VI. Интерлюдия

POV: Селеста Трэверс

Порт-ключ сработал с грацией пьяного гиппогрифа, решившего станцевать джигу на краю пропасти. Ощущения были бесконечно далеки от приятных, гранича с изощренной пыткой: сначала меня словно с силой протащили через узкую, душную резиновую трубку, безжалостно скручивая пространство и выворачивая внутренности наизнанку, а затем, не дав и секунды опомниться, с размаху швырнули о твёрдую землю. Я приземлилась на четвереньки, больно ударившись ладонями о влажную почву, и судорожно глотала воздух, пытаясь унять тошноту. Здесь, в этой глуши, он был до неприличия свежим — густым, напоенным сладковатыми ароматами луговых трав, сырой земли и утренней росы. После привычной городской пыли и спертого воздуха больничных коридоров этот кислородный удар казался почти опьяняющим. — Ненавижу магический вид передвижения в пространстве, — прошипела я сквозь зубы, с омерзением отряхивая колени от налипших травинок и пытаясь унять вертолет в голове. Мир вокруг всё ещё слегка покачивался. Я выпрямилась, одергивая подол платья и машинально касаясь волос — проверяла, не превратилась ли прическа в воронье гнездо. Рассвет только занимался, вступая в свои права. Небо на востоке окрасилось в нежно-розовые, персиковые и лиловые тона, словно кто-то неаккуратно, но с широкой душой разлил по горизонту флакон с неудавшимся, но красивым любовным зельем. А прямо передо мной, черным силуэтом на фоне этой акварельной зари, возвышалась Нора. Честно говоря, со строгой архитектурной точки зрения это здание было не просто недоразумением, а вопиющим, циничным преступлением против фундаментальных законов физики. Оно высилось нелепой многоэтажной громадой, устремленной в небо и державшейся исключительно на магии, честном слове и, возможно, на легендарном упрямстве своих рыжеволосых обитателей. Многочисленные пристройки, хаотично карабкающиеся друг на друга, покосившиеся трубы, из которых уже тянулся дымок, курятники, прилепившиеся сбоку под невозможными углами — всё это выглядело так, будто дом строил тролль, начитавшийся добрых маггловских сказок и внезапно решивший стать зодчим-авангардистом. Но сейчас, в мягких, золотистых лучах восходящего солнца, этот хаос выглядел не уродливо, а удивительно… правильно. Иррационально уютно. Мне доводилось бывать здесь несколько раз, и каждый визит оставлял странное, щемящее чувство где-то под рёбрами. Этот дом был живым существом. В отличие от родового поместья Трэверсов, где идеальная, выверенная по линейке симметрия линий и безупречный холодный мрамор источали лишь вековое отчуждение и высокомерную тишину, Нора дышала. Она жила. Здесь даже скрип половиц казался не зловещим предзнаменованием, а приветственным ворчанием старого друга. Глядя на эти кривые стены, я отчетливо понимала: их держит не просто заклинание стазиса или укрепляющие чары, а концентрированная атмосфера любви и шумной дружбы, пропитавшая каждый камень, каждую доску и каждое бревно. Это было место, где хаос означал бурлящую жизнь, а не беспорядок. И, Мерлин свидетель, после всего пережитого кошмара, именно этот тёплый, нелогичный, спасительный хаос был мне нужен больше всего на свете. Я набрала полные лёгкие воздуха, задерживая дыхание до рези в груди, а затем медленно, с шипением выдохнула, пытаясь унять предательскую мелкую дрожь в кистях. Это был не утренний холод — к нему я была готова, набросив мантию. Это была внутренняя вибрация, «отходняк» от зашкаливающего адреналина и того липкого, тягучего ужаса, который висел над моей головой дамокловым мечом последние полтора месяца. Казалось, страх въелся в кожу глубже, чем самые стойкие чернила в пергамент, став частью моего кровотока. Я двинулась к дому, инстинктивно выбирая островки сухой травы, чтобы не испортить туфли — старая, въевшаяся привычка аристократки, от которой не избавиться даже перед лицом апокалипсиса. В голове, словно стая растревоженных корнуэльских пикси, метались мысли. Громкие, злые, беспорядочные. О, как же я злилась на неё. Ярость кипела во мне раскаленной лавой. Если бы злость можно было конвертировать в чистую магическую энергию, я бы сейчас, пожалуй, одним взглядом испепелила половину графства Девон. «Ракель Уизли, ты клиническая идиотка. Ты невероятная, безрассудная, гриффиндорская идиотка, по какому-то вселенскому недоразумению натянувшая на себя благородную слизеринскую шкуру», — этот ядовитый монолог я прокручивала в голове тысячу раз, пока бесконечными часами дежурила у её больничной койки в Мунго, вслушиваясь в писк диагностических чар и считая слабые удары её пульса. Воспоминание о том вечере накрыло меня внезапно, словно ледяная волна из Чёрного озера, пробившая зачарованные окна. Казалось, это было в прошлой жизни — в той блаженной, наивной реальности, где самой масштабной катастрофой считался неправильный перевод руны «Эйваз» в домашнем задании, а не то, что мир катится в бездну. В тот вечер гостиная Слизерина утопала в привычном, гипнотическом полумраке. Зеленоватое свечение ламп под потолком, преломляясь сквозь толщу озерной воды за окнами, отбрасывало на холодные каменные стены причудливые, текучие тени. В огромном камине уютно, по-домашнему потрескивали поленья, и воздух был густо пропитан ароматом старых фолиантов, сырости и дорогого воска. Я сидела в глубоком кожаном кресле, подтянув ноги под себя — вопиющее, непростительное нарушение этикета леди, которое я позволяла себе только здесь, в святая святых, в кругу своих, — и грела озябшие пальцы о тонкий фарфор чашки с горячим какао. Это должен был быть идеальный вечер, заслуженная награда за часы зубрежки. Мы только что сдали СОВ по Древним рунам, и утомленный мозг требовал тишины и сахара. Я ждала Ракель. Мы договаривались обсудить этот кошмарный, выматывающий душу перевод поэмы шестого века, автор которой, судя по тексту, страдал от тяжелейшей клинической депрессии и на протяжении трех свитков злоупотреблял метафорами о тленности бытия и неизбежности конца. Но она опаздывала. Сначала это вызывало лишь лёгкое раздражение. Но минуты текли, превращаясь в четверть часа, и раздражение сменилось липким беспокойством. Это было странно. Ракель могла опоздать на трансфигурацию, чтобы довести Макгонагалл до нервного тика; она могла намеренно задержаться за завтраком, игнорируя расписание. Но она никогда, слышите, никогда не заставляла ждать меня. Это было наше негласное правило, наш кодекс чести. Входная дверь в гостиную не просто открылась — она распахнулась с таким грохотом, будто её вынесли, как минимум, усиленной Бомбардой. Звук удара камня о камень разорвал тишину, заставив меня вздрогнуть всем телом и чудом не опрокинуть горячее какао на свежую мантию. В помещение влетели Драко и Теодор. Обычно Малфой входил в любую комнату так, словно только что выкупил это здание вместе со всей мебелью, фундаментом и жалкими душами присутствующих. Нотт же, как правило, скользил бесшумной тенью, с книгой под мышкой и выражением вечной, вселенской скуки на утонченном аристократическом лице. Но в тот момент… Мерлин всемогущий, я никогда не видела их такими. Весь их напускной лоск, вся эта броня высокомерия слетела, как сухая шелуха. Драко был бледен до синевы, его волосы — обычно уложенные волосок к волоску с маниакальной тщательностью — были в таком диком беспорядке, будто он бежал сквозь ураган. Теодор выглядел так, словно лично поздоровался с призраком собственной смерти, и та шепнула ему дату их следующей встречи. Они метнулись ко мне, едва не сбивая с ног перепуганных первокурсников, и Нотт резким, почти агрессивным взмахом палочки наложил полог тишины. Заклинание было такой мощности, что воздух вокруг нас завибрировал, а у меня на секунду заложило уши, как при резком наборе высоты на метле. — Трэверс, ты в курсе, где Ракель? — выдохнул Малфой. Его голос сорвался, дав позорного петуха. В обычно холодных серых глазах плескалась не просто тревога — там бушевала паника. Настоящая, животная паника загнанного зверя, который слышит лай гончих. Я медленно, очень осторожно поставила чашку на столик, слыша, как фарфор жалобно звякнул о дерево. Внутри, где-то глубоко под рёбрами, начал стремительно разрастаться тяжёлый ледяной ком, вытесняя тепло какао. — Она разве не с вами? — мой голос прозвучал предательски ровно и спокойно, совершенно не вяжась с тем обрывом, в который уже летело мое сердце. — Ракель сказала, что встретится с вами сразу после экзамена. Они переглянулись. Этот короткий, полный отчаяния взгляд я, наверное, не забуду и на смертном одре. Это был взгляд людей, которые поняли, что карточный домик рухнул, и они стоят под его обломками. — Поттера тоже нет в Школе, — процедил Нотт сквозь зубы. Его челюсти были сжаты так сильно, что на скулах ходили желваки, грозя раскрошить зубы в пыль. — Грейнджер и младшая Уизли тоже пропали. Они, блять, просто исчезли. — Что значит «исчезли»? Я медленно встала, чувствуя, как парализующий страх уступает место закипающей, холодной ярости. Ярость — это хорошо. Ярость прочищает мозги и помогает думать, когда мир рушится. — Вы хотите сказать, что моя лучшая подруга, староста Слизерина, просто взяла и испарилась из самого защищенного замка Британии прямо под длинным крючковатым носом у Дамблдора? Тогда, сидя в бархатном кресле гостиной Слизерина, я ещё пребывала в том оскорбительном, блаженном неведении, которое свойственно лишь детям, играющим в войну. Моя наивность сейчас кажется мне преступлением. В своей голове я рисовала картины школьных разборок, масштаб которых не превышал строгих выговоров. Ну, подумаешь, опять влипнут в историю. Макгонагалл подожмет губы так, что они исчезнут в ниточку, Снейп в порыве мстительного вдохновения снимет с Поттера столько баллов, что Гриффиндор уйдет в минус до следующего столетия, а Филч заставит их драить кубки без магии. Максимум — исключение. Исключение тогда казалось мне трагедией вселенского масштаба, концом света. Какой же непроходимой, слепой идиоткой я была. Ракель. Моя рассудительная Ракель. Девушка, которая планировала свои дни с педантичностью гоблина-банкира, расписывая каждую минуту в ежедневнике, и для которой самым большим риском была лишняя ложка сахара в вечернем чае. И вот она — мой голос разума, мой личный якорь в море хаоса (ладно, признаю, иногда этот голос отдавал легкой безуминкой, но всё же!) — добровольно потащилась за этим шрамоголовым мучеником и его верной свитой. Прямо в пасть. Не к директору. Не на прогулку в Запретный лес. Она шагнула в самое пекло — в Министерство, кишащее Пожирателями Смерти. Я не знала, что Сириуса Блэка там не было и в помине. Я не знала, что их ждал не «комитет по встрече прогульщиков», не авроры с нотациями, а элита убийц Тёмного Лорда. И самое страшное, от чего кровь стынет в жилах даже сейчас, — я не знала, кто именно ждал её в сумраке Отдела Тайн. Корвус Нотт. Отец Теодора. Человек-тень, чьё имя в приличном обществе произносили исключительно шёпотом, предварительно оглянувшись через плечо, словно он мог материализоваться из воздуха. А лучше не произносили вовсе, чтобы не накликать беду на свой дом. Он был не просто Пожирателем, а палачом среди убийц. Когда сова принесла весть… Когда сухие, казенные строчки пергамента ударили по сознанию голым фактом — «Ракель мертва»… Мир покачнулся. Я замерла посреди пыльной тропинки, ведущей к покосившемуся, нелепому домику Уизли, куда примчалась в поисках ответов. Воздух застрял в горле колючим, непроглатываемым комом. Я судорожно сжала кулак, чувствуя, как ухоженные ногти впиваются в нежную кожу ладони, прорывая её до крови. Эта резкая, отрезвляющая боль была единственным якорем, что удерживал меня от истерики прямо здесь, среди садовых гномов и кудахтающих кур. Официально это была смерть. Клиническая. За этими сухими медицинскими терминами скрывался настоящий ад. Её сердце остановилось. Оно просто отказалось биться дальше, не выдержав перегрузки абсолютной, дистиллированной болью. Круциатус — это страшно, это выворачивает наизнанку каждую нервную клетку, но то, что творил Корвус, выходило далеко за рамки обычных Непростительных. Это было искусство боли. Высокая кухня садизма. Он не просто пытал — он её ломал. Методично, слой за слоем, с наслаждением гурмана, разбирая её личность на куски. Нотт вымещал на рыжей девчонке всю ту тьму, которую, вероятно, не смел выплеснуть на своего сына или на Лорда. Он превратил её тело в карту страданий. Её доставили в Мунго не как человека, а как сломанную фарфоровую куклу, которую кто-то в слепой ярости швырнул об стену. Бледная, почти прозрачная кожа, сквозь которую предательски синели вены; истерзанное тело, переломанные кости и душа, разорванная в клочья, как старая, никому не нужная мантия. Целители сотворили невозможное. Они перезапустили её сердце, заставили этот упрямый, измученный моторчик работать снова. Вырвали её из лап пустоты. Но чего это стоило… Полтора месяца. Пятьдесят дней беспросветного, тягучего, липкого кошмара. Я жила в режиме маятника: Хогвартс (пока его двери не захлопнулись на лето) — приёмный покой Мунго. Я выучила график дежурств всех целителей в отделении травм от проклятий, от перепуганных стажеров до седого заведующего, который смотрел на меня с жалостью. Я знала, что ведьма на регистрации пьет кофе с тройной порцией сахара и ненавидит дождливые вторники. Я стала частью интерьера, как тот пыльный фикус в углу, только более злой, бледный и дорого одетый. Я часами сидела у её кровати, вслушиваясь в писк диагностических чар, глядя на бескровное лицо, и говорила. Говорила, говорила, говорила, заполняя тишину словами, чтобы смерть не нашла лазейку вернуться в эту палату. Я пересказывала ей самые грязные, самые низкие сплетни факультета, которые она обычно презирала. Я читала вслух те дурацкие маггловские любовные романы в мягких обложках, которые она обожала тайком от всех и прятала под подушкой. Я ругала её последними словами, не стесняясь в выражениях, за то, что она лежит тут, бледная как инфернал, и бездарно пропускает лето. — Ты не смеешь меня бросать, Уизли, — шептала я, сжимая её ледяную, пугающе безвольную руку, в которой не чувствовалось ни капли жизни. — Слышишь меня? Только попробуй умереть, и я лично спущусь в преисподнюю, найду тебя там, пну под зад Аида и притащу тебя обратно за эти твои невозможные рыжие волосы. Ты мне должна пять галлеонов и чёртово объяснение по трансфигурации, так что даже не думай отвертеться! Я носила ей Шоколадных лягушек. С маниакальным, почти религиозным упорством. Каждый божий день. Я скупала их десятками, опустошая запасы Косого переулка, пока в кошельке не оставалось лишь звонкое эхо. Они скапливались на прикроватной тумбочке, громоздились друг на друга, образуя шаткую, сверкающую сине-золотую пирамиду — монумент моей безумной, иррациональной надежды посреди стерильной белизны палаты. Сладкий запах ванили и какао смешивался с резким духом лечебных зелий и йода, создавая тошнотворный аромат ожидания. Разумеется, я прекрасно знала, что она не может их съесть. Это было физически невозможно. Она даже глотать сама не могла — жизнь в неё вливали через трубки, мерными порциями питательных настоек. Лягушки внутри коробок, должно быть, уже давно перестали прыгать и превратились в каменные сладкие статуэтки. Но мне казалось, что это — часть сделки с судьбой. Некий священный ритуал. Если я перестану их покупать, если эта нелепая гора перестанет расти хотя бы на дюйм, вселенная решит, что я сдалась. Что я смирилась с тишиной. Что я больше не жду, затаив дыхание до боли в рёбрах, той секунды, когда дрогнут её рыжие ресницы. Я проигрывала этот сценарий в голове тысячу раз, как заезженную пластинку. Вот она открывает глаза. Вот её взгляд, сперва мутный, фокусируется на шоколадной башне. Вот она морщит нос, и на её бледном лице проступает до боли родная, ехидная гримаса. И она произносит своим привычным, менторским тоном: «Трэверс, ты опять купила молочный? Ты же знаешь, я люблю тёмный, у тебя что, память как у флоббер-червя? Решила добить меня сахаром, раз уж Пожиратели не справились?» И Мерлин свидетель, или моя магия сработала, или сработало её фамильное упрямство. Она вернулась. Ракель Уизли — самая живучая ведьма в Британии, а может, и во всем магическом мире. Она выкарабкалась с того света, вырвала себя из липкого тумана небытия, цепляясь за жизнь зубами, когтями и чистой злостью. Она заставила смерть отступить. Но… Я подошла к калитке сада, чувствуя, как утренняя роса оседает на подоле мантии. Петли протяжно, жалобно скрипнули, нарушая предрассветную тишину, словно предупреждая: «Осторожно, путник, здесь живут сломленные люди. Здесь воздух пропитан горем, а не ароматом яблок». Ракель проснулась, да. Но какая-то её важная, сияющая часть так и осталась там, в липкой темноте Отдела тайн, куда её загнал Корвус. Та яркая, острая на язык девчонка, которая могла одним лишь презрительным поднятием брови заставить Малфоя заткнуться и густо покраснеть, исчезла. Растворилась. На её месте осталась тень. Пугливая, издерганная тень с глазами загнанного зверя, в которых застыл вечный, немигающий ужас пережитого. Кошмары не отпускали её ни на час. Я знала — Грейнджер писала мне об этом в своих сухих, пропитанных тревогой отчетах — что Ракель просыпается каждую ночь, захлебываясь собственным криком. Криком, от которого кровь стыла в жилах даже у бывалых авроров, дежуривших периметр, и от которого Артур Уизли седел ещё сильнее с каждым восходом солнца. Панические атаки накатывали на неё волнами цунами, непредсказуемо и беспощадно. Стоило кому-то сделать резкое движение рукой за столом или случайно повысить голос в споре, как она сжималась в тугой, дрожащий комок, инстинктивно закрывая голову руками в ожидании удара. Того удара, который наносили снова и снова, пока ломали её волю. Грейнджер отчитывалась мне каждый день. О, ирония судьбы — из-за трагедии Ракель мы с этой гриффиндорской заучкой стали общаться чаще и откровеннее, чем я общалась с собственными родителями за последние годы. Да, были и другие, более личные причины нашего странного сближения и молчаливого понимания, но об этом как-нибудь потом. Сейчас важнее было другое: дыра в душе Ракель, выжженная Ноттом-старшим, не желала затягиваться. Это была не физическая рана, которую можно залить экстрактом бадьяна, заклеить магическим пластырем и забыть через неделю. Это было клеймо на самой сути личности. Гниль, пустившая корни там, где раньше цвела её дерзость. Я глубоко вздохнула, впуская в лёгкие холодный воздух, пахнущий сырой землей. Машинально поправила идеально уложенные локоны и привычным, отработанным годами жестом нацепила на лицо маску непроницаемой уверенности. Холодную, надменную маску аристократки. Я — Селеста Трэверс. Я не плачу на публике, не показываю страх черни, и я уж точно не позволю какой-то жалкой, неудачной «смерти» забрать мою лучшую подругу окончательно. Если нужно будет спуститься в ад и вытащить её остатки оттуда за шкирку — я это сделаю. Я решительно толкнула калитку и шагнула вперед, на влажную траву. В доме наверняка все ещё спали — на горизонте лишь занималась бледно-розовая полоса, не было и пяти утра. Нора возвышалась передо мной дремлющим, покосившимся великаном, чьи окна были темны и безжизненны. Тишина стояла такая плотная, что даже садовые гномы, казалось, взяли перерыв в своих бесконечных пакостях, уважая скорбь этого дома. Я пришла с первыми лучами рассвета, украдкой, как преступник… или как любовница. Впрочем, второе было куда ближе к истине. Гарри просил прийти. В его короткой записке, доставленной сонной совой, сквозило отчаяние, которое он никогда не показал бы «Ежедневному Пророку». Ему это было нужно. И, Мерлин меня побери, мне тоже. Нам жизненно необходимо было увидеться, почувствовать тепло друг друга до того, как дом наполнится топотом множества рыжих ног, запахом жареного бекона и тяжёлым, гнетущим молчанием семьи, которая не знает, как помочь своей сломленной дочери. Наши отношения до сих пор оставались тайной за семью печатями. Единственным исключением была Грейнджер. Эта всезнайка узнала обо всем случайно, ещё в середине мая. Как всегда, сунула свой нос куда не следует: проследила за Гарри, который слишком уж часто начал исчезать из гостиной в одном и том же направлении, и застала нас в заброшенном кабинете на пятом этаже. Видели бы вы её лицо — смесь шока, торжества («Я так и знала, что тут что-то нечисто!») и ужаса («Трэверс?! Серьёзно, Гарри?!»). Признаться, Поттер оказался невероятно настырным. Даже пугающе настырным. Наше, с позволения сказать, «общение» началось ещё на четвёртом курсе, во время Турнира Трёх Волшебников. Тогда я его, мягко говоря, послала. В стиле Слизерина: холодно, язвительно и с четкими указанием направления пешего эротического путешествия. Но у него не зря Патронус в виде оленя — упертости этому парню не занимать. Настоящий рогатый упрямец. Он ухаживал за мной с грацией носорога и настойчивостью налогового инспектора. Он даже умудрился пригласить меня на Святочный бал! Я, конечно, отказала. Представьте скандал: слизеринка и Избранный. Но он не сдавался. Гриффиндорец выслеживал меня в коридорах, таскал мои учебники (за что получал нагоняй), пытался помогать с зельями (что было смешно, учитывая его «таланты» в этом предмете). Тот факт, что он гриффиндорец, а я слизеринка, его вообще не смущал. Кажется, он считал это милой особенностью, вроде веснушек. Я сдалась в начале пятого курса. Крепость пала не с пафосным грохотом разрушающихся стен, а с тихим, почти обреченным вздохом капитуляции. К сожалению, сердцу не прикажешь, даже если твой хвалёный слизеринский разум орёт благим матом, что это чистое безумие. Логика твердила: «Беги, дура, это Поттер, это проблемы, это социальное самоубийство». А сердце предательски ёкнуло, когда он в очередной раз посмотрел на меня своим невозможным взглядом побитого щенка, который почему-то решил спасти мир. Я подошла к тяжёлой деревянной двери, глубоко вдохнула влажный, прохладный утренний воздух, пытаясь унять предательскую дрожь в пальцах, и подняла руку. Я постучала. Три уверенных, чётких удара костяшками по старому дереву. Тук-тук-тук. Это прозвучало как приговор тишине. Как обещание, которое нельзя нарушить. Секунды тянулись вязко, словно густая патока, забивая легкие ожиданием. А потом жалобно заскрипели петли. Дверь начала медленно открываться, и в образовавшемся проеме возникла знакомая до боли, невозможная лохматая макушка Поттера. Моё сердце пропустило удар, споткнулось и забилось где-то в горле, перекрывая кислород. Он стоял там, в своих привычных круглых очках, забавно щурился от бледного раннего света и выглядел таким трогательно сонным, домашним в этой своей помятой растянутой футболке, что во мне поднялась тёплая, щемящая волна нежности. Совершенно неподобающая, опасная эмоция для наследницы рода Трэверс, но сейчас мне было плевать. — Привет, Сел, — выдохнул он хриплым со сна голосом, делая шаг на улицу и быстро, но аккуратно прикрывая за собой дверь, чтобы не выпустить накопленное за ночь тепло и не впустить в дом уличный шум. — Я ждал тебя. С этими словами он даже не дал мне времени ответить или напустить на себя привычный вид безразличия. Парень просто протянул руки, рванул меня к себе, и мир вокруг мгновенно перестал существовать. Его объятия были крепкими, почти отчаянными, словно он пытался удержать меня от падения в пропасть — или, может быть, удержаться сам. Руки Гарри сомкнулись на моей талии жёстким кольцом, прижимая меня к себе так сильно, что я почувствовала, как твёрдо бьётся его сердце сквозь тонкую ткань футболки. Это было убежище. В этом кольце рук не было войны, не было сломленной Ракель, не было ожиданий чистокровного общества. Я судорожно выдохнула, уткнувшись носом в его плечо, вдыхая родной запах мыла и чего-то неуловимо тёплого, и почувствовала, как моя ледяная броня трескается, осыпаясь к ногам невидимыми осколками. А потом хватка чуть ослабла, становясь мягче. Его ладонь скользнула вверх по моей спине, зарываясь пальцами в волосы на затылке, бережно приподнимая моё лицо. Гарри посмотрел на меня — серьёзно, глубоко, изучая каждую чёрточку, словно не верил, что я действительно здесь, — и наклонился. Его поцелуй был полной противоположностью тому отчаянному объятию. Он был медленным, бесконечно нежным и тягучим. Губы Гарри коснулись моих осторожно, почти невесомо, словно он боялся спугнуть этот хрупкий момент рассветной тишины. В этом прикосновении не было страсти или голода — только чистая, концентрированная забота и тоскливое облегчение. Он целовал меня так, будто я была единственной драгоценностью, уцелевшей в пожаре, передавая без слов всё то, что мы не могли сказать вслух: «Я устал», «Мне страшно» и «Спасибо, что ты пришла». Я закрыла глаза, растворяясь в этом ощущении, позволяя утренней росе и холоду отступить перед теплом его губ. Вот уже почти год мы ведём эту двойную игру, притворяясь шпионами в тылу врага, словно герои дешёвого маггловского детектива. Мы стали невидимками, повелителями тёмных ниш, пыльных чуланов для метел и, разумеется, Выручай-комнаты. Старая магия замка, казалось, потворствовала нам: комната уже выучила наши привычки и сама, без лишних просьб, создавала самые уютные диваны, пряча нас от всего мира. Но у этой тайной жизни была своя цена, и платить её приходилось ежедневно. Каждый раз, встречаясь взглядом с Ракель, я ощущала под ребрами острый, ядовитый укол совести. Мне было физически дурно от собственной лжи. Она — мой компас в этом безумном, рушащемся мире, моя лучшая подруга, а я скрываю от неё самую яркую, самую живую часть своей души. На людях, перед лицом всей честной компании Хогвартса, я привычным движением натягиваю свою броню. Я виртуозно поливаю Гарри отборным сарказмом, от которого одобрительно кивнул бы сам Снейп. Я картинно закатываю глаза так далеко, что рискую увидеть собственный мозг, стоит только кому-то произнести его имя. Я цежу сквозь зубы «Святой Поттер» с такой ледяной интонацией, что первокурсники в ужасе шарахаются в стороны. Это идеальная маскировка. Никто не ищет искры любви там, где, казалось бы, полыхает лишь костёр презрения. Но с каждым днём носить эту маску становится всё невыносимее. Она давит, натирает душу до кровавых мозолей, душит. Особенно остро я чувствую эту фальшь сейчас, стоя в его объятиях и впитывая его тепло, пока буквально за стеной, в Норе, спит изломанная, но живая Ракель. Она даже не подозревает, что тот, кого я публично называю «очкастым недоразумением», сейчас утешает меня на рассвете, успокаивающе перебирая пальцами мои волосы. Почему я молчу? Почему я так отчаянно не хочу придавать огласке то, что есть между нами? О, если бы всё было так просто. Причин не просто много — их целый океан, и в этих тёмных водах кишат акулы. Во-первых, мы с разных факультетов. Классика жанра, Монтекки и Капулетти местного разлива. Слизерин и Гриффиндор — это как масло и вода, как лёд и пламя. Даже простая дружба между нами считается аномалией, а роман? Это уже скандал вселенского масштаба, нарушение законов природы. Во-вторых, и это куда серьёзнее, — мои родители. Фамилия Трэверс — это не просто запись в документах, это бренд, это обязательства. Чистокровные снобы до мозга костей, они скорее одобрят мой брак с горным троллем, если у того найдется приличная родословная, чем с Поттером. И плевать, что он Избранный, Мальчик-Который-Выжил и герой всех газетных полос. Для моей семьи он, прежде всего, полукровка. Сын грязнокровки. Привести Поттера на семейный ужин — это всё равно что швырнуть грязевую бомбу на белоснежную фамильную скатерть. Меня просто выжгут с гобелена, и это будет самым милосердным исходом. Ну и в-третьих… началась война. Настоящая, страшная, а не та, о которой шепчутся в безопасности гостиных. Если кто-то из Пожирателей — а многие из них давние друзья моих родителей — узнает, что у Поттера есть такой рычаг давления, как я… нам обоим конец. Я стану мишенью. Живой мишенью, нарисованной прямо на спине у Гарри. Его слабостью. А у героя, спасающего мир, не должно быть слабостей, которыми враг может так легко воспользоваться. Возможно, лучше было бы вообще всё это не начинать, задушить чувства в зародыше, запереть их в самый дальний, темный ящик подсознания и выбросить ключ в Чёрное озеро. Но любовь — это вообще самая нелогичная, иррациональная сила во вселенной, если быть до конца честной. Она не подчиняется правилам стратегии и плевать хотела на социальные условности. Сначала ты отчаянно сопротивляешься ей, выстраиваешь высокие баррикады из ядовитого сарказма и напускного безразличия, до хрипоты, до срыва голоса убеждаешь саму себя, что тебе это не нужно. А потом, в одно обычное утро, просыпаешься и с ужасом осознаёшь: ты проиграла эту войну. Ты уже не можешь отказаться от этих чувств, как не можешь отказаться дышать. Ты в капкане, который захлопнулся с оглушительным лязгом. Именно поэтому сейчас я понимаю Ракель как никто другой. Я представляю каждый оттенок её мучений, чувствую, как рвется на части её душа. Она мечется в этом лабиринте чувств к Драко и Теодору ещё с пятого курса, и этот гордиев узел затянулся уже так туго, что перерубить его, кажется, невозможно. Я — единственная во всем мире, кто знает подноготную её запутанной драмы, кто видит, как она пытается балансировать над пропастью: с одной стороны — обжигающий, колючий лёд Малфоя, с другой — спокойная, обволакивающая тьма Нотта. Я стала хранительницей её тайн, вечной жилеткой для слёз и тем самым голосом разума, который она, увы, слышит всё реже. Но справедливо ли это? Справедливо ли, что она, доверяя мне безоговорочно, вывернула передо мной душу наизнанку, впустила в святая святых своих переживаний, а я держу дверь в свою душу запертой на семь тяжелых амбарных замков? Конечно, нет. Это лицемерие чистой воды, подлое и низкое. Однако страх сковывает меня сильнее совести. Как последняя трусиха, я боюсь. Я до дрожи боюсь неминуемого суда семьи, которая без колебаний отречется от дочери, связавшейся с Поттером. Я боюсь липких, ядовитых шепотков «высшего общества», которое с радостью наклеит на меня клеймо предательницы крови, превратив в изгоя. Я боюсь реакции друзей — ядовитого шипения моих слизеринских змей, которые сочтут это изменой факультету, и гневного рыка львов Поттера, которые никогда не примут одну из Трэверсов. Но больше всего я боюсь, что, вытащив нашу тайну на свет, я своими руками разрушу тот хрупкий, почти призрачный мир, который мы с Гарри с таким трудом создали в тени надвигающейся войны. Поттер слегка отстранился — ровно настолько, чтобы заглянуть мне в лицо. Расстояние между нами стало предательски ничтожным, но достаточным, чтобы воздух снова наполнился прохладой раннего утра. Его ладони скользнули с моей спины на талию, и хватка стала ощутимо крепче, увереннее, словно он всерьёз опасался, что я — лишь морок, готовый раствориться в молочном утреннем тумане вместе с призрачными остатками сна. В этих предрассветных сумерках, когда мир ещё не обрел чётких красок, его глаза казались неестественно, почти пугающе яркими. В этой зелени плескалось концентрированное, густое беспокойство, от которого у меня обычно сводило скулы. Гриффиндорская привычка спасать всех и вся, даже когда их об этом не просят. — Селеста? — тихо позвал он, слегка наклонив голову набок. Круглые очки в очередной раз сползли на самый кончик носа, и этот нелепый жест мгновенно лишил его героического пафоса, придавая вид растерянной, подслеповатой совы. — Ты как будто исчезла. Всё в порядке? Ты какая-то… стеклянная. Я моргнула, усилием воли выныривая из ледяного омута своих размышлений. Пришлось буквально стряхивать с ресниц остатки мрачных мыслей о выжженном семейном древе, о позоре изгнания и о войне, которая дышала в затылок. Уголки губ дрогнули и сами собой поползли вверх — сработал безусловный рефлекс, отточенный годами жизни в Слизерине. Привычная маска ироничного сарказма прыгнула на лицо быстрее, чем я успела сделать следующий вдох. — Стеклянная? — переспросила я, театрально приподняв одну бровь и глядя на него с нарочитым снисхождением. — Поттер, твои навыки флирта застряли где-то на уровне второго курса. Если ты пытаешься делать комплименты девушке моего статуса, то слово «хрустальная» звучит куда дороже и изысканнее. А «стеклянная» — это, знаешь ли, больше похоже на пыльную банку для маринованных жаб в кладовой кабинета Снейпа. Ты сейчас сравнил меня с учебным пособием по зельеварению? Гарри тяжело вздохнул, выпуская пар в холодный воздух, но я с облегчением заметила, как липкая тень тревоги в его взгляде сменилась привычным, теплым раздражением. Это была безопасная территория. — Ты невыносима, — пробормотал он без злости, скорее с усталой нежностью, но руки не убрал. Наоборот, его большие пальцы начали медленно выписывать успокаивающие круги на моей талии, прожигая ткань одежды. — Я серьёзно спрашиваю, Трэверс. У тебя такой вид, будто ты прямо сейчас в уме выстраиваешь стратегию вооруженного захвата Министерства магии. Или, что ещё хуже, детально планируешь моё убийство с особой жестокостью. Я фыркнула, не сдержав смешка, и потянулась рукой к его лицу. Пальцы зарылись в этот вечно торчащий вихрь на макушке, пытаясь пригладить непокорные пряди. Абсолютно бесполезное, сизифово занятие — его волосы жили своей, отдельной от законов физики и магии жизнью, но мне до безумия нравился сам процесс. Это было что-то домашнее, запретно-интимное. — Одно другому не мешает, Герой, — промурлыкала я, нарочито нежно касаясь его шрама на лбу, прослеживая линию молнии. — Я как раз прикидывала рентабельность этого предприятия. Как думаешь, сколько Пожиратели отсыпят золота за твою лохматую голову? Если сумма покроет мои расходы на новую эксклюзивную мантию из шёлка акромантула и домик на побережье Ниццы, я, пожалуй, соглашусь тебя сдать. Ничего личного, просто бизнес. — Ты меркантильная, бессердечная змея, — улыбнулся Гарри. Улыбка вышла кривоватой, бесконечно уставшей, но настоящей — той, которая предназначалась только мне, а не объективам камер «Ежедневного пророка». — А ты лохматое недоразумение с гипертрофированным комплексом спасителя, — парировала я в тон ему, наконец оставив его волосы в покое и положив ладони ему на плечи, ощущая под пальцами напряжённые мышцы. — И, кстати, твоя героическая аура фонит так сильно, что распугает всех садовых гномов миссис Уизли в радиусе мили. Сделай лицо попроще, Поттер, а то тебе памятник при жизни поставят. Прямо здесь, в огороде, между грядками с тыквами. Гарри тихо, вибрирующе рассмеялся и, подавшись вперед, уткнулся лбом в моё плечо, словно искал опору. Я почувствовала, как он на мгновение расслабился, сбрасывая груз ответственности. — С тобой невозможно вести серьёзные беседы, Трэверс. Ты всё превращаешь в фарс. — В этом и смысл, Поттер, — шепнула я, чувствуя, как его горячее дыхание щекочет чувствительную кожу на шее, вызывая мурашки. — В этом и есть весь смысл. Серьёзности, смертей и пророчеств нам и так хватает с избытком. Дай мне хотя бы пять минут побыть просто стервой, а не участницей великой исторической драмы. Позволь мне спрятаться за ядом, пока реальность не накрыла нас с головой. Он медленно поднял голову, и на секунду легкий флирт уступил место чему-то гораздо более глубокому, болезненному и пронзительному. Он смотрел так, будто видел меня насквозь — все мои страхи, всю мою уязвимость под слоем брони. — Ты не стерва, — сказал он твёрдо, с той упрямой гриффиндорской уверенностью, которая не терпела возражений. — Я знаю тебя. — Тс-с, — я поспешно прижала указательный палец к его губам, обрывая его на полуслове. Мне не нужна была эта правда сейчас. — Не порти мою репутацию, Поттер. Если в Хогвартсе узнают, что у меня есть сердце, и оно способно на что-то кроме перекачки холодной крови, меня исключат из Слизерина с позором. Формулировка: «за профнепригодность и излишнюю сентиментальность». Пощади мою карьеру тёмной волшебницы. Он проигнорировал мой палец у своих губ — нагло, решительно, совершенно по-гриффиндорски. Вместо того чтобы послушно замолчать, Гарри перехватил мое запястье. Его пальцы сомкнулись на моей коже тёплым, нерушимым кольцом, и в следующую секунду он наклонился, сокращая последние дюймы между нами. Сначала он коснулся моих губ мягко, почти невесомо. Это было похоже на немой вопрос, на осторожную разведку боем — словно он и впрямь проверял, не выпущу ли я яд, не укушу ли в ответ, защищая свою территорию. Но стоило мне на мгновение потерять бдительность, позволить векам опуститься, а телу — предательски расслабиться, как поцелуй изменился. Он стал глубже, настойчивее, жаднее. Это была атака, против которой у меня не нашлось контрзаклинаний. Вся моя выстроенная оборона из сарказма и холодной отстраненности рассыпалась в прах, выметенная из головы горячей волной, поднявшейся откуда-то из груди. Это было… слишком хорошо. Преступно, опасно хорошо для утра, которое обещало стать катастрофически сложным. Тепло его рук, казалось, пробивалось не только сквозь слои мантии, но и сквозь мой врождённый, культивируемый годами скептицизм, добираясь до самого сердца, которое начало отбивать какой-то совершенно нелогичный ритм. Вспышка паники кольнула сознание: я теряла контроль. Я уперлась ладонями в его грудь, ощущая, как гулко бьется его сердце под тканью рубашки, и с явным (хоть и притворным, чего уж греха таить) усилием отпихнула Избранного от себя. Пришлось буквально отдирать себя от него, как пластырь. — Воу, полегче на поворотах, Поттер! — выдохнула я, разрывая дистанцию. Голос предательски дрогнул, но я тут же взяла себя в руки, поспешно поправляя воротник, который в поправке вовсе не нуждался — это был просто предлог, чтобы занять дрожащие пальцы. — Тормози. Твой лимит романтики на сегодня официально исчерпан. Счётчик обнулился. Гарри моргнул, медленно возвращаясь из блаженной прострации в суровую реальность. Его глаза, только что затуманенные нежностью, прояснялись с трудом. Он выглядел как человек, у которого прямо перед носом захлопнули дверь в «Сладкое королевство» за пять минут до открытия, оставив его на улице под дождем без зонта. — Исчерпан? — переспросил он с искренним, почти детским разочарованием, делая попытку шагнуть ко мне. — Мы даже толком не начали. — Ещё немного, и у меня случится передозировка сахаром, — фыркнула я, отступая ещё на шаг для верности и выставляя перед собой ладонь, как щит. — Ты же не хочешь, чтобы я умерла от диабетического шока прямо у тебя на руках? Подумай о последствиях! Это ужасно испортит тебе биографию, пресса не поймет. Представь заголовки: «Герой магического мира зацеловал слизеринку до смерти». Звучит как статья Риты Скитер для полосы криминальной хроники где-то между ограблением Гринготтса и нашествием пикси. — Ты невыносима, — снова повторил он, но на этот раз улыбка исчезла с его лица окончательно. Взгляд его затвердел, стал собранным и острым. — Я эффективна, — поправила я менторским тоном, щелкнув пальцами перед его носом, чтобы окончательно разогнать романтический туман. — А теперь выключай режим героя-любовника и включай мозги. Мы здесь не для того, чтобы разыгрывать сопливые сцены из романов мадам Паддифут. У нас нет на это времени. Я резко кивнула в сторону дома, возвышавшегося темной громадой на фоне светлеющего неба. Там, за плотными, наглухо задернутыми шторами, скрывалась причина нашей бессонной ночи, наших страхов и общей взвинченности. — Ракель, — коротко напомнила я. Имя подействовало лучше, чем ведро ледяной воды, вылитое за шиворот. Вся мягкость с лица Гарри мгновенно слетела, словно её стерли ластиком, сменившись жесткой сосредоточенностью боевого мага. Плечи напряглись, рука машинально дернулась к карману, где лежала палочка. — Мы до сих пор не знаем, что с ней происходит на самом деле, — продолжила я, довольная тем, что вернула его с небес на грешную, опасную землю. — И пока мы тут милуемся в кустах, как первокурсники, её нестабильное магическое ядро может выкинуть фортель покруче, чем весь ассортимент магазина близнецов Уизли вместе взятый. Я посмотрела на темные окна, за которыми царила неестественная тишина. — Так что соберись, Поттер, поправь очки и вперед. Пора выяснить, что за дрянь поселилась в моей подруге, пока эта чертовщина не разнесла дом по кирпичику вместе с нами. Кухня Норы обрушилась на нас запахом вчерашней сдобы, пряных трав и тем концентрированным, густым уютом, который невозможно наколдовать ни одним заклинанием. Он наслаивался здесь годами, впитываясь в потемневшие от времени деревянные балки, оседая на разномастных стульях и вязаных салфетках. Я всегда чувствовала себя в этом доме инородным телом — словно антикварная серебряная вилка с фамильным вензелем, случайно затесавшаяся в ящик с простыми, щербатыми деревянными ложками. Но сегодня это привычное чувство отчуждения притупилось. То ли виной тому была свинцовая усталость после бессонной ночи, то ли ладонь Гарри, пальцы которого разжались лишь тогда, когда мы перешагнули порог, и то — с явной неохотой. Поттер тут же направился к плите, демонстрируя чудеса маггловской самостоятельности. Он не стал лениво поводить палочкой, чтобы заставить чайник левитировать под струю воды, а наполнил его вручную и с характерным звуком чиркнул спичкой, поджигая конфорку. В этом простом действе было что-то успокаивающе-бытовое, заземляющее. Оно совершенно не вязалось с образом человека, чье лицо не сходило с передовиц «Пророка» и за чьей головой охотился самый опасный тёмный маг столетия. — Кофе? — коротко бросил он через плечо, звякнув жестяной банкой, извлеченной с верхней полки. — Чёрный, густой и в промышленных масштабах, — отозвалась я, опускаясь на грубо сколоченный стул и с наслаждением вытягивая гудящие ноги. — Желательно внутривенно. Иначе я рискую уснуть лицом прямо в той горе яичницы с беконом, которую твоя «приемная мама» наверняка начнет метать на стол через полчаса. Гарри хмыкнул, отмеряя ложки с щедрой горкой. Шипение закипающей воды на мгновение заполнило уютную тишину, разбавляя тревогу, висевшую между нами. — Кстати, о школе, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, хотя я заметила, как напряглись мышцы под его рубашкой. Он явно подбирал слова. — Дамблдор утвердил кадровые перестановки. Снейп наконец-то получил должность преподавателя Защиты от тёмных искусств. Я скептически выгнула бровь, глядя в его спину. — Северус всё-таки дожал старика? Надо же. Значит, в подземельях станет чуть меньше яда, а в Хогвартсе — еще мрачнее, если это вообще физически возможно. А кто тогда берет Зельеварение? Только не говори, что Дамблдор решил тряхнуть стариной и встать за котел сам — у него и так дел по горло, спасение мира само себя не спланирует. — Нет, — Гарри повернулся, опираясь поясницей о столешницу и скрестив руки на груди. Взгляд его был выжидающим. — Гораций Слизнорт. Мы… то есть я уговорил его вернуться с пенсии. Я фыркнула так громко и неледиподобно, что Живоглот, дремавший у остывающего камина, недовольно дернул рыжим ухом и открыл один глаз. — Слизнорт? Серьёзно? Этот старый морж все-таки выполз из своей комфортабельной раковины? — Я покачала головой, принимая из рук Гарри дымящуюся кружку. Аромат кофе немного прояснил мысли. — Ну что ж, готовься, Поттер. Теперь ты для него не просто студент, а редкая почтовая марка, «Голубой Маврикий» в мире волшебников. Он тебя протрет тряпочкой и поставит на самую видную полку — где-то между фотографией Гвеног Джонс и коробкой засахаренных ананасов. «Клуб Слизней» снова в деле, я полагаю? — Боюсь, что да, — Гарри поморщился, делая осторожный глоток обжигающего напитка. Вид у него был мученический. — Он уже намекал на «маленькие уютные ужины». Надеюсь, ты составишь мне компанию? Иначе я просто умру от скуки или захлебнусь в патоке, слушая бесконечные истории о его знаменитых учениках и влиятельных связях. Я сделала долгий глоток, чувствуя, как горячая горечь растекается по телу, возвращая меня к жизни. — О, я подумаю, — протянула я с лёгкой усмешкой, постукивая пальцем по краю кружки. — Все зависит от того, насколько щедрым будет меню десертов. Я продаюсь за качественные профитроли, Поттер, ты же знаешь. Но учти: если он начнет рассказывать, как нянчил моего дедушку или какие надежды подавал мой троюродный дядюшка, я за себя не ручаюсь. Могу и ядом… Договорить я не успела. Знакомая скрипучая симфония лестницы возвестила о приближении хозяйки дома. Спустя мгновение в дверном проеме материализовалась Молли Уизли. На ней был цветастый халат, больше напоминавший клумбу в разгар лета, а волосы, хоть и хранили следы подушки, были уже воинственно отброшены назад. Весь её вид говорил о том, что, пока мы только продирали глаза, она уже мысленно пересадила мандрагоры, связала пару свитеров и распланировала обед на двенадцать персон. Её взгляд метнулся от Гарри ко мне. На долю секунды в глазах мелькнуло искреннее изумление — словно она увидела привидение, решившее заглянуть на огонёк, — но оно тут же утонуло в океане материнского радушия. — Селеста! — воскликнула она, всплеснув руками так, будто я была её собственной блудной дочерью, вернувшейся из кругосветного путешествия. Я едва успела отставить кружку на край стола, чтобы не обвариться. Молли Уизли преодолела разделявшее нас расстояние с пугающей скоростью, доступной лишь матерям больших семейств, и заключила меня в объятия. Это был не просто жест вежливости, а настоящий захват — такой силы, что я всерьез опасалась за целостность своих ребер. От неё пахло лавандовым мылом, свежей выпечкой и тем самым стиральным порошком, запах которого въедается в память навсегда. — Ох, деточка, да ты же ледяная! — запричитала она, наконец выпуская меня из тисков, но не отпуская совсем. Она удерживала меня за плечи, сканируя взглядом-рентгеном с головы до ног, явно выискивая признаки темномагических проклятий или, что в её понимании было еще хуже, следы недоедания. — И бледная, как полотно! Гарри, ты почему не предложил ей плед? Где твои манеры? — Я как раз собирался… — начал было Гарри, но тут же умолк, мудро решив не спорить с ураганом по имени «Молли». Миссис Уизли перевела дух и, нахмурившись, бросила взгляд на знаменитые часы на стене. Золотая стрелка с надписью «Молли» уверенно указывала на деление «Кормить кур», что соответствовало примерно шести утра. — Но почему же в такую рань, дорогая? — спросила она, и в её голосе, помимо заботы, прозвучали нотки искреннего недоумения. — И почему Ракель ничего не сказала? Она ведь даже не заикнулась вчера за ужином, что её подруга собирается нас навестить. Я бы хоть постель приготовила, пирог испекла… Негоже встречать гостей пустым столом. Я почувствовала, как Гарри рядом со мной превратился в камень, хотя лицо его осталось маской вежливого внимания. Вопрос был безобидным, житейским, но именно на таких мелочах обычно и сыпятся самые гениальные шпионские легенды. — О, это был… совершенно спонтанный порыв, миссис Уизли, — я выдавила из себя самую обезоруживающую, слегка виноватую улыбку, на какую только была способна после бессонной ночи. — Знаете, как это бывает у девушек? Нахлынула такая тоска по Ракель, что я просто не могла ждать до приличного времени. Решила сделать сюрприз. Надеюсь, я не слишком нарушила ваш утренний покой своим вторжением? — Глупости! — безапелляционно отмахнулась Молли, мгновенно переключаясь в режим генерала полевой кухни. Она уже гремела кастрюлями с энтузиазмом, достойным лучшего применения. — Какой покой? В этом доме покоя не было с 1975 года, и слава Мерлину. А сюрприз — это замечательно. Ракель будет на седьмом небе от счастья. Так, сиди и не двигайся, сейчас я приготовлю нормальный завтрак, а то что это такое — гонять по жилам один кофе. Гарри, не стой столбом, достань бекон из холодильника! И яйца! Пока Молли командовала парадом, ловко жонглируя сковородками, я бросила быстрый, красноречивый взгляд на Гарри. Он едва заметно кивнул, подтверждая: первый рубеж обороны пройден. Молли поверила. Теперь оставалось самое сложное — объяснить этот «радостный сюрприз» самой Ракель, которая наверняка видела десятый сон и даже не подозревала, что её душевное равновесие стало официальной причиной моего визита на рассвете. К семи утра кухня Норы превратилась в гастрономический эпицентр магического мира. Воздух загустел от аромата жареного бекона настолько, что его, казалось, можно было резать ножом и намазывать на тосты вместо масла. Симфонию шкварчащего на сковороде жира дополняла ритмичная дробь ножа миссис Уизли, шинкующей что-то со скоростью профессионального дуэлянта, и какой-то странный, шаркающий звук из коридора, напоминающий передвижение очень усталого, но целеустремленного упыря. В дверном проеме материализовалась Ракель. Вид у неё был такой, словно она действительно провела ночь в рукопашной схватке с дементорами, причём дементоры явно играли не по правилам — били ниже пояса, таскали за волосы и подло лишали одеяла. Кстати, о волосах: то, что творилось у неё на голове, бросало вызов законам физики и магии одновременно. Это была сложная архитектурная конструкция из колтунов и торчащих во все стороны прядей, в которой при желании могла бы с комфортом перезимовать небольшая семья сов или пара карликовых пушистиков. Пижамные штаны в красную клетку, явно на два размера больше нужного, печально волочились по полу, собирая вековую пыль. — Если Перси сегодня ночью не прекратит изображать умирающего дракона в брачный период, я совершу преступление. Тяжкое, — прохрипела она голосом, в котором было столько же жизни, сколько в несмазанной дверной петле. Она двигалась к чайнику исключительно на автопилоте, не поднимая век, ориентируясь в пространстве, видимо, по магнитному полю кофеина. — Я его задушу. Лично. Той дурацкой подушкой с вышитыми лютиками, которую ему подарила тётушка Мюриэль, — продолжала бубнить Ракель, едва не врезавшись лбом в буфет. — Честное слово, у меня штукатурка со стены сыпалась прямо в открытый рот. Мам, у нас в аптечке есть какое-нибудь мощное зелье от храпа? Или сразу цианид? Я не привередливая, мне лишь бы потише стало. Дрожащей рукой она потянулась за спасительной чашкой. В этот момент её расфокусированный, блуждающий где-то в астрале взгляд лениво скользнул по столу. Сначала он наткнулся на масленку, затем безучастно зацепился за вихрастую макушку Гарри и, наконец, упёрся в меня. Рука Ракель застыла в воздухе, в сантиметре от ручки кружки. Она моргнула. Медленно, с трудом, словно её веки весили по пуду каждое. Потом моргнула ещё раз, быстрее — будто пыталась перезагрузить зависший зрительный нерв и очистить кэш реальности. — Селеста? — Она выпрямилась так резко, что позвоночник хрустнул на всю кухню. Сонливость слетела с неё мгновенно, как старая, дырявая мантия, сброшенная на пол. — Я всё ещё сплю? Это галлюцинация от недосыпа? Скажите, что нет, а то просыпаться будет чертовски обидно. Не дожидаясь подтверждения моего физического существования, она в два гигантских скачка преодолела расстояние до стола и буквально рухнула на меня. Стул подо мной жалобно скрипнул, протестуя против двойной нагрузки, но героически выстоял. Ракель обняла меня резко, порывисто, уткнувшись носом мне в плечо, и от неё пахнуло сном, теплом и лавандовым кондиционером. — Слава Мерлину и всем его подштанникам, — выдохнула она мне в шею, отстраняясь и с грохотом плюхаясь на соседний стул. На её лице расцвела широкая, фирменная ухмылка, не предвещающая ничего хорошего окружающим. — В этом доме наконец-то появился ещё один слизеринец! Баланс Силы во Вселенной восстановлен. А то меня уже начало физически подташнивать от переизбытка благородства, безумной отваги и красного цвета на квадратный метр. Она заговорщически подмигнула Гарри и ощутимо ткнула его острым локтем под рёбра. — Подвинься, Поттер. Твоя монополия окончена. Теперь нас двое. Уже есть с кем обсудить коварные планы по тайному захвату Министерства магии, порабощению магглов и, возможно, всё-таки составить рецепт невидимого яда для Перси. Гриффиндорская диктатура официально пала! Миссис Уизли, стоя у плиты, издала добродушный, уютный смешок, ловко орудуя лопаткой. Очередная порция бекона с шипением шлёпнулась на тарелку, разбрызгивая горячие капли масла. Она проворчала что-то ласково-укоризненное про «змеиное гнездо», которое сама же, на свою голову, пригрела, выходила и раскормила домашними пирогами, но в её голосе было столько тепла, что «обвинение» звучало как комплимент. Гарри, всё ещё потирая ушибленный бок, светло улыбнулся. Было видно, как расслабились его плечи: для него эта вспышка сарказма была добрым знаком — свидетельством того, что к подруге вернулось её привычное, колючее настроение, а значит, всё идёт как надо. Я тоже растянула губы, зеркаля их улыбки, стараясь изо всех сил попасть в такт этому внезапному веселью на кухне. — Разумеется, — подхватила я, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринужденно. — Я даже привезла с собой чертежи подземной темницы для несогласных. Проектировала на досуге. Лопаты в сарае есть? Начнём копать сразу после завтрака, пока земля мягкая. Я смеялась вместе со всеми, но этот смех был лишь вибрацией воздуха в горле. Внутри у меня всё сжалось в тугой, ледяной ком, царапающий внутренности острыми краями. Желудок свело нехорошим предчувствием, словно я проглотила кусок льда посреди жаркого лета. Потому что глаза Ракель не смеялись. Вся её оживленная мимика, эта широкая, зубастая улыбка, активная, размашистая жестикуляция — всё это жило какой-то отдельной жизнью и заканчивалось ровно на уровне скул. Выше царила мертвая зона. В её радужке стояла абсолютная, звенящая пустота. Это была безжизненная гладь стоячей воды в заброшенном колодце. Там, на глубине, не плескалось ни искренней радости от встречи, ни настоящего, живого раздражения на брата, ни даже тени того веселья, которое она так старательно изображала. Ничего. Только вакуум. Её шутка про Гриффиндор, если прислушаться, прозвучала для меня как скрип заезженной пластинки — механически, плоско и пугающе заученно. Словно она на доли секунды зависла, сверилась с внутренней картотекой, вспомнила, что «прежняя Ракель» в такой ситуации обязана сострить про факультетскую вражду, и просто поставила галочку в невидимом списке своих социальных обязательств. «Шутка произнесена. Реакция получена. Следующий пункт». Она играла роль живого человека. Талантливо, ярко, с полной самоотдачей, но я видела, что с каждым днём эта роль дается ей всё труднее, высасывая последние соки. Передо мной сидела не моя лучшая подруга, полная огня и идей. Передо мной сидела искусно сделанная, раскрашенная марионетка, у которой обрезали нити кукловода. И теперь она, ломая пальцы, из последних сил дёргала сама себя за веревочки, заставляя конечности двигаться, а рот — улыбаться. Она отчаянно надеялась, что никто не заметит самого страшного: в доме её души кто-то давно повернул рубильник и навсегда выключил свет.