриффиндорского общежития. Но их забота… О, эта липкая, вязкая, паническая любовь напоминала попытку укутать человека в пуховое одеяло посреди Сахары. Мне же до зуда под кожей, до дрожи в пальцах хотелось одиночества. Холодного, стерильного, колючего одиночества, где никто не дышит мне в затылок с немой мольбой «пожалуйста, будь в порядке». Единственным существом в этом улье, чей эмоциональный интеллект работал безотказно, оказалась Грейнджер. Она гостила у нас, как обычно, оккупировав углы своими бесконечными стопками пергамента. Умная, проницательная Гермиона. Она единственная поняла, что мою внутреннюю пустоту нельзя заполнить рагу, пирогами с патокой или принудительной партией в шахматы. Она просто приходила. Садилась в старое продавленное кресло, поджав ноги, открывала толстый том и читала. Молча. Никаких «как ты?», никаких сочувственных вздохов. Это было восхитительное, качественное молчание двух людей в одной комнате. Иногда, не отрываясь от текста, она просто подвигала ко мне стакан воды. Без вопросов, хочу ли я пить. Чистый гриффиндорский прагматизм: организм требует гидратации — вот вода, пей. И это было идеально. Это было именно то, что удерживало меня на плаву, пока остальные пытались меня спасти, попутно топя в своей любви.

***

Ночь опустилась на Нору плотным, бархатным одеялом, принеся с собой ту самую благословенную прохладу, которая обычно спасает после душного летнего дня. Тишину дома нарушала лишь симфония старых досок и ритмичный, похожий на работу сломанного трактора, храп упыря на чердаке. Это был звук стабильности, но сегодня он раздражал. Я лежала, гипнотизируя взглядом невидимые в темноте трещины на потолке, изученные мною лучше, чем карта звездного неба на уроках астрономии. Сон не шёл. Мозг, вместо того чтобы отключиться, решил прокрутить сборник «Лучшие моменты моих неудач», а желудок, который днём с аристократическим презрением отвергал мамины кулинарные шедевры, вдруг предательски заурчал. Это был не просто голод — это было требование ритуального жертвоприношения в виде еды. Тяжкий вздох сорвался с губ. Я откинула лоскутное одеяло и спустила ноги на пол, который встретил меня бодрящим холодом. Слизеринская привычка ходить бесшумно, — пожалуй, самый полезный навык, приобретенный в подземельях, — сейчас пришлась как нельзя кстати. Лестница в Норе — это не просто архитектурное сооружение, а полоса препятствий третьего уровня сложности. Каждая вторая ступенька здесь обладает характером и голосом Банши, готовой оповестить весь дом о том, что кто-то посмел нарушить комендантский час. Но я знала этот дом наизусть. Каждую щель, каждый каприз древесины. Ступенька. Пропуск. Аккуратно перенести вес. Ещё две. Обойти предательское пятно лунного света, чтобы не стать мишенью для случайного взгляда. Я скользила вниз, словно тень, отделившаяся от стены, а в голове уже танцевали образы хрустящего хлеба с маслом и, если повезет, остатков холодной курицы, спрятанной в недрах магического холодильника. Приблизившись к кухне, я сбавила ход. Дверь была приоткрыта, и из щели лился тусклый, медовый свет, разбавляя густую тьму коридора. Оттуда же доносились звуки. Странные. Влажные. Тихий шорох ткани и сбивчивое дыхание. Первая мысль была невинной: неужели мама снова в приступе хозяйственности решила печь пироги в три часа ночи? Или папа, забыв о времени, разбирает очередной маггловский тостер, пытаясь понять, почему тот не желает летать? Я подошла ближе, инстинктивно вжимаясь в дверной косяк, сливаясь с тенью. Заглянула внутрь. И замерла, чувствуя, как брови ползут вверх, грозясь скрыться под линией волос. Реальность оказалась куда интереснее разборки тостеров. На кухонном столе — том самом столе, где мы завтракали, обедали и чистили картошку, — прямо рядом с плетеной корзинкой для хлеба восседала Гермиона. Её ноги, обтянутые пижамными штанами в мелкий цветочек, плотно обхватывали талию парня, стоящего между её разведенных колен. И этим парнем был Фред. Мой брат Фред. Половина дуэта хаоса. Они не разговаривали. О нет, они занимались делом куда более увлекательным. Они целовались так, словно завтра наступит конец света, и единственное спасение — это передать друг другу как можно больше кислорода оральным путем. Это не был робкий поцелуй двух подростков под рождественской омелой. Это было… жадно. Голодно. Руки Фреда запутались в её каштановой гриве, притягивая ближе, а пальцы Гермионы с такой силой сжимали его растянутую футболку, будто он был единственным якорем в штормящем море, а она боялась утонуть. На краю стола сиротливо остывали две кружки чая, о существовании которых эти двое явно забыли ещё в прошлой жизни. Я моргнула. Раз. Другой. Картинка не исчезла, не растворилась, как морок. Самая правильная девочка Гриффиндора, ходячая энциклопедия правил, и главный хулиган Хогвартса, человек-фейерверк. Лёд и пламя. Порядок и абсолютный, неконтролируемый хаос. Библиотечная тишина и взрыв навозной бомбы. Это было настолько неправильно, что казалось идеальным. — Кхм, — громко, с нарочитой чёткостью кашлянула я, шагая в круг света. Эффект превзошёл ожидания. Их словно ударило разрядом. Они отпрянули друг от друга с такой скоростью, что законы физики на секунду дали сбой. Гермиона дернулась, едва не отправив корзинку с хлебом в свободный полет, её лицо мгновенно залилось краской — густой, пунцовой, которая в тусклом свете казалась почти чёрной. Фред крутанулся на пятках, разворачиваясь ко мне. Вид у него был живописный: волосы торчали во все стороны, губы припухли, а в глазах читалась паника пополам с досадой. — Ракель! — выдохнула Гермиона, соскальзывая со стола и лихорадочно одергивая пижаму, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства старосты. — Мы… Я… Ты почему не спишь? — Тот же вопрос к вам, — мой голос прозвучал сухо. Я невозмутимо прошла мимо них к буфету, достала тарелку и принялась сканировать полки в поисках курицы, стараясь не смотреть на этот парад неловкости. — Хотя ответ, кажется, очевиден. Факультатив? Изучаете анатомию человека на практике? — Ракель, послушай, — начал Фред, пытаясь натянуть на лицо привычную маску беззаботности, но голос его предательски дрогнул, давая петуха. — Это не то, что ты подумала… Точнее, то, но… Мерлин, как глупо. Я, наконец, обнаружила вожделенную куриную ножку. Победно выудив её, я повернулась к ним, небрежно опираясь бедром о столешницу. Я впилась в них взглядом, как хирург перед операцией. Виноватые, бегающие глаза Гермионы, которая сейчас больше напоминала нашкодившего первокурсника, чем героиню войны. И Фред, вставший в защитную позу, но при этом красный, как герб его факультета. — Как давно? — буднично спросила я, откусывая солидный кусок холодной курятины. Они переглянулись. В этом взгляде был целый безмолвный диалог: «Сказать ей?», «Она нас убьет?», «Хуже, она расскажет маме». — С начала прошлого курса, — тихо, почти шёпотом произнесла Гермиона, опустив взгляд на свои тапочки. Я поперхнулась. Кусок курицы, до этого момента казавшийся божественным, вдруг встал поперек горла. Я закашлялась, чувствуя, как глаза лезут на лоб. Целый год? Эти двое водили всех за нос под самым носом у Молли Уизли? Фред дернулся, занося руку, чтобы похлопать меня по спине — жест доброй воли, который сейчас мог меня добить. Я резко выставила ладонь вперед, останавливая его. — Стоять, — прохрипела я, пытаясь восстановить дыхание и переварить не курицу, а эту информацию. — Не приближайся. Мне нужно… осмыслить масштаб трагедии. Я наконец проглотила злосчастный кусок курицы и, вытерев губы тыльной стороной ладони, перевела прицел на Грейнджер. Мой взгляд сейчас мог бы заморозить Адское пламя. — Целый год, — медленно повторила я, пробуя слова на вкус. Они горчили. — Триста шестьдесят пять дней, Гермиона. Мы с тобой лучшие подруги. Я рассказывала тебе о том, как на третьем курсе случайно трансфигурировала свою подушку в морскую свинку и спала с ней в обнимку, пока она меня не укусила. Я делилась с тобой самым сокровенным — своими планами по захвату мира и запасами шоколадных лягушек! А ты? Я театрально развела руками, едва не задев носом Фреда, который благоразумно сделал шаг назад, ближе к раковине. — Ты молчала! Смотрела мне в глаза, кивала, когда я рассуждала о том, что парням Уизли не помешала бы лоботомия, и молчала! Это предательство, Грейнджер. Это нож в спину. Это хуже, чем получить Тролль по Зельеварению. Гермиона виновато закусила губу, теребя край пижамной кофты. — Ракель, прости, — пролепетала она, и в её голосе звучало искрреннее раскаяние. — Сначала это было… несерьёзно. Просто шутки, перепалки. А потом… потом всё закрутилось, и мы боялись, что если расскажем, магия исчезнет. Или твоя мама начнёт планировать свадьбу. — О, мама начнёт планировать свадьбу, даже если вы просто поздороваетесь за руку, тут ты права, — фыркнула я, чувствуя, как гнев начинает уступать место чему-то тёплому и странному. Я снова посмотрела на них. На Фреда, который, несмотря на всю свою браваду и репутацию главного шута магической Британии, смотрел на Гермиону так, словно она была самым сложным и восхитительным заклинанием, которое он когда-либо видел. В его взгляде не было привычной насмешки, только какая-то щенячья нежность и… Восхищение? А Гермиона? Моя рациональная, вечно напряженная подруга, которая взваливала на свои плечи проблемы всего мира, рядом с ним выглядела… расслабленной. Живой. Словно кто-то наконец снял с неё тяжелый рюкзак с ответственностью. Я вздохнула, понимая, что долго злиться не получится. — Знаете что? — я скрестила руки на груди, меняя гнев на милость. — Вы оба идиоты. Конспираторы из вас никудышные. Если бы я не была так занята своей жизнью, то раскусила бы вас ещё на Рождество. — Так ты… не злишься? — осторожно уточнил Фред, всё ещё держась на безопасном расстоянии. — Я возмущена тем, что узнала только сейчас, — отрезала я. — Но… Я сделала паузу, наслаждаясь моментом. — Вообще-то, я рада. Даже очень. Гермиона подняла голову, её глаза засияли. Фред выдохнул так громко, что пламя свечи на столе затрепетало. — Серьёзно? — улыбнулась Гермиона. — Абсолютно, — кивнула я, подходя к ним ближе и снова откусывая курицу. — Давайте будем честными: Фред, конечно, придурок. Генетический, патентованный придурок с эмоциональным диапазоном чайной ложки, когда дело не касается взрывов. Но… с ним тебе будет комфортно. Я перевела взгляд на брата. Он уже открыл рот, чтобы возмутиться характеристикой «придурок», но я опередила его: — Он заставит тебя смеяться, когда ты захочешь запереться в библиотеке и умереть от переутомления. Он не даст тебе превратиться в скучную старую каргу к двадцати годам. И, что самое удивительное, за всей этой мишурой из шуток и «Ужастиков умников Уизли», у него есть сердце. Где-то очень глубоко, под слоем конфетти, но есть. Фред расплылся в довольной ухмылке и, осмелев, снова обнял Гермиону за талию, притягивая к себе. Она прижалась к его боку так естественно, будто это было её законное место. — Лучшего комплимента от слизеринки я и не ждал, сестрёнка, — хмыкнул он. — Не обольщайся, — я ткнула в него куриной костью, как волшебной палочкой. — Если ты её обидишь, Фредерик Гидеон Уизли, я не просто расскажу маме. Я подмешаю тебе в шампунь зелье облысения, а в ботинки запущу пикси. И поверь, никто не найдет твоё тело, потому что я знаю тайные ходы Хогвартса лучше вас с Джорджем. — Понял, принял, осознал, — Фред расплылся в улыбке, которая могла бы осветить Большой зал во время праздничного пира. Он медленно, демонстративно поднял руки вверх, показывая ладони в жесте капитуляции. Впрочем, капитуляция была чисто номинальной. Даже изображая сдачу в плен моей милости, он умудрился не разорвать контакт с Грейнджер. Его левая рука, якобы поднятая вверх, на самом деле лишь слегка отстранилась, чтобы тут же скользнуть обратно и лечь ей на плечо, а правая по-прежнему крепко удерживала её за талию, словно боялся, что если он отпустит, Гермиона растворится в воздухе, как дым от неудачного зелья. — Грейнджер под надёжной защитой, — добавил он, подмигнув мне. — Броня класса «Уизли», гарантия качества, возврату и обмену не подлежит. Гермиона закатила глаза, но уголки её губ предательски дрогнули вверх. Она прижалась к его боку чуть сильнее, и в этом жесте было больше красноречия, чем во всех её эссе по истории магии. — Вот и отлично, — я широко зевнула, чувствуя, как челюсть хрустнула от напряжения. Адреналин от разоблачения схлынул, оставив после себя лишь свинцовую тяжесть в веках и зверский аппетит. — Спектакль окончен, занавес. Я поудобнее перехватила свою масляную, уже слегка остывшую куриную ножку — мой трофей в этой ночной битве. — А теперь, если вы закончили обмен слюной и взаимное обожание, я пойду доедать свою добычу в кровать. И умоляю, — я уже сделала шаг к дверному проему, но остановилась, обернувшись через плечо. Мой взгляд стал серьёзным, как у Макгонагалл перед распределением перваков. — Поставьте заглушающие чары. Качественные. Я не хочу проснуться посреди ночи и узнать анатомические подробности, от которых мне придется стирать себе память. Моя психика и так держится на честном слове и шоколаде. Гермиона издала сдавленный звук, похожий на писк мыши, на которую наступил гиппогриф. Её лицо начало стремительно приобретать оттенок знамени Гриффиндора. Но я ещё не закончила. Я прищурилась, глядя прямо на Фреда, который, в отличие от своей подруги, выглядел слишком довольным собой. — И да, — добавила я, понизив голос до заговорщического шёпота, который в тишине кухни прозвучал громче крика. — Используйте то самое заклинание. Ну, знаешь, из учебника для «взрослых», который ты стащил у Билла прошлым летом. Контрацептивное. Тишина на кухне стала звенящей. Даже сверчок за печкой, кажется, перестал стрекотать, чтобы послушать. — Ракель! — выдохнула Гермиона, и теперь её лицо могло бы служить маяком для кораблей в тумане. Она закрыла лицо руками, прячась в ладонях. — Что? Я практична, — я пожала плечами, невозмутимо откусывая крошечный кусочек курицы. — Во время войны лучше не заводить очередных Уизли. Нас и так много. Если рыжих станет ещё больше, Тёмный Лорд просто сдастся из принципа, потому что не сможет нас всех пересчитать, но мамин бюджет этого точно не выдержит. Фред поперхнулся воздухом, закашлявшись от смеха, переходящего в хрип. Он уткнулся лбом в макушку Гермионы, трясясь от хохота. — Ты чудовище, сестрёнка, — простонал он сквозь смех. — Абсолютное, циничное слизеринское чудовище. — Я просто забочусь о демографии магической Британии, — парировала я, салютуя им куриной костью. — Спокойной ночи, голубки. И помните: я всё слышу. Даже то, что не хочу. С этими словами я выскользнула в коридор, оставляя за спиной пунцовую Гермиону и хохочущего Фреда, чувствуя, как где-то внутри меня разливается тепло. Всё-таки, несмотря на войну и хаос, в этом доме всё ещё было место для жизни. И для очень неловких моментов, которые я буду припоминать им до самой старости. Куриная ножка была не просто съедена — она была подвергнута вивисекции с методичностью, которой позавидовал бы старший целитель отделения магических травм больницы Святого Мунго. Я обглодала её до такой степени, что кость можно было выставлять в музее палеонтологии как образец идеальной очистки. Желудок, получив долгожданную дозу белков и жиров, благодарно заурчал, переваривая ночной «дожор» и намекая, что жизнь налаживается. А вот мозг, этот предатель в черепной коробке, решил иначе. Сон? Пф-ф, это для слабаков и пуффендуйцев. Для меня у него была припасена эксклюзивная ночная программа: «Марафон сожалений, самокопания и экзистенциального ужаса в формате 4K». Я лежала на спине, раскинув руки, и сверлила взглядом потолок своей комнаты в Норе. Акустика дома в этот час напоминала расстроенный оркестр. Где-то наверху, в хитросплетениях ржавых труб, привычно завывал наш фамильный упырь. Звук колебался между оплакиванием тяжёлой судьбы и требованием бутерброда с ветчиной. За тонкой перегородкой стены храпел Перси. О, это был не просто храп — это была симфония лесопилки, работающей на пределе мощностей. Казалось, он во сне пишет отчеты для Министерства, используя свою носоглотку как печатный станок. В этом шумовом хаосе в моей голове со скрипом запустилась безумная карусель, от вращения которой меня мутило сильнее, чем после парной аппарации с дикого похмелья. Теодор Нотт и Драко Малфой. Два имени, которые я последние дни старательно выметала из сознания веником сарказма, словно радиоактивную пыль из-под ковра. Я действовала как одержимая домохозяйка: запихивала мысли о них в самые дальние, пыльные чуланы памяти, заваливала сверху горами рутины или чтением абсолютно идиотских статей в «Ежедневном Пророке» о пользе драконьего навоза для цвета лица. Но стоило наступить ночи, стоило тишине (если не считать храпа Перси) вступить в свои права, как защитные барьеры рушились под весом банальной усталости. И они возвращались. Я понятия не имела, где они сейчас. Живы ли? Целы ли? Сидят ли в своих мрачных мэнорах, попивая огневиски, или бегают по поручениям своих безумных родственников? И, если быть честной с самой собой — той безжалостной честностью, которая режет кожу не хуже Секо, — я не хотела этого знать. Наши так называемые «отношения» — если этим громким словом можно назвать тот запутанный, искрящий клубок из оголенных нервов, адреналина, тайных касаний в тёмных нишах и бесконечной недосказанности — были обречены ещё до стартового свистка. Это был даже не «Титаник». Это была дырявая весельная лодка, плывущая прямиком в водоворот Харибды, где капитан — идиот, а вёсла сломаны. Они — элита магического мира, наследники древнейших родов, чьи генеалогические древа ветвистее Гремучей ивы. Сыновья Пожирателей Смерти, золотые мальчики Слизерина с Чёрными метками (или вполне реальной перспективой их получения в качестве подарка на совершеннолетие) на левых предплечьях. А я? Я — Уизли. Предательница крови с клеймом на репутации. Дочь членов Ордена Феникса. Девушка, у которой в кармане мантии чаще можно найти дырку и крошки от печенья, чем лишний галлеон. Какая злая, восхитительная ирония. Шекспир бы рыдал от зависти, глядя на этот сюжет, а потом написал бы паршивую пьесу, где все герои умирают в муках к середине третьего акта. Только вот загвоздка: мне умирать совсем не хотелось. И влюбляться в них обоих — сразу, без остатка, с какой-то мазохистской, фатальной обреченностью — было, пожалуй, самой грандиозной глупостью в моей недолгой, но насыщенной жизни. Моё сердце, этот глупый мышечный насос для перекачки крови, почему-то решило, что логика, инстинкт самосохранения и здравый смысл ему не указ. Стоило мне прикрыть веки, как темнота услужливо нарисовала лицо Тео. Его спокойная, почти ледяная сдержанность. Лицо игрока в покер, за которым скрывался океан острого интеллекта и пугающей, плохо контролируемой агрессии. Но стоило мне задержаться на этом образе дольше секунды, как картинка начинала искажаться, плыть, как отражение в кривом зеркале. Глаза Нотта… Я видела в них не только его самого. Я видела отражение его отца. Воспоминание ударило под дых так сильно, что я судорожно хватанула ртом воздух, словно вынырнула из ледяной воды. Отдел Тайн. Запах озона, вековой пыли и липкого, животного страха. И смех Нотта-старшего. Тот низкий, лающий смех, от которого у меня до сих пор, даже в душную августовскую ночь, мороз пробегает по коже. Я помню этот взгляд через прорези серебряной маски. Он смотрел на меня не как на человека, а как на любопытное насекомое, которое забавно дергает лапками, если их отрывать по одной. Я помню боль. Не физическую — переломы срастаются, порезы затягиваются зельями. Я помню унижение. Абсолютную, тотальную беспомощность, когда твоя жизнь висит на волоске настроения садиста. И вот вопрос на миллион галлеонов: как? Как, во имя Мерлина, я смогу теперь смотреть в глаза Теодору, зная, что в его жилах течет та же проклятая кровь? Зная, что его отец — человек, который с наслаждением, с чувством и расстановкой пытал меня? Генетика — жестокая штука. Каждый раз, глядя на Тео, я буду невольно искать в нём черты палача. И самое страшное — я буду их находить. В едва заметном повороте головы, в интонации, когда он злится, в форме рук, сжимающих палочку. Это знание — яд, который уже проник в меня, и противоядия от него не сварит даже Снейп. Как можно целовать губы, которые, возможно, через пару лет искривятся в той же усмешке и будут выкрикивать те же непростительные проклятия? А Драко… Мысли метнулись к нему, и внутри, где-то в районе солнечного сплетения, все сжалось в тугой, болезненный узел. Драко Малфой. Принц Слизерина. Мальчик, у которого высокомерия больше, чем золотых слитков в самом глубоком сейфе Гринготтса. Я вспомнила наши ночные патрулирования. Тихие шаги по бесконечным коридорам замка, когда лунный свет заливает каменный пол, превращая Хогвартс в призрачный лабиринт, и кажется, что во всем мире существуем только мы двое. Я помнила моменты, когда его идеальная, холодная маска трескалась. Когда я видела за ней не надменного аристократа, плюющего ядом, а растерянного парня. Уверенного в себе, но в то же время загнанного в угол. Заботливого — да, чёрт возьми, заботливого! — человека, на плечи которого взвалили ношу, способную переломить хребет взрослому дракону, не то что подростку. Но эта хрупкая связь, сотканная из полутонов и взглядов, теперь казалась мне ещё более опасной, чем яд василиска. Но потом рубильник дёрнули вниз. Случилась та ночь. Ночь, когда в графе «жизненный статус» напротив имени Ракель Уизли должна была появиться короткая, сухая пометка: «Мертва». Я не могу — да и, если честно, не хочу — воскрешать в памяти детали. Мозг, этот серый студень, иногда проявляет удивительное милосердие, набрасывая на воспоминания плотное, непроницаемое одеяло тумана. Никакой чёткой картинки, никаких звуков, кроме собственного хриплого дыхания и стука крови в ушах. Осталось только физическое ощущение: липкий, пробирающий до костей ужас, от которого сводит пальцы ног, и холод. Такой холод, будто дементор решил поцеловать тебя не в губы, а прямо в душу, предварительно заморозив её жидким азотом. Но я помню итог. Я помню момент, когда внутри что-то сломалось. Это не был тошнотворный хруст, с каким ломается кость при падении с метлы. Нет, всё произошло куда тише и будничнее. Это был едва слышный, сухой щелчок. Так перегорает крошечный, но жизненно важный предохранитель в сложной маггловской технике, которую так обожает папа. Щелк — и сложный механизм, называемый «наивная девочка Ракель», встал. Лампочки погасли, шестеренки замерли. Что-то атрофировалось. Та часть души — мягкая, розовая и глупая, — что отвечала за безусловное доверие, за способность бросаться в омут с головой и любить без оглядки, просто отмерла. Она почернела, скукожилась и отвалилась, как сухая ветка на больном дереве, или как хвост ящерицы, отброшенный ради спасения тушки. Гангрена иллюзий. Люблю ли я их? Возможно. Остаточное эхо этого чувства, похожее на фантомную боль в ампутированной конечности, всё еще бьётся о стенки черепа, отдавая тупой пульсацией в висках. Но вот доверять… Эта опция больше недоступна. Извините, абонент находится вне зоны действия сети или навсегда удалил эту функцию в настройках. Ни Тео, ни Драко больше не имеют доступа к системе безопасности моего сердца. И дело даже не в том, что мы стоим по разные стороны баррикад в этой проклятой, никому не нужной войне. Дело в животном, примитивном инстинкте самосохранения, который наконец-то отобрал микрофон у истеричного сердца и начал диктовать свои условия. Когда ты заглядываешь за грань, когда Смерть дышит тебе в лицо запахом сырой земли, разложения и дешёвого табака, ты вдруг резко меняешь оптику. Мир перестает быть местом для романтических баллад. Ты становишься циничнее. Жёстче. Ты превращаешься в оголенный провод под напряжением — тронь, и убьёт. Я закрыла глаза и представила, как мы снова встретимся в коридорах Хогвартса первого сентября. Вот Драко, стоит, прислонившись к каменной кладке, идеально уложенные волосы, идеальная мантия. Он привычно кривит губы, пытаясь отпустить какую-нибудь едкую колкость про Поттера, ожидая, что я вспыхну, как спичка, начну огрызаться, играть в эту нашу старую игру «ненависть-флирт». Вот Тео, смотрит исподлобья, мрачный и загадочный, готовый предложить свою своеобразную, грубоватую поддержку одним лишь кивком или резкой фразой. И я поняла страшную вещь: я не смогу ответить. Я буду смотреть на них как на незнакомцев, говорящих на забытом языке. Внутри меня — пустота. Выжженная напалмом степь, где гуляет ветер и пепел скрипит на зубах. Никаких искр, никаких бабочек в животе — только мёртвая тишина. Они не пришли ко мне в Мунго. Ни разу. За все те дни, что я лежала, уставившись в стерильно-белый потолок и считая трещинки на штукатурке, от них не пришло ни строчки. Ни скомканного клочка пергамента, привязанного к лапе неприметной сипухи, ни анонимной корзины с фруктами. Разумная, рациональная часть меня — та зануда, которая так похожа на Гермиону и которую я обычно затыкаю, — понимала: это логично. Это единственно верное решение. Это смертельно опасно. Если Люциус Малфой или Нотт-старший, эти ценители чистоты крови и пыточных инструментов, прознают, что их драгоценные наследники продолжают бегать за Предательницей крови, да ещё и (о, ужас!) испытывают к ней какие-то человеческие чувства… Последствия будут катастрофическими. Для них — Круциатус перед ужином как аперитив. Для меня — что-то похуже. Для всей моей семьи. Это был бы риск, граничащий с суицидом. И, слава Мерлину и всем основателям Хогвартса, у них хватило ума — или трусости, что в данном контексте абсолютно синонимично — не делать этого. Их молчание — это мой подарок. Мой извращенный, жестокий спасательный круг. Потому что, если бы Драко вдруг ворвался в мою палату, растрёпанный, с безумными серыми глазами, полными раскаяния… Или если бы Теодор прислал письмо, пропитанное его запахом и неуклюжими извинениями… Я могла бы не выдержать. Мой новообретенный цинизм треснул бы. Я могла бы сломаться, расплакаться и снова поверить в красивую сказку о любви вопреки всему. В сказку, которой нет места в нашей реальности, где правят бал лысые маньяки без носа. А так… Тишина помогает. Она лечит лучше любых зелий, прижигая кровоточащие раны раскаленным железом абсолютного, ледяного безразличия. Я свернулась в тугой, напряжённый клубок, подтянув колени к самому подбородку, словно эмбрион, который передумал рождаться в этот паршивый мир. Старое стёганое одеяло пахло успокаивающе — сушёной лавандой, маминым порошком и той особой, пыльной уютностью, которая бывает только в Норе. Но этот запах не грел. Меня колотило. Холод просачивался не из щелей в окнах, а прямо из центра грудной клетки, там, где теперь зияла сквозная дыра. У меня есть три недели. Двадцать один день. Пятьсот четыре часа. Это мой личный таймер обратного отсчета до апокалипсиса. Три недели, чтобы провести сложнейшую хирургическую операцию на самой себе. Без наркоза, скальпелем силы воли. Задача: ампутация надежды. Мне нужно не просто разлюбить их — это звучит слишком по-девчачьи, слишком в духе колонок из «Ведьминого досуга». Разлюбить невозможно по щелчку, чувства — это не пятно от тыквенного сока, их Тергео не выведешь. Мне предстояло сделать кое-что посложнее. Мне нужно было выковать броню. Я должна убить в себе светлую сторону. Хотя бы на время. Задушить эту импульсивную, горячую дурочку, которая вечно лезет на рожон. Я должна стать такой же холодной, промозглой и неуютной, как подземелья Слизерина в ноябре. Я должна научиться мимикрии. Стать своей среди чужих, став чужой самой себе. Я начала репетировать в уме, прокручивая сценарии будущих встреч, как заезженную пластинку. Вот я вижу Малфоя. Что я должна видеть? Не его платиновый затылок, от вида которого раньше перехватывало дыхание. Не изгиб губ, который я знала наизусть. Я должна видеть только значок старосты на мантии с зелёной окантовкой. Я должна видеть фамилию «Малфой» — синоним высокомерия, трусости и чистокровного снобизма. Он — не Драко. Он — препятствие. Статистическая единица факультета-соперника. Мебель. Красивая, дорогая, но абсолютно бесполезная в хозяйстве антикварная мебель. А Нотт? С ним сложнее. Но я должна смотреть на него и видеть не глубокие глаза и умные руки, а тень его отца. Я должна наложить на его образ трафарет «Сын Пожирателя». Опасный объект. Не подходить, не влезать, убьёт. Мне нужно сформировать маску. Идеальную, гладкую, фарфоровую маску вежливого безразличия. Я составила список запретов, длинный, как свиток по истории магии: 1. Никаких улыбок уголками губ (даже саркастических). 2. Никаких долгих взглядов через стол (смотреть исключительно в тарелку с овсянкой). 3. Никаких «случайных» касаний руками в библиотеке, когда мы тянемся за одной и той же книгой. Если наши пальцы встретятся — я должна отдернуть руку так, будто коснулась раскаленной сковородки, а не прошептать извинения. Контакты — на абсолютный минимум. Только сухие, обезжиренные фразы: — Передай, пожалуйста, соусницу, Малфой. — Подвинься, Нотт, ты перекрываешь проход. Никаких эмоций. Тон — как у профессора Биннса, читающего лекцию о восстании гоблинов 12-го века. Скука и формализм. Если нам вообще придется говорить. — Так будет лучше для всех, — прошептала я в темноту. Слова царапнули горло. Они горчили, как полынь или настойка костероста, но это была целительная горечь. Лекарство редко бывает вкусным. Логика была железной, хоть и жестокой. Если я оттолкну их, возведу стену изо льда и камня, они останутся в безопасности от моего хаотичного, шумного мира, где на них вешают ярлыки предателей. Если я забуду их, вытравлю из памяти, я буду в безопасности от их мира — мира Тёмных меток, пыточных подвалов и ледяного этикета. Мы станем чужими. Вернемся к заводским настройкам. Монтекки и Капулетти, только без красивой смерти в склепе — спасибо, обойдемся без драмы. Три недели. Я справлюсь. Я же, чёрт возьми, Уизли. Нас много, мы шумные, рыжие и невыносимо живучие. Мы как сорняки — пробиваемся даже через асфальт. Мы умеем смеяться даже тогда, когда хочется выть на луну, свернувшись калачиком у камина. А если смеяться не получится… что ж, я освою новый навык. Я научусь молчать так громко, что у них заложит уши. С этими мыслями, похожими на тяжёлые булыжники, я наконец почувствовала, как физиология берет верх над драмой. Тяжесть век стала невыносимой. Сон приближался, но это был не тот сладкий, ванильный сон влюбленной девчонки, мечтающей о поцелуях. Это было тяжёлое, чёрное, вязкое забытье солдата в окопе перед решающей битвой. Темнота без сновидений. И уже на самой границе сознания, когда мысли начали путаться и превращаться в абсурдный кисель, последним ярким вспышкой пронеслось: «А та жареная куриная ножка за ужином всё-таки была чертовски вкусной. Хрустящая, сочная… Еда — вот кто никогда не предаст, не вступит в Пожиратели и не разобьёт тебе сердце. Надо будет завтра попросить у мамы добавки». С этой великой философской истиной я и провалилась в темноту.