VI. Интерлюдия

POV: Драко Малфой

Чёрт, как же я ненавижу врать в эти глаза. Это чувство разъедает меня изнутри, словно яд медленного действия, от которого нет противоядия. Каждое фальшивое слово, слетающее с моих губ, оставляет на языке привкус пепла и горечи, но я продолжаю говорить, продолжаю играть эту роль, потому что правда убьёт нас быстрее, чем любая Авада. Я смотрю на неё, и у меня внутри всё сжимается в тугой, ледяной узел, который давит на ребра, мешая сделать полноценный вдох. Этот холод сковывает внутренности, напоминая о том, что моя душа уже наполовину мертва. Ракель улыбается мне — искренне, открыто, так, как умеет только она, — поправляя выбившийся локон своих огненных волос. Этот жест такой привычный, такой домашний, что от него щемит сердце. Рыжая прядь, словно живой огонь, скользит по её бледной коже, контрастируя с мрачностью подземелий и моей собственной чёрной одеждой. В её взгляде столько тепла, столько всепоглощающей нежности и той самой чёртовой, абсолютно неоправданной веры в меня, что мне хочется не просто кричать — мне хочется выть, задрав голову, как раненому зверю, загнанному в капкан. Любимые омуты. Я тону в них каждый раз, и каждый раз это сладостная пытка. Это не просто голубой цвет, нет. Это цвет безупречно чистого, древнего льда, подсвеченного пронзительным утренним зимним солнцем, когда воздух звенит от мороза. Это оттенок редчайших, баснословно дорогих сапфиров, сияющих холодным, но завораживающим светом — сокровище, до которого мне страшно дотрагиваться своими испачканными во тьме руками. Я чувствую себя грязным рядом с этой чистотой. На моих руках — незримая кровь и скверна принятых решений, а в её глазах — небо, которого я лишён навсегда. Ясное, безмятежное небо, бесконечная синева, не затянутая свинцовыми тучами надвигающейся войны и тошнотворным запахом гнилой плоти, который, кажется, преследует меня повсюду, въедаясь в мантию, в кожу, в мысли. Она смотрит на меня и видит иллюзию. Она видит Драко, который просто устал от бесконечной учебы, от давления экзаменов и изматывающего поиска крестражей — этой благородной, как ей кажется, миссии, которая якобы отнимает все мои силы. Она видит парня, который немного встревожен туманным будущим, обычными подростковыми страхами. Ракель не видит того, кто стоит перед ней на самом деле. Она не видит смертника с таймером, тикающим в голове. Она даже не подозревает, что человек, которого она любит, нагло, бессовестно лжёт ей прямо в лицо, глядя в зрачки, и закрепляет эту ложь, нежно целуя её тонкие пальцы. Каждое касание губ к её коже кажется мне предательством, кощунством, словно я оскверняю алтарь. И самое отвратительное, самое подлое во всём этом то, что я старательно убеждаю себя: это ложь во спасение. Я строю вокруг себя крепость из оправданий. Это ради её же блага, твержу я себе, как мантру. Если Ракель узнает правду, если хоть тень истинного положения вещей коснется её сознания, катастрофа будет неизбежна. Её врождённая, кипящая в крови гриффиндорская отвага (и плевать, что Шляпа отправила её на Слизерин — этот огонь не скрыть под зелёной мантией), эта проклятая уизлиевская безрассудность, смешанная с преданностью, погубит нас обоих. Она не станет стоять в стороне. Уизли бросится в пекло, попытается меня спасти, вытащить, закрыть собой. А спасать тут уже некого. Я — выжженная земля, руины, которые держатся только на честном слове и страхе за неё. Когда я говорил ей, что мы с Тео — пожалуй, единственным человеком в моем окружении, кто действительно осознает всю глубину той выгребной ямы, в которую нас швырнула судьба, — лишь формально числимся в рядах так называемых сочувствующих, я технически не врал. Это была тщательно выверенная, хирургически точная полуправда, созданная для того, чтобы уберечь её рассудок. Я убедительно, глядя ей прямо в глаза, рассказывал, что наша роль сводится к пассивному присутствию: мы просто посещаем редкие собрания, стоим в глубокой тени, сливаясь с гобеленами, и послушно киваем головами в такт безумным речам. Я нарисовал для неё картину, в которой Тёмный Лорд — это терпеливый стратег, который якобы ждёт нашего совершеннолетия, окончания Хогвартса и получения дипломов, прежде чем заклеймить нас своими Метками. Это красивая легенда. Успокаивающая, как глоток тёплого молока перед сном. Она позволяет Ракель спать спокойно, не вскакивая по ночам от кошмаров, позволяет ей думать, что у нас есть этот драгоценный ресурс — время. Она верит, что в запасе есть год, может быть, два, за которые можно что-то придумать, сбежать или спрятаться. Чего я намеренно не упомянул, оставив за скобками этого уравнения, так это того, что время истекло ещё этим летом, когда воздух в Малфой-мэноре стал тяжёлым от запаха тёмной магии и змеиного шипения. Я не сказал ей, что Метка — это не отдаленная перспектива, а дамоклов меч, который уже опустился. Неважно, проявилась ли она чернилами на коже или выжжена прямо на душе — я уже помечен. Задание получено, и пути назад нет. Я не просто зритель в гротескном театре абсурда Волдеморта, я не массовка, которую можно списать со счетов. Я — главный актёр в чудовищной трагедии, сценарий которой написан чужой кровью, а финал известен заранее. Мне поручено совершить немыслимое, сделать то, перед чем пасуют даже закаленные в боях Пожиратели Смерти, чьи руки по локоть в крови. И всё это — этот ад, этот тупик, эта петля на шее — всё это исключительно благодаря моему «драгоценному», «любящему» отцу. Люциус. При одной лишь мимолетной мысли об этом имени, при одном звуке этих слогов, желчь подступает к самому горлу, обжигая пищевод кислотой. Ракель, в своей святой наивности, думает, что моя замкнутость и мрачность вызваны переживаниями о том, что мой отец сейчас гниет в сырых камерах Азкабана. Она пытается меня утешить, гладит по плечу, подбирает мягкие (хоть и саркастичные) слова, думая, что я переживаю. Она не понимает — и, надеюсь, никогда не поймет, — что единственное чувство, которое я испытываю к Люциусу Малфою сейчас, — это жгучая, едкая, всепоглощающая ненависть, густо замешанная на глубочайшем, ледяном презрении. Я перестал уважать его очень давно, задолго до того, как решетка захлопнулась за его спиной. Мне было лет двенадцать, когда спала эта пелена детского обожания. Я начал замечать детали, которые раньше ускользали от внимания. Я смотрел, как он жалко пресмыкается перед теми, кто обладает реальной силой — будь то Фадж, когда он был полезен, или Лорд, когда он стал опасен. И с каким наслаждением он унижает тех, кто слабее, кто не может ответить, отыгрываясь на домовых эльфах или магглорожденных. Я видел, как за его безупречной маской аристократического высокомерия, за этим надменным взглядом и идеально уложенными волосами скрывается обычная, пошлая трусость и мелочность. Он годами вбивал мне в голову, что Малфои — это элита, короли магического мира, неприкасаемые. Но сам вёл себя как напуганный слуга при первом же появлении реальной, а не выдуманной опасности. Он не отец. Он — павлин, который важно распушал свой роскошный хвост, пока небо было безоблачным, но который без колебаний подставил всю свою семью — меня и маму — под удар, как только запахло жареным. Его провал в Министерстве Магии был поистине фееричен в своей бездарности. Это нужно было постараться — имея на руках все козыри, проиграть партию школьникам. Он клялся Лорду, что достанет пророчество, он кичился своим влиянием, своими связями, своим золотом, а в итоге позволил кучке подростков во главе с Поттером обыграть его, как новичка. И теперь он сидит в безопасности каменных стен, окруженный дементорами, которые, возможно, единственные достойные его собеседники, а я должен платить по его счетам. Я расплачиваюсь своей жизнью за его ошибки. Лорд не наказывает Люциуса напрямую — зачем тратить силы на того, кто уже сломлен и изолирован? Волдеморт гораздо изощреннее. Он знает, что нет наказания страшнее, чем знать, что твой сын расплачивается за твои грехи. Хотя, возможно, я переоцениваю отцовские чувства Люциуса. Моё задание — это завуалированный смертный приговор. У меня нет шансов на победу. Либо я выполняю его, чудом убиваю величайшего волшебника современности, и при этом окончательно теряю остатки своей души, становясь убийцей. Либо я проваливаю его — что наиболее вероятно, — и Лорд убивает меня. И не только меня. Он убьёт и маму, заставив меня смотреть на это перед смертью. Люциус продал моё будущее за свои дешёвые амбиции, которые он даже не смог реализовать. Он никогда не был мне защитником, каким должен быть отец. Фигура отца, этот монумент, рухнула для меня в тот момент, когда я осознал страшную истину: его «любовь» ко мне никогда не была безусловной. Это была лишь инвестиция. Инвестиция в наследника, в продолжателя рода, в красивую картинку идеальной семьи. А теперь, когда эта инвестиция оказалась под угрозой ликвидации из-за его же непроходимой глупости и гордыни, я остался один. Совершенно один, запертый в клетке с монстром, который ждет лишь повода, чтобы разорвать мне глотку. Я смотрю на Ракель, и этот зрительный контакт причиняет мне почти физическую боль. Её глаза — эти невозможные, пронзительно небесно-голубые омуты — сейчас распахнуты навстречу мне, и в них плещется столько искренней, неразбавленной тревоги, что мне становится дурно. Она смотрит на меня так, словно я — самое ценное, что есть в её мире, словно я заслуживаю этого света и этого тепла. И от этого несоответствия между тем, как она меня видит, и тем, кто я есть на самом деле, мне хочется выть. Внутри поднимается дикий, первобытный крик, который рвется наружу, царапая горло изнутри. Я хочу схватить её за плечи, сжать пальцы так сильно, чтобы она почувствовала реальность угрозы, и встряхнуть её. Вытрясти, выбить из неё эту самоубийственную наивность, эту глупую веру в то, что всё образуется. Я хочу заорать ей в лицо правду, ту самую, от которой кровь стынет в жилах: «Беги от меня, Уизли! Беги так быстро, как только можешь, и не оглядывайся! Разве ты не видишь? Я — ходячий труп. Я уже мёртв, просто моё тело ещё не знает об этом. Я сын жалкого неудачника и труса, который продал нас всех, и я — будущий убийца. На моих руках уже видны призрачные следы чужой крови». Каждая клеточка моего тела молит о том, чтобы оттолкнуть её, спасти её от радиации моей обреченности. Но я не делаю этого. Вместо этого я совершаю привычное насилие над собой. Я чувствую, как лицевые мышцы, подчиняясь многолетней тренировке, складываются в знакомую гримасу. Я натягиваю на лицо свою фирменную ухмылку — ту циничную, холодную, немного высокомерную маску Малфоя, которая всегда служила мне надежным щитом от внешнего мира. Раньше она защищала меня от насмешек и пренебрежения, теперь же она должна защитить Ракель от истины. — Всё в порядке, принцесса, — лгу я, и мой голос звучит пугающе ровно, без единой дрожи. Я протягиваю руку и касаюсь её щеки, позволяя себе эту мимолетную слабость. Кожа под моими пальцами тёплая и живая, такой резкий контраст с холодом, сковавшим мои внутренности. — Мы с Тео со всем разберемся. Не накручивай себя. Лорду сейчас совершенно не до школьников, поверь мне. В его великой игре мы с Ноттом — просто пешки, пыль под ногами, о которых никто не вспоминает, пока не придет время смахнуть их с доски. Я вижу, как мои слова достигают цели. Она верит. Напряжение покидает её плечи, она выдыхает тот воздух, который, казалось, удерживала в легких всё это время. В её глазах снова загорается тот мягкий свет надежды, который я боюсь погасить больше всего на свете. Это доверие — мой самый тяжкий грех и моё единственное спасение. Я буду врать ей. Я буду плести паутину из лжи, наслаивать один обман на другой, я буду делать это до последнего вздоха. Потому что пока она верит в эту сладкую ложь, то остается в коконе безопасности. Пока она думает, что мы в тени, она не лезет на передовую. А я… я как-нибудь разберусь. Я должен разобраться. С Тео, который понимает всё без слов и смотрит на мир с той же висельной обреченностью, что и я. С Лордом, чьё присутствие отравляет сам воздух, которым мы дышим. И с тем проклятым, гнилым наследием, которое оставил мне Люциус, бросив меня разгребать руины его амбиций. Даже если для этого мне придется сжечь весь этот мир дотла, превратить всё в пепелище, лишь бы она осталась цела — я сделаю это не задумываясь. Но сейчас у нас троих — у меня, Тео и Ракель — есть задача, которая важнее наших жизней. Крестражи. Это слово звучит как приговор и как единственный выход одновременно. Пока Лорд не связал нас с Тео метками, пока чернила не въелись в кожу, создавая неразрывную ментальную связь с его извращенным сознанием, у нас есть крошечное окно возможностей. Мы должны выяснить, сколько их всего, этих осколков его черной души, и где он их спрятал. Это безумие — искать части бессмертия самого опасного мага столетия прямо у него под носом. Но это наш единственный шанс. Нам нужно действовать быстро, тихо и с хирургической точностью. Пока он не догадывается о предательстве своих «будущих верных собачек», пока он считает нас покорным пушечным мясом, мы будем рыть землю. Мы найдем их. Потому что альтернатива — это смерть, или, что еще хуже, жизнь в качестве рабов безумца. Это случилось в Большой гостиной Малфой-мэнора, в комнате, где раньше звенел хрусталь и слышался вежливый смех аристократии, а теперь пахло сыростью, змеиной кожей и первобытным страхом. Когда Тёмный Лорд, этот змееликий ублюдок, чье присутствие заставляло воздух сгущаться в ледяную патоку, с тошнотворным пафосом возложил на меня «великую честь», я едва сдержал истерический, безумный смешок, рвущийся из груди. Его голос, высокий и холодный, как скрежет металла по стеклу, эхом отдавался в моей голове. Убить Альбуса Дамблдора. Величайшего волшебника столетия. Вернуть былое величие фамилии Малфой, отмыть её от грязи провала. Какой же это был бред. Какой феерический, кровавый фарс. Я стоял перед ним, опустив глаза, но внутри меня всё кричало. Он не оказывал мне честь. Он не верил в меня. В его красных глазах, лишенных зрачков, не было ни капли надежды на мой успех. Это была не миссия — это был смертный приговор, отсроченная казнь с элементами садистского шоу. Он просто хотел посмотреть, как я сломаюсь. Как юный Драко, школьный староста, будет метаться в панике, сгорая заживо в попытках совершить невозможное. Он жаждал увидеть, как отчаяние сожрет меня изнутри, чтобы потом, когда я неизбежно потерплю крах, с небрежной улыбкой скормить меня Нагайне на десерт, преподав тем самым последний урок моим родителям. Я был для него не солдатом, а едой, с которой Он решил поиграть перед обедом. Но Он, великий легилимент, не знал одного. Он просчитался в самой сути моей натуры. Я — не Люциус. Я не мой отец, который поставил на кон всё ради иллюзии власти и проиграл. Я не собираюсь слепо ползать на коленях, стирая пыль с пола своим лбом и целуя подолы мантий — ни чёрных, пропитанных тьмой, ни тех, что расшиты серебряными звёздами и полумесяцами. Я не слуга. Я выживающий. И именно с этой мыслью, спустя недели бессонных ночей и тошнотворного страха, я переступил порог кабинета директора в Хогвартсе в конце июля. Поднимаясь по винтовой лестнице, я прокручивал в голове сотни сценариев. Я ожидал увидеть удивление, когда направлю на него палочку. Страх в его старых глазах. Гнев. Хоть что-то человеческое, что-то, что доказало бы, что он тоже смертен, что он тоже боится конца. Но реальность оказалась куда более раздражающей. Дамблдор сидел в своем огромном кресле, похожий на древнего эксцентричного короля среди своих жужжащих серебряных приборов. Он не вскочил. Старик не потянулся за палочкой. Он просто сидел там, спокойно перебирая свои дурацкие, приторные лимонные дольки, словно мы собрались на чаепитие, а не на переговоры о жизни и смерти. Он смотрел на меня поверх этих своих очков-половинок с тем невыносимым выражением вселенского понимания и печальной мудрости, от которого хочется не просто кричать, а разнести полкабинета взрывающим. В ту секунду я понял: он знал. Каждая деталь его позы кричала об этом. Я уверен, Снейп уже всё ему выложил. Каждое слово, каждый план, каждую мою истерику. Наш уважаемый декан — скользкий тип, идеально балансирующий на лезвии ножа между двумя господами. И я ни на секунду, ни на долю мгновения не верю, что верность Тёмному Лорду заставилп его держать язык за зубами перед Дамблдором. Северус предан только одной стороне — своей собственной, и если его истинный хозяин — Дамблдор, то старик знал о моём задании еще до того, как я встретился с Лордом. Дамблдор знал. Он ждал меня. Он позволил мне войти, позволил мне мучиться всё лето, он наблюдая за моей агонией. И это спокойствие, эта его игра в бога бесила меня больше, чем жестокость Волдеморта. Мы начали переговоры. Тихие, напряженные, задолго до того, как моя жизнь окончательно рухнула в бездну — задолго до того, как Ракель вышла из комы. Ракель… Мысль о ней была открытой раной. Пока я стоял там, торгуясь со стариком, я пытался отвлечься от картин, стоящих перед глазами: моя девочка, бледная, неподвижная, сломанная. То, что она пережила от рук Корвуса Нотта, этого выродка, которого я когда-то называл «дядюшкой Корвусом», не укладывалось в голове. Гнев на Корвуса смешивался с моим страхом, создавая гремучую смесь, которая помогала мне держаться прямо перед лицом директора. Я должен был выторговать для нас шанс. Ради неё. Потому что, пока она лежала в Мунго, балансируя на грани, этот кабинет и этот старик были моим единственным, пусть и призрачным, выходом. И чем дольше длился наш разговор, чем больше я слушал его вкрадчивый голос, рассуждающий о выборе, о свете и о том, что «еще не поздно», тем отчетливее в моём сознании формировалась ледяная истина. Я смотрел на феникса, дремлющего на жердочке, на портреты бывших директоров, притворяющихся спящими, и понимал: разница между Пожирателями Смерти и Орденом Феникса — это фикция. Иллюзия для дураков. Это всего лишь вопрос эстетики и брендинга. Одни носят маски и открыто упиваются жестокостью, прикрываясь чистотой крови. Другие носят светлые одежды, говорят елейными голосами о «всеобщем благе» и любви, но с той же лёгкостью жертвуют пешками на шахматной доске войны. Волдеморт ломает людей страхом. Дамблдор ломает их чувством вины и долга. И в сухом остатке, мы все — лишь расходный материал в битве двух великих манипуляторов, которые слишком заигрались в свою личную дуэль, забыв, что вокруг них — живые люди. Посмотрите на них. Взгляните внимательнее, отбросив детские сказки о добре и зле. С одной стороны — этот гротескный карнавал ужаса. Сборище садистов, психопатов и религиозных фанатиков, потерявших связь с реальностью. Взгляните на мою дражайшую тётушку Беллу. Когда-то она была великой волшебницей, жемчужиной рода Блэков, а теперь? Её мозги давно превратились в остывшую, склизкую овсянку от бесконечного использования Непростительных заклятий и лет, проведенных в компании дементоров. В её глазах нет разума, только жажда причинять боль. Они все прикрываются высокими лозунгами о «чистоте крови», рассуждают о наследии Салазара, но давайте будем честны: это просто ширма. Красивая обёртка для гнилого содержания. На самом деле они просто упиваются властью, наркотическим опьянением от возможности безнаказанно пытать, насиловать и убивать. Они — это чистый, дистиллированный хаос, облаченный в серебряные маски Пожирателей, звери, которых спустили с цепи. А с другой стороны? О, сияющий, безупречный Орден Феникса. Сборище святош и лицемеров, прикрывающихся щитом праведности так плотно, что за ним не видно их истинных лиц. Они говорят о свободе, произносят пафосные речи о правах магов и магглов, но требуют от своих последователей такого же абсолютного, слепого подчинения, как и Тёмный Лорд. Они говорят о защите детей, о будущем поколении, но посмотрите, что они сделали с Поттером. Они швырнули его на амбразуру, как кусок сырого мяса в клетку с хищником, едва ему исполнилось одиннадцать. Год за годом они наблюдали, как мальчишка проходит через ад, и называли это «закалкой характера». Дамблдор. Великий светлый маг. Он такой же кукловод, как и Волдеморт, просто его ниточки сделаны из другого материала. Если Лорд использует первобытный страх, боль и прямые угрозы расправы, то Дамблдор действует тоньше, изощреннее. Он использует вину. Он навязывает долг. Он оперирует этим тошнотворным, сладким до рвоты понятием — «Высшее благо». «Ради общего блага, Драко», — говорит он мне своим бархатным голосом, и я вижу это. Я вижу, как за стеклами его очков-половинок в голубых глазах блестит тот же ледяной, нечеловеческий расчёт, что и в красных щелях змеиных глаз Лорда. Для них обоих мы не люди. Мы фигуры на доске. Они оба играют в шахматы живыми душами, верша судьбы мира за чашкой чая или бокалом вина. Разница лишь в стиле игры. Волдеморт жертвует пешками открыто, грубо, с хрустом ломая их и смахивая с доски широким жестом тирана. Дамблдор же поступает страшнее. Он убеждает пешки, что умереть за Короля — это их высшее предназначение, их личный выбор и великая честь. Он растит свинью на убой, заставляя её гордиться тем, что она станет беконом. Поттер — его избранная жертва, его золотой мальчик для заклания, агнец, которого он готовит к алтарю с первого курса. А я? Кто я в этой партии? Я — его неожиданный ресурс. Полезный идиот, шпион в тылу врага, отчаявшийся мальчишка, которого он с радостью, с отеческой улыбкой на губах пустит в расход, если это поможет ему выиграть хотя бы темп в этой бесконечной партии. Орден кичится своей моралью, они презирают тёмную магию, морщат носы при виде проклятий. Но я видел Грозного Глаза Грюма. Я видел, как сражаются их авроры. Когда их прижимают к стене, когда с них слетает налет цивилизованности, они становятся такими же жестокими, как и мы. Они не гнушаются ментальными манипуляциями, тотальной слежкой, шантажом и грязными приемами. Разница лишь в честности. Пожиратели хотя бы признают свою сущность монстров. А эта так называемая «светлая сторона» драпирует свои грехи в белоснежные одежды, называет убийство «необходимостью», а пытки — «вынужденной мерой». Я ненавижу их всех. Одинаково. Яростно. До скрежета зубов. Если бы не Ракель, я бы, наверное, уже давно послал всё к чёрту. Я бы позволил безумию поглотить меня или просто сбежал бы на край света, чтобы сдохнуть в подворотне, но свободным. Ракель Уизли. Боги, какая ирония судьбы, какой злой, великолепный сарказм вселенной! Я, наследник Малфоев, влюбился в Предательницу крови, в «позор семьи Уизли», которая распределилась на Слизерин. Дочь семейства, к которому отец растил во мне презрение годами, вбивая ненависть с молоком матери. Но она… она другая. Она не похожа ни на кого из них. В ней есть тот огонь, который не сжигает всё вокруг, как Адское пламя, а греет. Живой огонь. Ракель — единственная причина, по которой я еще не сошел с ума в этом террариуме, полном ядовитых гадюк. Она — мой якорь. Когда я смотрю на её рыжие волосы, пылающие на солнце, я забываю о Метке, которая ждёт меня летом. Я забываю о том, что моя жизнь висит на волоске, который вот-вот оборвется. Я делаю всё это ради неё. Я глотаю свою гордость, унижаюсь, лгу и предаю — только ради того, чтобы, когда этот карточный домик рухнет — а он рухнет, будьте уверены, погребая под собой и правых, и виноватых, — я смог вытащить её из-под обломков. Ей плевать на мои деньги, на чистоту моей крови, на статус моего рода. Ей плевать на мою семью. Она видит меня. Настоящего, сломленного, испуганного Драко. И это пугает меня больше, чем Авада в лицо. Потому что это делает меня уязвимым. Моя роль сейчас — самая сложная из всех возможных. Для Пожирателей в Мэноре я — преданный сын, холодный и жестокий, готовящий убийство директора. Для Дамблдора в этом кабинете — раскаявшийся грешник, заблудшая овца, ищущая спасения и покровительства. А на самом деле? На самом деле я просто Драко, который пытается наебать саму смерть, судьбу и двух величайших магов столетия, чтобы сохранить то немногое, что ему действительно дорого. Пошли они оба к дементорам со своими войнами. Я не играю ни за белых, ни за чёрных. Я играю за свою собственную сторону. За себя. За матушку. За Ракель. И за Тео. Больше в этом мире для меня никого не осталось.

***

Ветер над полем для квиддича не просто дул — он резал, кромсал и рвал, словно сотня невидимых бритв, наточенных самой безжалостной шотландской зимой. Ледяные порывы били в лицо с такой остервенелостью, что кожа на скулах онемела, превратившись в безжизненную маску, а глаза слезились, застилая обзор мутной пеленой. Но этот внешний холод, пробирающий до костей, был ничтожным, жалким пустяком по сравнению с тем ледяным бешенством, которое клокотало у меня в груди. Это была не просто злость, это была магма, смешанная с отчаянием, готовая выплеснуться наружу и сжечь всё на своем пути. Небо над Хогвартсом было затянуто той особенной, давящей шотландской серостью — плотной, тяжелой, почти осязаемой. Казалось, эта мгла намеренно высасывала все краски из мира, оставляя лишь унылый, грязный зеленый цвет наших промокших мантий и тусклое, лишенное блеска серебро бит, которые в такой день напоминали скорее орудия пыток, чем спортивный инвентарь. Мир сузился до размеров этого стадиона, и он был отвратителен. — Уоррингтон! — заорал я, чувствуя, как связки натягиваются до предела, а голос срывается на хрип, пытаясь перекрыть завывание ветра в ушах. — Ты летишь или ползешь?! Если бы мне нужна была сонная черепаха на метле, я бы трансфигурировал камень! Кассиус Уоррингтон, наш так называемый «звездный» охотник, в которого я вложил столько сил и нервов, в очередной раз продемонстрировал чудеса некомпетентности. Он снова упустил квоффл — мяч проскользнул сквозь его неуклюжие пальцы, словно кусок мыла, позволив воображаемому противнику перехватить инициативу и, будь это реальная игра, забить нам позорный гол. Кассиус завис в воздухе, его метла подрагивала от порывов ветра. Он тяжело дыша, раздувая ноздри, и посмотрел на меня с той невыносимо тупой смесью обиды, недоумения и животного страха, которую я привык видеть у своих подчиненных. В этом взгляде читалось полное отсутствие понимания того, что стоит на кону. — Драко, ветер слишком сильный, сносит… мантию раздувает, я не вижу… — начал было он, пытаясь найти оправдание своей бездарности. — Ветер?! — Я заложил крутой, почти вертикальный вираж на своем «Нимбусе», разрезая воздух и подлетая к нему вплотную, нос к носу. Мои пальцы побелели, до боли сжимая полированное древко метлы, словно я хотел задушить её. — Ты жалуешься на ветер? На погоду? Может, мне попросить Дамблдора поставить над полем персональный купол с подогревом и подать тебе горячего какао с зефирками, придурок? Чтобы твоей нежной заднице было мягко и тепло? Я навис над ним, чувствуя, как ярость пульсирует в висках. — Очнись, Уоррингтон! В настоящем матче Гриффиндор тебя сожрет и не подавится! Уизли-младшая не будет спрашивать, удобно ли тебе, не дует ли тебе в ушки! Она просто выбьет из тебя дух бладжером или подрежет так, что ты будешь собирать свои зубы в траве! Ещё раз упустишь подачу — вылетишь из команды быстрее, чем скажешь «Чистокровный»! И поверь мне, мой отец не станет вмешиваться, чтобы вернуть тебя обратно! Я резко развернул метлу, чувствуя, как адреналин колотит в венах, заглушая холод. Это было единственное место во всем чертовом мире, где я мог орать. Единственное место, где моя ярость была оправдана, легальна и даже необходима. Здесь я был капитаном. Не сыном Пожирателя Смерти, не мальчиком, которому поручили невыполнимое задание, не пешкой в чужой, смертельно опасной игре. Здесь не было Лорда с его змеиным шепотом, не было всевидящего Дамблдора, не было липкого страха за будущее, которое с каждым днем становилось всё темнее. Была только скорость, свист ветра, тактика и кучка идиотов, которых мне, вопреки здравому смыслу, нужно было превратить в чемпионов. Или умереть пытаясь. Я бросил взгляд вниз, ближе к кольцам. Крэбб и Гойл, эти два вечных памятника человеческой глупости, лениво перекидывали бладжер друг другу, едва касаясь его битами. Это выглядело так, словно они играли в пляжный мяч на курорте, а не тренировались с тяжелым железным снарядом, способным проломить череп. — Эй, вы, два тролля! — гаркнул я, входя в крутое пике и направляясь к ним, как ястреб на добычу. — Бладжер должен лететь в соперника, убивать, калечить, сбивать с курса, а не висеть в воздухе, как ваши пустые головы! Винсент, если ты еще раз ударишь битой так вяло, как будто муху отгоняешь, я заставлю тебя отбивать бладжеры лбом! Может, хоть так в твою толстую черепную коробку придет хоть одна мысль через трещину! Работать! Живее! Мой крик, усиленный магией и злостью, достиг цели. Они дернулись синхронно, как от удара хлыстом, и, наконец, начали создавать хоть какую-то видимость прессинга, махая битами с чуть большим энтузиазмом. Я ненавидел это. Ненавидел их непроходимую тупость, их медвежью медлительность, их неспособность понять серьезность момента. В мире, который катился в бездну, где каждый день мог стать последним, где за стенами замка сгущалась тьма, они позволяли себе расслабленность. Идиоты. Они не понимали, что Квиддич сейчас — это не просто игра. Это тренажер. Это война в миниатюре. Это дисциплина, доведенная до автоматизма. Если ты не можешь удержаться на метле под порывом ветра, как ты выживешь, когда в тебя полетят настоящие проклятия? Если ты не видишь бладжера, ты не увидишь и Аваду. Ты не выживешь в том дерьме, которое надвигается на нас из-за стен Хогвартса, и потянешь меня за собой. Я сделал еще один круг на максимальной скорости, пытаясь выветрить мысли из головы. Я высматривал снитч, которого даже не выпускал из ящика, просто по старой привычке сканируя поле, ища золотой проблеск в серой мути. Ветер трепал волосы, швыряя их в лицо, глаза слезились от холода, но я не позволял себе моргать. Жесткость. Цинизм. Контроль. Вот три кита, на которых держался Драко Малфой в этом году. Если я дам слабину здесь, я рассыплюсь везде. — Перерыв! — рявкнул я наконец, понимая, что если продолжу сейчас, то просто прокляну Уоррингтона прямо в воздухе, а мне на матч нужен полный состав, пусть даже и такой убогий. — Пять минут! Живо на землю! Я резко пошел на снижение, закладывая вираж, и приземлился на влажную, чавкающую траву с глухим, тяжелым стуком. Ноги гудели от напряжения, легкие горели огнем, словно я вдохнул жидкий азот. Спрыгнув с метлы, я швырнул ее на стойку с такой силой, что дерево жалобно скрипнуло, и стянул кожаные перчатки. Мои бледные пальцы мелко дрожали. Не от холода. От чудовищного внутреннего напряжения, которое не отпускало ни на секунду. Я направился к трибунам, грубо вытирая пот со лба рукавом мантии. Горло пересохло так, словно я наглотался песка пустыни. Мне нужна была вода. Мне нужна была тишина. И, возможно, пара минут, чтобы просто закрыть глаза и вспомнить, почему я вообще еще не сбросился с Астрономической башни, избавив себя от необходимости делать выбор, которого у меня на самом деле никогда и не было. На скамье, единственном островке относительного покоя среди этого продуваемого всеми ветрами ада, где я оставил свою сумку и запасные перчатки, кто-то был. Силуэт выделялся тёмным, неподвижным пятном на фоне выцветшего деревянного настила трибун. Паркинсон. Она восседала там с таким видом, будто это был трон в гостиной мэнора, а не мокрая, промерзшая лавка. Панси сидела, изящно закинув ногу на ногу, и полы её мантии, сшитой из дорогой, тяжелой шерсти с шелковым подкладом — мантии, которая стоила больше, чем весь годовой бюджет семьи Уизли вместе с их домом, — живописно ниспадали складками, чудесным образом избегая грязи. В тонких, унизанных кольцами пальцах она вертела мою бутылку с водой. Медленно. Ритмично. Словно лаская её. Её тёмные глаза впились в меня, как только я приблизился. В них не было того щенячьего, удушающего обожания, от которого меня тошнило на первых курсах и которым она душила меня, как плющ душит дерево. Нет, сейчас там плескалось нечто иное. Это был холодный, расчетливый взгляд хищника, почуявшего запах крови. Смесь концентрированного яда, застарелой, гноящейся обиды и того особого, чисто женского злорадства, которое по своей разрушительной силе превосходило любое Непростительное заклятие. Она смотрела на меня так, будто знала секрет, способный уничтожить мой мир, и наслаждалась каждой секундой этого знания. Я подошёл ближе, чувствуя, как внутри, где-то в солнечном сплетении, поднимается горячая, удушливая волна раздражения. Меньше всего на свете мне сейчас нужны были её интриги, её ядовитые намеки и игры в «угадай, почему я злюсь». С тех пор как я жёстко порвал с ней в конце четвёртого курса, наши отношения напоминали хождение по минному полю, и сегодня она явно решила одну из мин взорвать. — Чего тебе? — процедил я сквозь зубы, даже не пытаясь изобразить вежливость. Я резко выхватил бутылку из её рук. Не поблагодарил. Не кивнул. Я просто скрутил крышку с таким усилием, будто сворачивал шею гриффиндорцу, и сделал жадный, глубокий глоток. Ледяная вода обожгла горло, но не остудила пылающую внутри ярость. Я пил, глядя поверх её головы, демонстративно игнорируя её пронзительный, сверлящий взгляд, который я чувствовал кожей. — Как дела на личном фронте, милый? — промурлыкала она. Её голос был обманчиво мягким, тягучим и сладким, как патока, в которой медленно тонет крыса, осознавая свою неизбежную гибель. Я медленно опустил бутылку, сжимая пластик так, что он хрустнул под пальцами. Тыльной стороной ладони я грубо вытер губы, наконец соизволив посмотреть на неё. Панси улыбалась. Уголки её губ были приподняты, но эта улыбка была мёртвой. Она не касалась глаз — холодных омутов, полных льда. — Ближе к делу, Паркинсон, — бросил я, снова отводя взгляд на свинцовое, нависшее над полем небо. Ветер трепал полы моей формы, но её слова пробирали сильнее холода. — Да вот… решила тебе глаза открыть, — лениво протянула она, поднимая руку и притворно-внимательно изучая свой безупречный маникюр. Лак на её ногтях был цвета свернувшейся крови. — А то ты у нас такой занятой, такой важный капитан… Весь в Квиддиче, в миссиях… Может, не замечаешь, что происходит у тебя под самым носом. — Панси, что ты несёшь? — мое терпение лопнуло с громким треском. Я слышал, как вдалеке свистит ветер, и представлял, как Уоррингтон, этот идиот, сейчас дремлет на метле, пока я трачу время на пустую болтовню. — Либо говори, что хочешь, либо вали отсюда. У меня тренировка, а не час светских сплетен для скучающих девиц. Она выдержала мастерскую паузу. Театральную. Натянутую, как струна скрипки перед разрывом. Она наслаждалась моментом, упиваясь своей властью над ситуацией. — Ракель Уизли, — произнесла она тихо, почти шёпотом. Но каждое слово упало в пространство между нами тяжелым могильным камнем. — Наша рыжеволосая староста Слизерина. Позор своей жалкой семьи, ошибка природы… и чья-то тайная, постыдная слабость. Я замер. Время остановилось. Сердце пропустило удар, потом ещё один, и забилось где-то в горле перепуганной птицей. Мышцы спины мгновенно окаменели, превратившись в стальной каркас. Мне потребовалось титаническое, нечеловеческое усилие воли, чтобы моё лицо осталось непроницаемой маской — той холодной, надменной маской Малфоя, которую отец прибивал к моему лицу гвоздями воспитания с самого рождения. Но внутри все оборвалось и рухнуло в бездну. Ракель. Моя Ракель. Единственная живая искра в этом мертвом, проклятом замке. Единственное существо, ради которого я вообще продолжал вставать по утрам и дышать этим отравленным воздухом. Ошибка системы. Сбой в матрице чистокровных традиций. Моё личное проклятие и моё единственное, отчаянное спасение. — Причем тут Уизли? — мой голос прозвучал пугающе ровно. Возможно, даже чуть более скучающе и лениво, чем следовало бы, но я молился всем богам, чтобы дрожь не просочилась в интонации. Панси хищно прищурилась, и её зрачки сузились. Она знала меня. Слишком хорошо знала. Мы росли в одних гостиных, на одних приемах, мы дышали одним ядовитым воздухом аристократии. Обмануть её было сложнее, чем легилимента. Она читала меня не по мыслям, а по микроскопическим движениям лицевых мышц, которые я не мог контролировать. — А ты ещё с кем-то встречаешься? — она картинно округлила глаза и притворно надула губки, изображая невинность пятилетнего ребёнка, поймавшего взрослого на лжи. — Ой, прости, я думала, это очевидно для всех, у кого есть глаза. — С чего ты взяла, что мы с Ракель вместе? — я издал короткий, равнодушный смешок, делая вид, что меня больше интересуют крепления на кожаных наручах, чем этот разговор. Мои пальцы перебирали ремешки, но я не чувствовал фактуры кожи — только звон натянутых нервов. — У тебя фантазия разыгралась от скуки, Панси? Или любовных романов перечитала? Она рассмеялась. Коротко, лающе и зло. Звук был похож на то, как ломается сухая ветка. — Милый, не притворяйся идиотом, тебе это не к лицу. Драко Малфой, который годами плюется ядом в сторону всего семейства Уизли, вдруг перестает замечать одну конкретную рыжую? Перестает задирать её, перестает замечать её «неправильность»? — Она подалась вперед, и маска светской львицы на секунду сползла, обнажая уязвленную женщину. — Ни для кого не секрет, что вы с Тео оба сохнете по ней с первого курса. Нотт, по крайней мере, честен в своей одержимости и не строит из себя ледяную королеву. Правда, ты… — её голос дрогнул, выдавая глубокую, застарелую рану, которая так и не зажила. — Ты почти два года морочил мне голову. Использовал меня как ширму. Как щит. Чтобы никто не заподозрил, на кого ты смотришь на самом деле. Чтобы привлечь внимание своей ненаглядной, вызывая у неё ревность… Она резко замолчала, сглотнула и тут же взяла себя в руки, выпрямив спину. — Но я тебя простила, не переживай. Женская солидарность и всё такое, знаешь ли. Мы, отвергнутые, должны держаться вместе. Тео. Теодор Нотт. Мой лучший друг. Моя тень. Единственный человек в этом мире, который знал всю правду обо мне, о Лорде, о моём задании. Единственный, кого я мог бы назвать братом, если бы у меня ещё оставалось сердце. Он тоже любил её. Мы танцевали этот сложный, смертельный танец втроём годами — я, он и Ракель. Невысказанные слова, взгляды украдкой, ревность, спрятанная за дружескими подколками. Но я всегда думал, что мы скрываем это идеально. Что наша защита непробиваема. Если Панси знает… знают ли остальные? Страх — не горячий, а ледяной, острый, как игла, пропитанная ядом василиска, — кольнул сердце. Знает ли Крэбб? Гойл? Забини? Знает ли… Лорд? Перед глазами поплыли чёрные круги. Если они узнают, что Драко Малфой, наследник древнего рода, будущий Пожиратель, влюблен в Уизли… Не важно, что она в Слизерине. Фамилия — это приговор. Её кровь — это мишень. Они не просто убьют её. Это было бы слишком милосердно. Они используют её. Они превратят её в инструмент пытки, чтобы сломать меня окончательно, чтобы выпотрошить мою душу и заставить меня делать то, что даже мне кажется немыслимым. Панси сидела передо мной, улыбаясь своей змеиной улыбкой, и я понимал: она не просто сплетничает. Она держит в руках мою жизнь. — Ближе к сути, блять, — прорычал я, отбрасывая маску безразличия, которая треснула, словно дешёвый фарфор. Я шагнул к ней, нависая сверху, игнорируя этикет и дистанцию. Моя тень упала на её лицо, но это не испугало её. — Мне твои загадки и ревность нахер не нужны. Что ты хотела сказать? Панси не отшатнулась. Наоборот, её глаза засияли торжеством, тем самым блеском, который появляется у слизеринцев, когда капкан захлопывается. Она добилась своего. Паркинсон вывела меня из равновесия, заставила показать зубы, сорвала с меня мантию ледяного принца, под которой обнаружился загнанный зверь. — Уизли сейчас в Хогсмиде, — сказала она просто, пожав плечами, словно сообщала прогноз погоды. — Ну и? — Я фыркнул, чувствуя себя глупо, но пульс уже начал разгоняться, предчувствуя беду. — Сегодня суббота, все пошли. Я не её нянька. — Конечно, не нянька. Ты скорее… собственник. Одержимый собственник, я бы сказала, — она медленно встала, отряхивая невидимые пылинки со своей безупречной мантии, готовясь нанести последний, фатальный удар. — А знаешь, с кем её видели в «Чайном пакетике Розы»? В этом тошнотворно-розовом заведении для влюбленных парочек, где от количества кружев и сердечек хочется повеситься? Я выгнул бровь, скрестив руки на груди, всем видом показывая абсолютную незаинтересованность и скепсис. Но сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица, ломая прутья грудной клетки. Кто? Кто посмел подойти к ней? Кто посмел занять место, которое по праву — даже если я не могу заявить об этом открыто перед всем миром — принадлежит нам с Тео? Кто настолько бессмертен? — Стефан Поляков. Имя прозвучало как пощёчина. Резкая, звонкая, выбивающая воздух из легких. Поляков. Этот русский ублюдок. Воспоминания нахлынули грязной волной. Ученик Дурмстранга, друг Виктора Крама, с этой своей квадратной челюстью и взглядом, обещающим неприятности. На четвертому курсе, во время Турнира, он увивался вокруг Ракель, как голодный медведь вокруг улья. По замку ходили грязные слухи об интрижке, от которых у меня сводило скулы. Поляков весь пятый курс строчил моей девушке письма, присылал сов с какими-то артефактами и сладостями, пока мы с Теодором не вмешались. Мы заставили её прервать общение. Мы сожгли эти письма. Мы изолировали её от него. Высокий, широкоплечий, с этой своей вечной кривой ухмылкой и рассказами о «настоящей» Тёмной магии, которые так нравятся наивным девушкам в пубертате, мечтающим о плохих парнях. Какого хера он делает в Англии? Ещё и в Хогсмиде? С Ракель? Мысли метались в голове, сталкиваясь и взрываясь паникой. Они списывались? Она лгала мне? Лгала Тео? Или она скрывала от нас, что продолжила с ним общение за нашей спиной? Нет, Уизли не такая. Уизли не умеет лгать так искусно. Или я просто идиот, который переоценил свой контроль? Ревность, чёрная, густая и удушливая, как нефть, захлестнула меня с головой. Картинка в голове нарисовалась мгновенно, яркая и болезненная до тошноты: Ракель, смеющаяся над шутками этого северного варвара, пьющая чай в уютном, тёплом тепле кафе, пока я здесь, на пронизывающем ветру, пытаюсь научить летать стадо безмозглых баранов. Ракель, которая улыбается ему той улыбкой, которая должна принадлежать только мне. — Поляков, — повторил я, пробуя имя на вкус. Оно горчило желчью и пеплом. — И что? — О, ничего, — Панси пожала плечами, направляясь к выходу с трибун. Её походка была легкой, воздушной. Она знала, что победила. Она бросила гранату и теперь уходила, не оборачиваясь на взрыв. — Просто они выглядели очень… увлечёнными друг другом. Он держал её за руку, Драко. И она не отдернула её. Мир сузился до одной точки. Я представил его грубые, широкие ладони на её тонких пальцах. Его пальцы, касающиеся её кожи. Моей кожи. Панси обернулась через плечо у самого выхода, и её улыбка была острее ножа для колки льда. — Хорошей тренировки, капитан. Смотри не свались с метлы от горя. Я остался стоять, сжимая пластиковую бутылку так сильно, что она с жалобным треском лопнула в моей руке. Ледяная вода хлынула на перчатки, рукав, на дорогие ботинки, но я даже не вздрогнул. Ярость смешалась с отчаянием в гремучий коктейль. Поляков. В Хогсмиде. С моей Ракель. Трогает её. Смотрит на неё. Дышит одним с ней воздухом. Внутри меня что-то оборвалось. Тонкая нить выдержки, на которой я балансировал последние месяцы, лопнула с оглушительным звоном. Я резко развернулся к полю. Уоррингтон снова завис в воздухе, ковыряя в носу и глядя в пустоту. Крэбб и Гойл о чем-то спорили, вяло перебрасывая квоффл, словно это был мешок с картошкой. Жалкое зрелище. — ТРЕНИРОВКА ОКОНЧЕНА! — заорал я так, что вороны с карканьем взлетели с башен замка, а эхо отразилось от каменных стен. Мой голос сорвался на рык. — ВСЕ В ДУШ! ЖИВО! ЧТОБЫ ЧЕРЕЗ ПЯТЬ МИНУТ ЗДЕСЬ НИКОГО НЕ БЫЛО! Игроки замерли, ошарашенно глядя на меня, но, увидев выражение моего лица — вероятно, обещающее мучительную смерть любому, кто задаст хоть один вопрос, — бросились к земле в рассыпную. Мне нужно было в Хогсмид. Плевать на школьные правила. Плевать на физическую усталость и боль в мышцах. Плевать на конспирацию, которую мы с Тео выстраивали годами. Если этот дурмстрангский выродок хоть пальцем тронет её, если он посмеет думать, что имеет на неё какие-то права… я покажу ему, почему Малфои веками стояли по правую руку от Тёмных Лордов. Я покажу ему, что такое настоящая тёмная магия, а не те фокусы, которым их учат на севере. Я сотру его ухмылку вместе с лицом. В раздевалку слизеринской сборной я влетел словно торнадо, с такой силой ударив по дубовой двери, что та едва не сорвалась с кованых петель. Грохот удара дерева о камень гулким эхом отразился от сводчатого потолка, но этот звук, казалось, даже не достиг моего сознания — в ушах набатом гремел лишь шум собственной крови, заглушая все остальные звуки мира. Пальцы, обычно ловкие и изящные, привыкшие к тонкой работе с ингредиентами зелий и рукоятью палочки, сейчас предательски дрожали от едва сдерживаемого, клокочущего бешенства. Они путались в жёстких кожаных застежках защиты, соскальзывали с пряжек. Я рычал сквозь зубы, рвал ремни, совершенно не заботясь о сохранности дорогой экипировки из драконьей кожи. Налокотники полетели в дальний угол, с глухим, костяным стуком врезавшись в чей-то металлический шкафчик, оставив на нем вмятину. Тяжёлая игровая мантия, насквозь пропитанная потом, адреналином и сыростью шотландского воздуха, упала на пол бесформенной изумрудной кучей, словно сброшенная змеиная кожа. В душ? К чёрту душ. К дьяволу всё. Нет времени. Каждая секунда, потраченная на воду, казалась преступлением. Я выхватил палочку из кармана брюк, висящих на крючке, и направил её на себя. — Scourgify! — рявкнул я, не узнавая собственного голоса — хриплого, словно сорванного криком. Я почувствовал, как магия волной проходит по телу, очищая кожу, убирая липкий пот и грязь, но она была бессильна против того жара, что сжигал меня изнутри. Этот огонь ревности и паники не брало ни одно заклинание. — Tergeo!— добавил убирая остатки влаги с волос. Рубашка. Брюки. Жилет. Одежда казалась тесной, неудобной тюрьмой. Пуговицы не поддавались, сопротивляясь моим трясущимся рукам, и я едва не оторвал верхнюю с мясом, лихорадочно застегивая ворот. Галстук я завязал кое-как, одним резким движением, оставив узел чуть ослабленным — мне катастрофически не хватало воздуха. Дышать было больно. Каждый вдох давался с трудом, с сухим хрипом, словно легкие до отказа набили битым стеклом, и каждый глоток кислорода лишь глубже вгонял осколки. Я схватил свою повседневную мантию, на ходу набрасывая её на плечи, и подхватил «Нимбус», прислоненный к стене. Древко метлы легло в ладонь привычной тяжестью, единственной константой в этом хаосе. Мне нужно было быть там. Сейчас же. Немедленно. Секунда промедления казалась вечностью, растянутой пыткой, в которой Поляков мог… что? Поцеловать её? Коснуться её рыжих волос своими грубыми пальцами? Сказать ей что-то, от чего она посмотрит на него тем особенным взглядом, который я считал исключительно своим? От одной этой мысли желудок скрутило спазмом. Я выбежал из замка, игнорируя сиплые окрики Филча, который вынырнул из какой-то тени и что-то прошамкал про грязь в коридоре и отработку. Плевать. Пусть хоть исключают. Вскочив на метлу прямо на каменных ступенях парадного входа, я с силой оттолкнулся от земли, взмывая в свинцовое, тяжелое небо. Ветер ударил в лицо ледяной пощечиной, вышибая слёзы, но это не остудило меня. Наоборот, холод лишь обострил чувства. Я прижался к лакированному древку всем телом, направляя метлу резко вниз, в крутое пике, к дороге, ведущей к главным воротам Хогвартса. Деревья Запретного леса слились в одну смазанную черно-зеленую полосу по краям зрения. Я летел опасно низко, на предельной скорости, срезая углы, рискуя зацепить верхушки кустарников или врезаться в каменную ограду, но инстинкт самосохранения отключился. Кованые ворота с крылатыми вепрями на колоннах приближались стремительно, вырастая из тумана. Я резко затормозил, разворачивая метлу поперек, всего в футах десяти от земли. Спрыгнул на гравийную дорожку ещё до того, как инерция погасла окончательно. Подошвы дорогих ботинок прочертили глубокие борозды в земле, поднимая облако серой пыли и мелких камней. Лодыжки отозвались тупой болью, но я даже не поморщился. И тут я замер. Время, которое до этого неслось галопом, вдруг остановилось, разбившись на тысячи мелких осколков. Сердце пропустило удар, мучительно сжалось, а затем забилось где-то в горле, перекрывая доступ кислороду. Они были там. Прямо у величественных ворот, разделяющих безопасную территорию школы и жестокий внешний мир. Стефан Поляков. Он казался еще огромнее, чем я его помнил, чем рисовало моё воспаленное воображение. В тяжёлой, потертой кожанке, которая делала его плечи просто необъятными, он выглядел как несокрушимая скала, как дикий зверь, сошедший со страниц учебника по уходу за опасными магическими существами. Широкие плечи, волевая квадратная челюсть, уверенная, расслабленная поза хозяина жизни. От него за версту разило грубой силой и самоуверенностью. И Ракель. Моя маленькая, рыжая Ракель. Рядом с этой горой мышц она казалась невыносимо хрупкой, почти прозрачной фарфоровой куклой, которую так легко разбить. Я опоздал. Или пришел как раз вовремя, с точностью до секунды, чтобы увидеть то, что должно было стать моим персональным боггартом, моим ночным кошмаром наяву. Поляков шагнул к ней. Он не просто вежливо попрощался, как подобает джентльмену. Нет. Он сгреб её в объятия, легко, по-хозяйски, словно она ничего не весила. Его огромные руки сомкнулись на её спине, утопая в ткани её пальто, полностью скрывая её фигуру, прижимая её к себе. К своей груди. Так прижимают к себе самое дорогое. Так прижимают то, что принадлежит тебе по праву. — Отпусти её, — прошипел я беззвучно, одними губами, чувствуя вкус желчи во рту. Я сжимал палочку в кармане мантии так сильно, что дерево жалобно скрипнуло, грозя переломиться. — Убери от неё свои грязные лапы, ты, тупоголовый ублюдок. Я хотел броситься вперед, разорвать их, отшвырнуть его заклинанием к самому Хогсмиду. Но ноги словно приросли к земле. Самое страшное было не в самих объятиях. Самое страшное, непоправимое случилось, когда он наклонился и что-то шепнул ей на ухо, медленно разжимая объятия, но всё ещё не выпуская её хрупких плеч из своих широких ладоней. Ракель запрокинула голову и рассмеялась. Этот смех. Звонкий, искренний, серебристым колокольчиком летящий к серым низким облакам. Смех, который я считал своим личным трофеем, своей высшей наградой за всё то дерьмо, через которое мы проходили вместе. Она смеялась, глядя ему прямо в глаза — открыто, доверчиво. На её щеках играл яркий румянец, и я знал, что это не от пронизывающего ветра и не от холода. Это было от веселья. От удовольствия быть с ним. От того, что он заставил её улыбаться так, как она давно не улыбалась мне. В этот момент, под звук её смеха, я почувствовал себя не просто зрителем трагедии. Я почувствовал себя лишним. Абсолютно, тотально ненужным. Призраком, невидимым духом, наблюдающим за чужой, яркой, счастливой жизнью, в которой для Драко Малфоя просто не осталось места. Сцена была завершенной и без меня. Мой стремительный шаг замедлился, превращаясь в неуверенную поступь старика. Ярость, кипевшая во мне секунду назад, никуда не делась, но теперь к ней примешивался тошнотворный, липкий, холодный страх потери. Страх, который сковывал внутренности льдом. Они стояли там, вдвоем, отделенные от остального мира невидимым куполом взаимопонимания и тепла, а я находился в десяти метрах, задыхаясь от ядовитой ревности, до белых костяшек сжимая в руке бесполезную теперь метлу. Я стоял и чувствовал, как мой мир, который я так старательно строил вокруг неё, рушится прямо у меня на глазах, рассыпается в пыль под беззаботный звук её счастливого смеха, обращенного к другому. Поляков, этот неотесанный болгарский медведь, наконец, соизволил убраться. Он развернулся на массивных каблуках своих грубых, подбитых железом ботинок, взрыхлив гравий дорожки, и махнул рукой на прощание — слишком развязно, слишком весело, словно он был хозяином положения. Насвистывая какой-то дурацкий, прилипчивый мотив, он зашагал в сторону деревни, его силуэт начал медленно растворяться в сгущающихся лиловых сумерках. Его широкая спина, обтянутая кожей, маячила передо мной как красная тряпка перед разъяренным быком. Потребовались все остатки моего хваленого аристократического самообладания, чтобы рука не дернулась к карману мантии за палочкой. Мне безумно хотелось послать ему вдогонку какое-нибудь особо мерзкое, склизкое проклятие — что-то из темномагического арсенала отца, от чего у него выросли бы щупальца вместо ушей или ноги срослись бы в рыбье туловище. Я остался стоять, до белизны в костяшках сжимая полированное древко метлы, чувствуя, как дерево жалобно скрипит под пальцами. Ледяной осенний ветер хлестал меня по лицу, остужая горящую кожу, но он был бессилен погасить тот пожар унижения и ярости, что полыхал у меня в груди. Ракель проводила его долгим взглядом. Она постояла ещё секунду, плотнее кутаясь в своё пальто, словно пытаясь сохранить тепло, оставленное его присутствием, а затем наконец повернулась. Её взгляд скользнул по пустой дорожке и наткнулся на меня. Я замер, ожидая увидеть на её лице тень вины, испуг, неловкое замешательство — хоть что-то, что подтвердило бы мои подозрения. Но вместо этого, увидев меня, её лицо озарилось той тёплой, невозможной, лучистой улыбкой, которая обычно заставляла моё сердце плавиться и забывать свое имя. Но сейчас, в свете того, что я только что видел, эта улыбка показалась мне изощренной насмешкой. Она поправила ремешок сумки на плече и направилась ко мне, легко и непринужденно ступая по гравию, словно ничего не произошло. Словно минуту назад она не стояла в объятиях другого мужчины, позволяя ему дышать одним с ней воздухом. — Драко! — её голос звучал возмутительно радостно, и от этой беззаботности меня начало трясти от бешенства ещё сильнее. — Ты уже закончил? Как прошла тренировка? Я думала, ты будешь гонять парней по полю до самой ночи, учитывая, какой ты перфекционист… Она подошла ближе, встала на цыпочки, намереваясь, видимо, привычно поцеловать меня в щеку в знак приветствия. Но я резко отшатнулся, дёрнув головой, словно от прикосновения ядовитого плюща или прокаженного. Улыбка на её лице дрогнула, застыла на мгновение, а затем медленно погасла, сменяясь выражением искреннего недоумения. В её глазах, этих глубоких глазах, в которых я обычно тонул, застыл немой вопрос. — Тренировка? — переспросил я ледяным, вибрирующим от сдерживаемой агрессии тоном, от которого у первокурсников обычно начинали стучать зубы. — Ты действительно хочешь поговорить о Квиддиче, Ракель? Сейчас? Серьёзно? Не дожидаясь её ответа, я круто развернулся на месте и быстрым, чеканящим шагом направился к замку, чувствуя спиной её растерянный взгляд. Через секунду я услышал, как она поспешила следом; её шаги были быстрыми, сбивающимися — ей приходилось почти бежать, чтобы не отставать. — Драко, подожди! Что случилось? Почему ты так себя ведешь? Мы вошли в высокие дубовые двери, и воздух каменных коридоров Хогвартса мгновенно навалился на плечи, отрезая нас от внешнего мира. Здесь было тихо, гулкое эхо наших шагов зловеще отражалось от каменных стен. Я остановился так резко, что она едва не врезалась мне в спину, не успев затормозить. — Что случилось? — я медленно обернулся к ней, чувствуя, как моя маска холодного безразличия трещит по швам, обнажая уродливую, искаженную гримасу ревности. — Может, ты мне расскажешь? Или ты думала, я слепой? Я видел, как этот здоровенный увалень лапал тебя у ворот, Ракель! Рыжеволосая выдохнула, её брови сошлись на переносице. Она поняла, о чём речь. И вместо того, чтобы начать оправдываться или извиняться, в её позе появилась защитная жесткость. Она выпрямилась. — Драко, я не знала, что он теперь живет в Хогсмиде, — процедила Ракель, чеканя каждое слово, стараясь сохранять спокойствие. Её глаза, еще минуту назад любящие, теперь сверкали раздражением. Она ненавидела, когда я включал этот тон собственника. — Мы столкнулись случайно, буквально нос к носу в деревне. Он был вежлив, просто спросил, как я, и предложил выпить чаю. Всё. Ничего криминального. — Выпить чаю с бывшим? — я выплюнул это слово, как грязное ругательство, словно оно жгло мне язык. Я шагнул к ней, нависая сверху, бесстыдно используя своё преимущество в росте, пытаясь задавить её авторитетом, заставить её почувствовать себя маленькой и виноватой. Я хотел, чтобы ей было так же больно, как мне. — Как мило. Романтика при свечах, ностальгические воспоминания о прошлом? Обсуждали, как хорошо вам было вместе? — Мы не встречались! — она почти выкрикнула это, отчаянно всплеснув руками. — Сколько раз тебе повторять? Между нами ничего не было серьёзного! — Но целовались, — парировал я мгновенно, ударив в самое больное место. Это знание сидело во мне отравленной занозой с того самого момента, как я узнал о её прошлом. — Ты не можешь это отрицать. Ты. Целовала. Его. — Блять, да какая разница! — вспыхнула она, окончательно теряя терпение и контроль. Ее голос, усиленный великолепной акустикой древнего замка, раскатом грома распространился по пустынному коридору, многократно отражаясь от рыцарских доспехов и старинных портретов. Какой-то нарисованный рыцарь на картине слева испуганно ойкнул и поспешно спрятался за свой щит. Ракель решительно шагнула ко мне, сокращая дистанцию, и яростно ткнула пальцем мне в грудь, совершенно не пугаясь моей ярости. — Это было сто лет назад! — Ракель почти кричала, её голос срывался от возмущения, эхом отражаясь от сводов коридора. Она не отступала, глядя мне прямо в глаза с той же яростью, что кипела во мне самом. — Это не имеет никакого значения сейчас! Я ему чётко обозначила границы, Драко. Я сказала понятным языком, что моё сердце занято. Что у меня есть парень, которого я люблю. Он всё понял и согласился быть просто моим другом. Почему ты ведешь себя как параноик? «Другом». Это слово ударило меня сильнее, чем любое непростительное заклятие. Оно стало последней каплей, переполнившей чашу моего отравленного ядом ревности терпения. Слово, которое должно было успокоить, на деле разорвало тонкую, натянутую до звона нить моего самоконтроля. Друг? Друг, который смотрит на неё так, словно хочет сожрать целиком, не оставив ни крошки? Друг, который сжимает её в объятиях на секунду дольше, чем позволяют приличия, вдыхая запах её волос? Я никогда не верил в эту сентиментальную чушь о дружбе между мужчиной и женщиной. Особенно когда мужчиной был этот варвар Поляков, а женщиной — моя Ракель. Моя. Я не дал ей договорить. Логика, доводы, оправдания — всё это превратилось в бесполезный, раздражающий белый шум. В ушах пульсировала кровь, заглушая голос разума. Рывком я притянул её к себе за лацканы пальто и впился в её губы. Я целовал её от бешенства, от всепоглощающей, чёрной ревности, от отчаяния, граничащего с безумием. Я хотел стереть вкус того проклятого чая, который она пила с ним. Стереть память о его прикосновениях к её одежде, выжечь собой всё пространство её мыслей, чтобы там не осталось места ни для кого другого. Я сминал её губы грубо, властно, кусая до боли, проталкивая язык в её рот, требуя полного, безоговорочного подчинения. Я требовал безмолвного подтверждения того, что она принадлежит мне. Только мне. И никому больше. Мои руки сжались на её талии до синяков, я знал, что завтра там останутся следы моих пальцев, и эта мысль приносила мне извращенное удовлетворение. Я прижал её тело к своему так плотно, чтобы между нами не прошел даже воздух, чтобы она чувствовала каждую мышцу моего напряженного тела. Я вжимал её в холодную, шершавую каменную стену коридора, не заботясь о том, что ей может быть больно. И она, после секунды шокированного оцепенения и попытки сопротивления, ответила. Ответила так же яростно, так же отчаянно. Её пальцы больно вцепились в мои волосы на затылке, притягивая меня еще ближе, словно она хотела слиться со мной воедино. Мы тонули в этом безумии, в этой войне двух эго, переплавленной в горячую, животную страсть. Мы кусали и терзали друг друга, вымещая обиду и страх потери через этот дикий контакт. Мир сузился до вкуса её губ — соленого от слёз или крови — и бешеного стука наших сердец, которые, казалось, бились прямо в горле. И в этот самый момент, когда реальность перестала существовать, когда осталась только тьма коридора и жар наших тел, тишину разрезал звонкий, пронзительный, шокированный голос. Он подействовал на нас хуже, чем Ушат ледяной воды. — Ракель? Какого чёрта здесь происходит?! Я замер. Моё дыхание вырывалось из груди хриплыми, рваными толчками. С огромным трудом, словно преодолевая физическую боль, я нехотя оторвался от покрасневших, припухших губ Ракель. Мы оба, всё ещё сцепившись в объятиях — моя рука на её талии, её пальцы в моем воротнике — медленно повернули головы на звук. В конце коридора, в тусклом свете факела, с перекошенным от изумления и ужаса лицом стояла Джинни Уизли. Её сумка сползла с плеча и глухо ударилась о пол, но она этого даже не заметила. Её глаза, расширенные до предела, хаотично бегали с меня на Ракель и обратно, пытаясь сложить этот невозможный пазл. Пытаясь осознать увиденную сюрреалистичную картину: слизеринский принц, Пожиратель Смерти, враг её семьи — и её старшая сестра. Они не дрались. Они пожирали друг друга в темном углу, как любовники, которым нечего терять. В её взгляде читалось не просто удивление, а отвращение и чувство предательства вселенского масштаба. Ракель в моих руках окаменела, и я почувствовал, как кровь отливает от её лица. Катастрофа только начиналась.