VI. Часы, что не бьют

Прошла ровно неделя. Семь бесконечных, вязких и тягучих дней, каждый из которых ощущался не как течение времени, а как пытка, как хождение по мелко битому стеклу босиком, когда каждый шаг отдается резкой болью в пятках и сердце. Семь дней с того рокового момента, как мой мир, и без того хрупкий, построенный на лжи и недомолвках, с треском треснул по швам, не выдержав пронзительного, полного отвращения взгляда Джинни. Время словно застыло в одной точке — в точке моего падения. Честно говоря, такой эмоциональной мясорубки я не испытывала никогда в жизни. Даже то далекое распределение на Слизерин, когда Распределяющая шляпа выкрикнула вердикт и я впервые почувствовала себя чужой среди своих, паршивой рыжей овцой в стаде, не шло ни в какое сравнение с тем персональным адом, в который превратилась моя реальность сейчас. Тогда была растерянность, сейчас — агония. Сестра тогда, в том тёмном, гулком коридоре, освещенном лишь дрожащим светом факелов, не просто устроила скандал. Она методично уничтожала меня. Это была не банальная ссора родственников — это была показательная казнь без суда и следствия, где приговор был вынесен ещё до того, как я успела открыть рот. Я до сих пор, стоит мне закрыть глаза, слышу её голос, звенящий от неконтролируемой ярости, эхом отскакивающий от холодных каменных стен замка, многократно усиливаясь. Она обвиняла меня во всех смертных грехах: в предательстве семьи, в беспросветном идиотизме, в полном отсутствии инстинкта самосохранения. Но больнее всего, как ни странно, били не грязные оскорбления в адрес Драко — к этому я, живя на вражеской территории, была готова. Больнее всего было слышать и видеть, как она выплескивает на меня всю ту ядовитую желчь, что, оказывается, копилась в ней годами под маской сестринской любви. — Билл был прав! — кричала она, срываясь на визг, и в её глазах стояли злые, горячие слёзы разочарования. Эта фраза резанула глубже всего: значит, они обсуждали меня, значит, старший брат давно поставил на мне крест. — Тебя нельзя было пускать на этот змеиный факультет! Слизерин тебя испортил, Ракель, он тебя сожрал! Ты прогнила изнутри, раз позволяешь ему, этому Пожирателю, к себе прикасаться! Ты больше не Уизли, а одна из них, такая же гадкая и скользкая! С тех пор между нами выросла не просто стена отчуждения, а глухая баррикада толщиной в Великую Китайскую. Джинни объявила мне тотальный, беспощадный бойкот. Она не просто игнорировала меня, как делают обиженные дети; она стирала меня из реальности с жестокостью взрослого врага. Если мы случайно пересекались в запутанных коридорах Хогвартса, она смотрела сквозь меня, словно я была пустым местом, прозрачным воздухом, надоедливым призраком, не заслуживающим даже презрительного кивка или гримасы. В Большом зале она вела себя еще демонстративнее: громко, нарочито весело смеялась с друзьями, словно пытаясь показать, как прекрасна её жизнь без сестры-предательницы. Но стоило мне пройти мимо гриффиндорского стола, как вокруг неё мгновенно образовывался вакуум ледяного, звенящего молчания. Смех обрывался, улыбки гасли. Для неё я умерла. Или, что ещё хуже, перестала существовать как живой человек с чувствами, превратившись просто в грязное, постыдное пятно на безупречной репутации семьи Уизли, о котором лучше забыть навсегда. Первые дни после той встречи в коридоре меня накрывала такая паника, что само существование казалось непосильным трудом. Это был не просто страх — это был липкий, холодный ужас, сковывающий легкие, из-за которого я едва могла дышать, жадно глотая воздух, словно выброшенная на берег рыба. Я жила в режиме ожидания неминуемого конца, вздрагивая от каждого шороха, от каждой тени. Утренние завтраки в Большом зале превратились в изощренную пытку: каждый прилет почтовых сов заставлял моё сердце не просто пропускать удар, а замирать в груди ледяным камнем. Я с ужасом вглядывалась в небо, ожидая увидеть ярко-красный конверт — Громовещатель. Я почти чувствовала запах дымящейся бумаги и слышала, как он взрывается криком на весь зал, оповещая школу о моём позоре. Мой разум, воспаленный бессонницей, прокручивал сценарии моего падения сотни, тысячи раз, и каждый новый вариант был кошмарнее предыдущего. Джинни расскажет семье. Она просто обязана рассказать, ведь в её системе координат это единственно верный поступок. И тогда начнется ад. Я закрывала глаза и видела маму. Она не просто будет кричать — её гнев будет стихийным бедствием. Стекла в уютной, покосившейся Норе полопаются от вибрации её голоса, лицо пойдет пунцовыми пятнами, а крик сорвется на визг, полный боли и стыда за дочь, посмевшую связаться с врагом. Папа… реакция отца пугала иначе. Он не станет кричать. Он просто посмотрит. Этим своим особенным, тихим, пронзительным взглядом поверх очков — взглядом, полным такого глубокого разочарования и вселенского непонимания, который ранит глубже любого Непростительного заклятия. Он будет смотреть на меня и гадать, где он упустил момент, когда его дочь превратилась в это. Братья — это отдельная эшафотная лестница. Билл, с его опытом работы с проклятиями и жёстким, чёрно-белым восприятием мира, где чётко очерчена граница между Орденом Феникса и Пожирателями Смерти, просто меня «убьет». Для него связь с Малфоем — это не подростковая ошибка и не романтическая глупость, а сознательный переход на сторону тьмы, предательства. Чарли, вечно прямой, грубый и простой, как его драконы, даже слушать ничего не станет. Он назовет меня беспросветной тупицей и скажет, что я сама, добровольно сунула голову в пасть венгерской хвостороге, забыв волшебную палочку. А близнецы… Реакцию Фреда и Джорджа я боялась предсказать больше всего. Обычно они были моей отдушиной, источником света, но сейчас эта мысль вызывала дрожь. Смех? Жестокие, публичные издевки над «слизеринской подстилкой»? Или, что еще страшнее, ледяное, серьёзное отчуждение, которое страшнее любых их злых шуток? Потерять их поддержку означало остаться совсем одной в этом холодном мире. Но проходили дни, мучительно медленно сменяя друг друга, а совы приносили только «Ежедневный пророк» и рекламные буклеты. Джинни молчала. Я следила за ней с маниакальной одержимостью. Она не побежала к Гарри с Гермионой сразу после ссоры, хотя я видела, как её буквально распирает от тяжести этой тайны, как слова жгут ей язык. Я следила за почтой — она не написала письмо домой. Она держала этот грязный секрет при себе, как заряженный пистолет, приставленный к моему виску. Это молчание было изощренной формой психологической пытки. Казалось, она заставляет меня гадать: когда она нажмет на курок? Сегодня за ужином? Завтра на травологии? Или через неделю, когда я расслаблюсь? Возможно, она наслаждалась моим страхом, видя, как я дергаюсь. А возможно — и эта мысль была еще унизительнее — ей было настолько противно даже произносить моё имя и имя Малфоя в одном предложении, что она решила просто вычеркнуть этот эпизод из памяти, как выкидывают гнилой фрукт, чтобы не запачкаться. Я знала, что это лишь затишье перед бурей. Правда — как вода под давлением, она всегда найдет малейшую щель и вырвется наружу, сметая все на своем пути. Серьёзный, уничтожающий разговор с семьёй неизбежен, и он будет катастрофическим по своим последствиям. Но жить в постоянном, ежесекундном ожидании казни было невыносимо. Мои нервы натянулись, как струны скрипки, готовые лопнуть. Мне нужно было срочно куда-то деть эту разъедающую изнутри тревогу, выплеснуть адреналин, пока я окончательно не сошла с ума в этой звенящей тишине. Чтобы заглушить вой отчаяния, рвущийся из глотки, я с головой ушла в единственное, что поддавалось моему контролю — в насилие над собой. Я превратила себя в отлаженный механизм, лишенный права на слабость. Учёба, обязанности старосты, ночные патрулирования — я забила свой график так плотно, чтобы между делами не оставалось даже микроскопической щели для вдоха или лишней мысли. Я стала тенью в коридорах Хогвартса: безупречная, холодная, эффективная. Но настоящим спасением, моим личным наркотиком и алтарем, стали тренировки. Выручай-комната стала нашим святилищем. Мы собирались там втроем — я, Драко и Теодор. Воздух в комнате всегда был наэлектризован, густой от магии и скрытого напряжения, которое связывало нас тугим узлом. — Не жалейте меня, — бросила я им в первый же вечер после инцидента с Джинни. Я стояла посреди зала, скинув мантию, оставшись в одной рубашке и брюках. Мой голос звучал твёрдо, хотя внутри всё вибрировало от ужаса. — Я хочу знать всё. Атакующие, калечащие, те, за которые исключают. Мне плевать на правила. Бейте в полную силу. Если я уйду отсюда на своих двоих без единой царапины, значит, вы зря тратите моё время. Теодор, прислонившийся к каменной колонне, медленно окинул меня взглядом. В его глазах плясали опасные искры — смесь научного интереса и чего-то более темного, хищного. Он не улыбался, но уголок его рта дернулся. — Осторожнее с желаниями, Ракель, — его голос был тихим, бархатным, обволакивающим, как яд. — Мы ведь можем и увлечься. И они увлеклись. Это было не обучение. Это было истязание, граничащее с извращенным удовольствием. Драко понимал моё состояние лучше всех — он видел ту же тьму в моих глазах, что жила в нём самом, разъедая душу. На тренировках он вымещал свою собственную злость, свой страх за меня, свою ненависть к миру, загнавшему нас в угол. Мы швыряли друг в друга заклинания с такой яростью, что воздух пах озоном, паленой тканью и потом. Я падала, сдирала локти в кровь о шершавый камень пола, получала синяки, расцветающие на коже фиолетовыми картами боли, но я вставала снова и снова. Физическая боль была благословением. Она была понятной, резкой и, главное, конечной. Боль заглушала ту ноющую, бесконечную тоску и страх отвержения, что поселились в грудной клетке. Нотт был хладнокровен и техничен. Он двигался скупо, но каждое его заклинание было нацелено с точностью хирурга, вскрывающего гнойник. Он любил подходить сзади, когда я восстанавливала дыхание, и поправлять мою стойку. Его холодные пальцы касались моих ребер, плеч, шеи, корректируя положение тела. — Твой локоть слишком низко, Уизли, — шептал он мне прямо на ухо, и от его дыхания по спине бежали мурашки. — Ты открываешь сердце. В настоящей дуэли я бы уже остановил его. Не будь такой… доступной. Его слова были двусмысленными, пропитанными ядовитым флиртом. Он учил меня защищаться, но делал это так, словно разбирал меня на части, чтобы посмотреть, как я устроена изнутри. Малфой же был стихией. Если Тео был скальпелем, то Драко был ураганом. Наши дуэли напоминали танец на краю пропасти. Иногда мы сходились слишком близко, забывая о дистанции. В один из моментов я пропустила подсечку, и Драко, вместо того чтобы добить заклинанием, рывком притянул меня к себе, блокируя палочку своим предплечьем. Мы замерли: его грудь тяжело вздымалась, прижатая к моей, наши лица были в сантиметрах друг от друга. В его серых глазах, расширенных от адреналина, я видела не противника, а сообщника. Того, кто держал меня на плаву, даже если сам шёл ко дну. По его виску катилась капля пота. — Ты слишком много думаешь, — прорычал он, и его голос сорвался на хрип. — Выключи голову, Ракель. Используй инстинкты. Или ты хочешь, чтобы я сделал тебе больно? — Попробуй, — выдохнула я ему в губы, чувствуя, как внутри вспыхивает жар — не от магии, а от его близости, от этой агрессивной, собственнической силы, исходящей от него. Он резко оттолкнул меня, и в ту же секунду в меня полетел сноп красных искр от Тео, наблюдавшего за этой сценой с нескрываемым удовольствием. Я едва успела выставить Protego, и отдача отбросила меня к стене. — Прекрасная реакция, — лениво протянул Нотт, поигрывая палочкой. — Драко, ты её отвлекаешь. Или наоборот? Мне кажется, вам обоим нравится этот запах опасности. Я училась драться грязно, быстро и жёстко. Теодор показал мне связки проклятий, от которых кожа противника покрывалась нарывами, а Драко научил использовать окружающие предметы как оружие. Это был мрачный, порочный союз. Мы были тремя сломленными подростками, которые искали утешение в насилии, сублимируя страх и страсть в смертоносные заклинания. Каждый синяк, полученный от них, был словно печать принадлежности. Когда Тео отправлял меня в полёт через половину комнаты удачно пущенным отбрасывающим сглазом, я не думала о взгляде Джинни. Я думала только о том, как сгруппироваться, как приземлиться на ноги и как ответить так, чтобы они оба захлебнулись собственной самоуверенностью. В этой комнате, среди вспышек заклинаний и запаха жженой магии, я чувствовала себя живой. Я чувствовала себя сильной. Потому что понимала: когда правда вскроется окончательно, когда моя семья отвернется от меня с отвращением, а война, висящая в воздухе тяжёлым свинцовым облаком, начнется по-настоящему — только эта сила, эта тьма и эти двое, готовые сделать мне больно, чтобы сделать меня сильнее, и останутся у меня.

***

Стены Выручай-комнаты дрогнули, повинуясь безмолвному, отчаянному приказу нашего коллективного подсознания. Пространство начало сжиматься, меняя геометрию и суть. Исчезли высокие своды, пригодные для дуэльной практики, растворились в небытии истерзанные заклинаниями манекены и закопченные каменные плиты. Комната трансформировалась, подстраиваясь под наши новые, куда более мрачные и зрелые нужды. Теперь это место напоминало тайную библиотеку в родовом поместье какого-нибудь опального темного мага или забытый кабинет в подземельях Слизерина. Пространство стало камерным, интимным, но эта уютность была обманчивой — она давила на плечи могильной плитой. Высокие стеллажи из черного эбенового дерева уходили в тёмный потолок, забитые книгами, которых здесь никогда не было, но которые казались пугающе реальными. Тяжёлые, пыльные шторы из темно-зеленого бархата, расшитые серебряными змеями, плотно скрывали несуществующие окна, отрезая нас от реальности замка. В огромном камине, выложенном чёрным мрамором с прожилками, похожими на застывшую кровь, с сухим треском плясало неестественное, химически-зеленоватое пламя. Этот свет не грел — он лишь отбрасывал длинные, пляшущие тени на пол, устланный толстыми персидскими коврами, в ворсе которых тонули звуки шагов. Тени эти казались живыми, они извивались по углам, словно безмолвные шпионы. Мы сидели в глубоких креслах, обитых потертой, но дорогой кожей цвета тёмного шоколада. Они были расставлены полукругом у огня, создавая иллюзию безопасности, которой ни у кого из нас давно не было. Между нами, на низком столике из массива мореного дуба, покрытом замысловатой резьбой, стояла початая бутылка «Огневиски» Блишенов — коллекционный выпуск, лучшее, что можно было достать за золото в эти темные времена. Рядом тускло поблескивали три тяжёлых стакана из горного хрусталя с толстым дном. Густая янтарная жидкость плескалась на дне, ловя зеленые отблески камина. Каждый глоток был как удар хлыста — алкоголь обжигал горло, проваливался в желудок горячим комом и хоть немного притуплял тот ледяной, липкий ужас, что поселился в наших венах и не отпускал ни на секунду. Теодор сидел в крайнем кресле, с подчеркнутой небрежностью закинув ногу на ногу. Тонкая, сизая струйка дыма лениво вилась вверх, закручиваясь в спирали и смешиваясь с запахом старой бумаги, кожи и резким ароматом крепкого алкоголя. Нотт держал сигарету с той врожденной аристократической грацией, которая отличала чистокровных с пеленок — словно это была не маггловская отрава, а дирижерская палочка, управляющая симфонией нашего общего отчаяния. Однако его расслабленность была напускной; я видела, как напряжены его плечи под дорогой мантией. На его коленях лежала пухлая, потрепанная папка. Её вид вызывал в этом магическом, пропитанном древностью месте, острый, режущий глаз диссонанс. Дешёвый серый картон, пожелтевшая от времени маггловская бумага, ржавые металлические скрепки. Никакого пергамента, никакой магии. Бюрократическая проза жизни. — Вы только вдумайтесь в иронию, — голос Тео нарушил тишину. Он звучал сухо, был лишен привычных эмоциональных красок, словно выжженная пустошь, но в глубине его глаз горел злой, лихорадочный огонек. Он медленно стряхнул длинный столбик пепла в пепельницу, сделанную из верхней части человеческого черепа (я старалась не думать, чьего именно, и откуда Нотт её взял), и постучал длинным, ухоженным пальцем по обложке папки. Звук вышел глухим и плоским. — Великий Тёмный Лорд. Наследник Салазара Слизерина. Идейный борец за чистоту крови, кумир наших отцов… Том Марволо Реддл. Полукровка. Он выплюнул последнее слово с такой сложной смесью брезгливости, ядовитого отвращения и извращенного, болезненного восхищения, что меня физически передернуло, будто от сквозняка. Теодор резким движением раскрыл папку. Свет зелёного пламени упал на пожелтевшие, ломкие страницы, испещренные ровными строчками машинописного текста, выбитого на старой печатной машинке, и хаотичными рукописными заметками на полях, сделанными выцветшими чернилами. — Откуда ты это достал? — голос Драко прозвучал хрипло. Он вертел в руках стакан, гипнотизируя игру света в жидкости и глядя на огонь сквозь призму алкоголя, словно искал там ответы или забвение. Его лицо в зеленоватом отсвете казалось мертвенно-бледным, заостренным, как у хищной птицы. Тени под глазами залегли глубокими провалами, выдавая недели бессонных ночей и постоянного страха за свою жизнь и жизнь Нарциссы. — У меня свои источники, — уклончиво ответил Нотт, переворачивая страницу с сухим шелестом, который в тишине комнаты прозвучал оглушительно. — Пришлось поднять старые связи рода в Министерстве, которые ещё не под колпаком у Пожирателей. Немного шантажа в пыльном архиве Отдела Тайн, немного банального подкупа фунтами стерлингов в маггловском Лондоне. Это не магический документ, Драко, а личное дело из приюта Вул. Место, где он вырос. Я невольно подалась вперед, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой узел. Мир, который мы знали, продолжал рушиться, открывая свои гнилые основы. — Приют? — переспросила я, не веря своим ушам. — Ты хочешь сказать, что он рос с магглами? — Именно, Ракель. С самыми обычными, грязными магглами. И не просто рос, — Тео глубоко затянулся, выпустив идеальное кольцо дыма, которое поплыло к потолку, и начал читать вслух, чеканя каждое слово. — «Замкнутый», «скрытный», «склонен к немотивированной агрессии». Вот, послушайте характеристику от психолога, датированную 1938 годом: «Том пугает других детей. С ним никто не играет, его обходят стороной. Были странные, необъяснимые инциденты: повешенный кролик одного из мальчиков, найденный под стропилами… Двое детей, Эми Бенсон и Деннис Бишоп, которых он отвел в пещеру на побережье во время летней поездки… они вернулись в истерике и онемели от шока, но так и не смогли сказать, что именно они там видели». Теодор с отвращением бросил прочитанный лист на стол. Бумага, подхваченная потоком воздуха, с тихим зловещим шелестом скользнула по полированной поверхности прямо к бутылке с «Огневиски», словно приговор. — Воспитательницы боялись его до дрожи, это сквозит в каждой строчке отчета. Они описывают его как «хладнокровного мальчика с жестоким сердцем, полностью лишенного детской непосредственности и сочувствия». Он никогда не плакал, когда его наказывали. Том копил обиды, как драгоценности. Он воровал — но не ради наживы или голода, а чтобы иметь власть над другими, забирая их мелкие сокровища — йо-йо, наперстки, губные гармошки — как трофеи побежденных врагов. — Трофеи… — тихо, почти шепотом повторил Драко. Это слово словно щелкнуло невидимым переключателем в его голове, собрав разрозненные куски головоломки воедино. Он резко выпрямился в кресле, сбрасывая оцепенение. Стакан с громким, резким стуком опустился на деревянную поверхность стола, расплескав несколько янтарных капель. — Это и есть ключ, — его глаза, еще секунду назад мутные от усталости, вспыхнули лихорадочным блеском понимания. Малфой резко, словно распрямившаяся пружина, поднялся с кресла. Его нервное напряжение, копившееся часами, требовало выхода в движении. Он начал мерить шагами пространство перед камином — от тяжелого дубового стола до границы тени, где начинались книжные стеллажи. В зеленоватом, мертвенном свете волшебного огня его фигура казалась зловещей. Полы его черной мантии взметались при каждом резком повороте, хлопали по воздуху, создавая пугающую, почти мистическую иллюзию огромных черных крыльев, бьющихся в тесной клетке. Он напоминал ворона, почуявшего бурю. — Подумайте, — его голос звучал требовательно, отрывисто, каждое слово падало, как тяжелый камень в стоячую воду. — Простая психология. Мы говорим о мальчике-сироте, у которого за душой не было ровным счётом ничего. Ни имени, ни семьи, ни игрушек. Только серые стены приюта и ненависть окружающих. И вдруг… он узнает, что волшебник. Драко остановился на мгновение, глядя в огонь, словно видел там отражение молодого Реддла. — Хогвартс становится первым местом во вселенной, где он чувствует себя не изгоем, а избранным. Местом, где он обретает силу, о которой мечтал. В этих стенах его уважали, боялись, восхищались им. Хогвартс — это его первый и, вероятно, единственный настоящий дом. Единственное место, которое он, в своем извращенном понимании привязанности, возможно, действительно любил. Я следила за хаотичными метаниями Драко, за его жестикуляцией, и чувствовала, как ледяной холод ползет по позвоночнику. Разрозненные факты, слухи, догадки — всё это со щелчком вставало на свои места, складываясь в картину настолько чудовищную и логичную одновременно, что перехватывало дыхание. — Ты думаешь… — мой голос предательски дрогнул, и я была вынуждена прочистить горло. — Ты думаешь, он спрятал крестражи прямо здесь? В Хогвартсе? Под носом у Дамблдора? Я схватила свой стакан и сделала большой, жадный глоток огневиски, почти не чувствуя вкуса. Янтарная жидкость пролилась огнем по пищеводу, опалила желудок, но ожидаемая ясность ума не вернулась. Наоборот, алкоголь лишь усилил чувство нереальности происходящего, словно мы были персонажами страшной сказки. — Я не просто думаю. Я уверен в этом, — отчеканил Драко. Он замер посреди комнаты, впившись в нас горящими, расширенными зрачками. — Он высокомерен, Ракель. Патологически, невероятно высокомерен. Он считает себя умнее всех живущих, включая Дамблдора. Лорд убежден, что только он один, Наследник Слизерина, сумел проникнуть во все тайны этого замка, раскрыть его секреты, недоступные простым смертным директорам и преподавателям. Драко снова начал ходить, но теперь медленнее, рассуждая вслух: — Вспомните дневник. Его самый первый крестраж. Он хотел, чтобы дневник вернулся в школу. Не спрятал его в банке, не закопал в лесу. Он хотел вернуть его в Хогвартс, чтобы снова открыть Тайную комнату, чтобы завершить начатое «благородное дело» Салазара. Медальон Слизерина — тоже не случайность. Это реликвия его великого предка, доказательство его права на власть. Ему жизненно важна символика. Он эстет в вопросах темной магии. Тёмный лорд не стал бы делать вместилище для своей драгоценной души из пустой консервной банки, старого ботинка или маггловской безделушки. Он презрительно скривил губы, отвергая саму мысль о банальности. — Это должно быть что-то великое. Что-то, что достойно хранить часть его души. Теодор, до этого молча изучавший приютское досье, лениво перелистнул ещё одну страницу. Звук бумаги прозвучал сухо, как треск ломающейся кости. Он поднял голову, и я увидела, что вся его расслабленность исчезла. Теперь он слушал Драко с предельной концентрацией, его острый ум уже просчитывал варианты. — Четыре основателя, — медленно произнес Нотт, откидывая голову назад и глядя в темный потолок, словно читал там невидимые письмена. — Сакральное число четыре. Слизерин, Гриффиндор, Пуффендуй, Когтевран. Фундамент школы, фундамент его «дома». Медальон Салазара у нас. Дневник уничтожен Поттером, хоть и не был реликвией основателя, но был ключом к наследию Слизерина. Что остается? — Чаша Пенелопы Пуффендуй? — предположил Драко, резко оборачиваясь к нам и загибая длинный бледный палец. — Маленькая золотая чаша с двумя ручками, украшенная барсуком? Говорят, она обладала какими-то магическими свойствами. Реддл работал в «Горбин и Бэркес», через его руки проходили сотни артефактов. Он мог выследить её. — А что насчет диадемы Кандиды Когтевран? — продолжил он, загибая второй палец. Голос его стал тише, почти благоговейным. — О ней ходят легенды. Говорят, она даровала невероятную мудрость носящему. Считается, что она утеряна веками, что никто из ныне живущих её не видел. Но… если кто и мог найти безнадежно утерянное, так это Реддл. Он был одержим историей магии, своим происхождением, своим превосходством. Найти то, что не смогли найти поколения волшебников — это как раз в его духе. Это тешит его эго. — Меч Гриффиндора? — спросила я, нахмурившись и пытаясь представить гоблинскую работу, украшенную рубинами. — Невозможно, — тут же отмахнулся Драко, даже не рассматривая этот вариант. — Меч хранится в кабинете директора под защитой портретов и самого Дамблдора. К тому же, его магия слишком специфична. Он появляется только перед истинными гриффиндорцами в момент смертельной опасности. Реддл, при всей своей силе, не смог бы запятнать его или подчинить себе. Меч отверг бы его. Но остальные предметы… Чаша и Диадема… они идеально вписываются в его профиль. Драко стремительно подошел к столу. Его движения стали дергаными, порывистыми. Он схватил бутылку за горлышко и плеснул себе в стакан. Тёмная жидкость ударилась о хрусталь, брызги разлетелись в стороны, оставив мокрые следы на полированной поверхности стола, но Драко даже не обратил на это внимания. Я заметила, как мелко дрожат его руки, сжимающие стекло. Это был не страх — страх выглядит иначе, он сковывает. Это была дрожь гончей, которая после долгих часов бессмысленного блуждания по лесу наконец-то взяла верный след. Это была смесь ужаса перед зверем, которого мы преследовали, и болезненного, адреналинового возбуждения от того, что мы наконец-то поняли правила его игры. — И ещё одно, — сказал он, понизив голос почти до шёпота, отчего слова зазвучали как государственная тайна. Малфой наклонился вперед, опираясь локтями о колени, и свет камина выхватил глубокие тени под его глазами. — Я проверил архивы попечительского совета. Это стоило мне немалых усилий и пары угроз, но я добрался до старых протоколов. Том Реддл дважды подавал прошение на должность преподавателя Защиты от Тёмных Искусств. — Дважды? — переспросил Тео, лениво приподняв одну бровь, хотя в его глазах блеснул хищный интерес. Он крутил в длинных пальцах наполовину выкуренную сигарету, и сизый дымок вился вверх, словно маленькая змея. — Первый раз — сразу после окончания школы, обращаясь к тогдашнему директору Армандо Диппету, — начал объяснять Драко, быстро, словно боясь упустить мысль. — Ему отказали из-за возраста. Диппет посоветовал ему набраться опыта. Но второй раз… Второй раз это случилось много лет спустя, когда директором уже стал Дамблдор. Реддл вернулся в Британию после своих странствий, уже изменившийся, уже почти ставший тем монстром, которого мы знаем. Он пришел якобы просить работу, но на самом деле… — …он хотел спрятать что-то в замке, — закончила я за него, чувствуя, как ледяной холод, не имеющий ничего общего с температурой в комнате, пробирает до костей. Пазл складывался, и картина была ужасающей. — Или проклясть должность. Ведь с тех пор ни один преподаватель Защиты не задерживался дольше года. — Именно, — кивнул Драко, и его бледное лицо исказила гримаса, похожая на болезненную улыбку. — Это проклятие — не просто легенда, а след его магии. Но главное не это. Главное — зачем он вообще приходил? Он знал, что Дамблдор ему откажет. Альбус никогда ему не доверял. Визит был предлогом. Ему нужен был доступ. Он использовал это собеседование, чтобы пройти внутрь. Он считал замок своей собственностью, своим королевством по праву рождения. Реддл знал его ходы, его тайные комнаты лучше, чем кто-либо. Выручай-комната… Драко резко замолчал и медленно обвел взглядом помещение, в котором мы сидели. Высокие своды, заставленные старой мебелью, скрытые в полумраке углы. — Он наверняка нашел и её. Только представьте его логику: «Я, величайший волшебник, нашел комнату, которая открывается лишь мне. Это мое тайное святилище». Он всегда переоценивал свою уникальность. Куда бы ты спрятал что-то, если хочешь, чтобы это было в самом сердце твоего дома, но никто никогда не нашел? В комнате, где люди прячут то, что хотят скрыть от чужих глаз. В месте, где все спрятанное становится иголкой в стоге сена. Повисла вязкая тишина. Лишь треск поленьев в камине да далекий, приглушенный гул магического замка нарушали молчание. Казалось, сами стены Выручай-комнаты слушают нас, затаив дыхание, ожидая разоблачения тайны, которую хранили десятилетиями. Теодор медленно выдохнул струю дыма, затем решительно затушил сигарету, с силой вдавив окурок в пустую глазницу серебряного черепа, служившего пепельницей. Этот жест был финальным, отсекающим сомнения. — Значит, мы ищем реликвии Основателей, — резюмировал он своим спокойным, чуть насмешливым голосом, в котором теперь звучали стальные нотки аналитика. — Психологический портрет ясен. Но есть нюанс. Он любил собирать трофеи, как сказано в приютском досье. Украденная губная гармошка, йо-йо… Детские кражи переросли в магическое присвоение. Его мать — Меропа Мракс. Последняя из рода, ведущего начало от Слизерина. Это может быть семейная реликвия Мраксов? Он перевел взгляд на Драко, ожидая подтверждения. — Кольцо? — предположил Тео. — У Мраксов было кольцо с гербом Певереллов. Я читал об этом в «Истории чистокровных родов». Наверняка он убил своего отца-маггла и забрал кольцо как трофей победителя. — Нам нужно узнать больше о предметах Основателей, — сказала я, чувствуя внезапный прилив отчаянной, злой решимости. Сидеть и бояться больше не было сил. Нужно было действовать. — Как они выглядели, какие у них точно свойства. Если одна из этих вещей в Хогвартсе — а я уверена, что Диадема здесь, ведь это символ ума, символ школы — мы должны найти её раньше, чем… чем начнется нечто масштабное. Потому что оно начнется. Он придет за Поттером рано или поздно. — Если мы ошибемся, — тихо проговорил Драко, снова бессильно опускаясь в глубокое бархатное кресло. Он уставился в огонь, и в пляшущих языках пламени отражался весь ужас нашего положения. — Если мы упустим хоть один крестраж, если мы не разгадаем хоть одну его загадку, он останется бессмертным. И все это… все наши страдания, страх, предательство семьи, риск — все жертвы будут напрасны. Мы будем просто пылью под его ногами. Он потянулся к бутылке, дрожащей рукой долил себе еще виски и поднял тяжелый стакан, глядя на нас сквозь призму янтарной жидкости, искажавшей наши лица. — За веселую юность, — криво усмехнулся он. Улыбка вышла страшной, похожей на оскал черепа. Тост прозвучал как проклятие, как эпитафия на могиле наших несбывшихся надежд на нормальную жизнь. Мы с Теодором молча переглянулись и подняли свои стаканы. Тонкий, жалобный звон хрусталя прозвучал в тишине Выручай-комнаты как похоронный колокол по нашему детству. Мы пили, обжигаясь крепким алкоголем, прекрасно зная, что за толстыми каменными стенами этой комнаты мир стремительно рушится. Мы знали, что мы — не герои из сказок, а всего лишь напуганные дети, вынужденные рыться в грязном белье и темных тайнах чудовища, чтобы иметь хоть призрачный, ничтожный шанс на спасение. Дым от сигареты Тео все еще висел под потолком, образуя причудливые, извивающиеся формы, в которых мне на секунду померещился череп с выползающей из рта змеей — Тёмная Метка, выжженная не на руке, а в самом воздухе нашей судьбы. Я зажмурилась, прогоняя видение, и позволила алкоголю обжечь горло, смывая тошнотворный, металлический привкус страха.

***

Тяжёлые подошвы моих ботинок опускались на вековые каменные плиты коридора третьего этажа, выбивая из них глухое, ритмичное эхо. Этот звук — монотонный стук, отражающийся от высоких сводов, — казался мне единственной путеводной нитью, не дающей рассудку окончательно раствориться в хаосе последних недель. Ночная прохлада замка, пропитанная запахом сырости и древней магии, всегда нравилась мне больше, чем сухой жар каминов в гостиных или душный уют спален. Здесь, в пляшущих тенях, было спокойнее. Или, возможно, это была лишь иллюзия спокойствия, которая рассыпалась в прах, стоило мне вспомнить, кто именно шагает рядом. Гермиона Грейнджер. Безусловно, выдающаяся волшебница своего поколения, умнейшая староста и, если быть честной, прекрасная подруга, невзирая на пропасть, лежащую между нашими факультетами. Но у неё был один фатальный, невыносимый недостаток, который превращал ночное патрулирование в пытку: она совершенно не умела ценить тишину. Грейнджер воспринимала молчание как пустоту, которую необходимо срочно заполнить — фактами, наблюдениями, планами или моралью. Сейчас, когда тишина была мне жизненно необходима как воздух, её присутствие ощущалось почти физическим давлением. Я бы отдала полжизни, без раздумий и торгов, лишь бы сейчас рядом, плечом к плечу, шёл Драко. С Малфоем нам никогда не требовались слова, чтобы заглушить неловкость. Мы понимали друг друга на уровне едва заметных жестов, мимолётных взглядов, на уровне той наэлектризованной, звенящей тишины, что всегда висела между нами, словно натянутая струна. Рядом с ним молчание было не пустотой, а диалогом. Но Драко здесь не было. В последнее время он был занят своими странными, тёмными делами, о природе которых я ничего не знала, и это незнание разъедало меня изнутри кислотой. Он стал пропадать всё чаще, исчезая в лабиринтах коридоров или проваливаясь в собственные мысли посреди разговора. На все мои вопросы он отвечал дежурным «всё хорошо», тут же переводя моё внимание на долгие, собственнические поцелуи, заставляя забыть о тревоге. А если не справлялся он, подключался Тео. Нотт, словно чувствуя момент, когда я готова сорваться в подозрения, мягко уводил тему, шутил или целовал так, что мир вокруг переставал существовать. Они оба — и Драко, и Тео — что-то знали. Что-то важное и опасное, чего не знала я. Эта стена секретов между нами казалась предательством, ведь мы поклялись, что тайн друг от друга у нас нет. — Слушай, Ракель, что у вас с Джинни? Голос Гермионы прозвучал осторожно, почти мягко, но в гулком, пустом коридоре он ударил по ушам подобно грому среди ясного неба. Резкий контраст между моими мрачными мыслями и её бытовым вопросом заставил сердце пропустить удар. Я едва заметно сбилась с шага, запнувшись о неровный стык камней, но тут же выровняла походку, инстинктивно плотнее кутаясь в чёрную мантию с изумрудно-зеленой подкладкой Слизерина. Жест защиты. Я знала, что этот разговор неизбежен, как восход солнца, но надеялась оттянуть его до последнего. Грейнджер обожает свои «разговоры по душам». Ей нужно выпотрошить проблему, достать все внутренности наружу, разложить их по полочкам, проанализировать и найти единственно верное, логическое решение. Беда была в том, что моя жизнь в последнее время превратилась в сюрреалистическое полотно, не поддающееся никакой логике. — У вас, конечно, довольно давно напряжённые отношения, — продолжила Гермиона, не дождавшись моего мгновенного ответа; её тон стал настойчивее, в нём проснулась староста. — Но в последний месяц она будто шарахается не то что при виде тебя, а даже при простом упоминании твоего имени. Я видела, как она выбежала из Большого зала, когда ты просто прошла мимо стола. Я глубоко, с надрывом вздохнула, устремив взгляд на стену, где тени от факелов сплетались в причудливый, жутковатый танец. — Маленько повздорили, — хмыкнула я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично и скучающе, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. «Повздорили». Мерлин, какое же это жалкое, мягкое слово. Оно совершенно не отражало катастрофу, произошедшую месяц назад. Я до сих пор в деталях помню тот вечер. Моя дорогая, правильная сестрёнка теперь была единственной хранительницей моей маленькой грязной тайны. И если она устроила мне этот немой бойкот, тихую истерику и панические побеги только из-за того, что увидела меня с Малфоем, то что случится, если она узнает всю правду? Весь масштаб бедствия? Что если она узнает, что моё сердце, моё тело и моё время делят двое? Что в этом уравнении, которое для любой порядочной семьи Уизли выглядит как кощунство, есть ещё и Теодор Нотт? В голове мелькнула жуткая картина: семейный ужин в Норе, звон вилок, уютный гул голосов, и вдруг Джинни, не выдержав, вываливает всё это на стол. Представить лицо матери в этот момент было настолько страшно, что меня бросило в холодный пот. Крик, слёзы, скандал вселенского масштаба — это было бы концом моей спокойной жизни. Но, к моему искреннему, граничащему с шоком удивлению, прошёл целый месяц. Тридцать дней тишины. Ни одной вопилки от Молли Уизли, ни одного гневного письма от отца или Билла. Я так ничего и не получила. «И я всё ещё не понимаю, почему спустя месяц она никому не рассказала об увиденном, — пронеслось в мыслях, пока я продолжала механически переставлять ноги. — Почему она молчит? Жалеет меня? Боится? Или ждёт момента, чтобы ударить больнее? Признаться, я была худшего мнения о ней. Я думала, она побежит в совятню в ту же секунду». — А если конкретнее? — голос Гермионы изменился. Она поджала губы, и в этом жесте сквозила её фирменная чопорность. В одно мгновение она переключила невидимый тумблер, трансформируясь из просто попутчицы в сложный гибрид старосты школы и доморощенного психолога. — Я понимаю, что у Джинни сейчас переходный возраст, гормоны и всё такое. Она, наверное, проживает этот период намного ярче и эмоциональнее, чем кто-либо из вас, Уизли. Взять того же Дина… Я резко затормозила, так, что подошвы с противным скрипом проехались по камню, и резко развернулась к ней всем корпусом. Глаза сами собой сузились в недоверчивом прищуре. — Причем тут Томас? — мой голос прозвучал резче, чем я планировала, эхом отлетев от пустых стен. Гермиона на секунду смешалась, её щеки тронул едва заметный румянец смущения, но взгляда она не отвела. В ней всегда была эта раздражающая прямолинейность — она считала своим долгом говорить правду, даже если та была неуместна. — Ну… она теперь с ним встречается, — выдохнула Грейнджер, словно признавалась в преступлении. — Я постоянно натыкаюсь на них. В гостиной, в пустых нишах… И моменты эти, скажем так, весьма интимные. Поцелуи — это мягко сказано. Она сделала паузу, поправляя ремень сумки на плече, и посмотрела на меня с надеждой, будто я обладала тайным знанием, как управлять младшими сёстрами. — Ты бы поговорила с ней, Ракель. Как старшая сестра, как девушка, которая… ну, понимает жизнь. Это, конечно, сугубо её личное дело, и я стараюсь не лезть, но, по-моему, третий парень за год — это уже ненормально. Сначала Майкл Корнер, потом кто-то с Пуффендуя, теперь вот Томас… Такое ощущение, что она мечется. Ищет чего-то, чего никак не может найти, и пытается заполнить пустоту новыми романами. Я громко, демонстративно фыркнула, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, закипает едкое, жгучее раздражение. Какая же чудовищная, злая ирония судьбы. Гермиона, этот оплот морали и правильности, стоит передо мной и читает лекцию о нравственности моей сестры, называя три подростковых романа за год «верхом легкомыслия» и признаком нестабильности. Смех едва не вырвался из моего горла — истерический, неуместный смех. О, Мерлин, если бы она только знала. Если бы она могла заглянуть в мою голову хоть на секунду и увидеть тот запутанный, порочный клубок, в котором живу я. Я, которая не просто «встречается», а делит душу и секреты одновременно с двумя парнями. И не просто с парнями, а, как говорит Билл, «выродками Пожирателей». Если для Гермионы поцелуи Джинни с Дином Томасом в гостиной Гриффиндора — это проблема, требующая вмешательства, то правда о моей жизни заставила бы её упасть в обморок прямо здесь, на холодный пол третьего этажа. Моя реальность была не просто «ненормальной» по её меркам — она была скандалом, способным разрушить репутацию всей семьи Уизли раз и навсегда. Я стояла перед ней, живое воплощение всего того, что она осуждала, и выслушивала нотации о целомудрии Джинни. — Джинни позиционирует себя как взрослую, независимую личность, — отрезала я ледяным тоном, возводя между нами невидимую стену отчуждения. — Пусть сама разбирается со своими отношениями, гормонами и поисками смысла жизни. Я перевела дыхание, чувствуя, как гнев смешивается с усталостью. — И меня она точно не будет слушать. Тем более сейчас. После того, что между нами произошло, любой мой совет будет воспринят как объявление войны. — Но Ракель, ты не понимаешь… — начала было Гермиона, делая шаг ко мне, готовая снова запустить свою шарманку о семейных ценностях и взаимопомощи. — Герм, давай закроем тему, ладно? — я перебила её грубо, почти агрессивно, чувствуя, что ещё одно слово о «правильном поведении», и я просто сорвусь. Мои нервы были натянуты, как струны скрипки, готовые лопнуть. — Я не собираюсь лезть к ней в постель, в голову и в душу. У неё есть ты — идеальная подруга. Есть Гарри, есть однокурсницы. Есть, в конце концов, её собственная голова на плечах. Я — последнее существо в этом замке, чье мнение её хоть сколько-нибудь волнует. И, честно говоря, это взаимно. Чтобы окончательно сбить её с толку и увести разговор с опасной, заминированной территории моих отношений с сестрой — территории, где каждый мой ответ мог стать детонатором, — я решила сменить тактику. Мне нужен был отвлекающий манёвр, что-то достаточно весомое и мрачное, чтобы переключить аналитический ум Гермионы на другую загадку. И я задала вопрос, который, признаться, мучил меня не меньше, чем собственные запутанные интриги. — Лучше скажи, что у Дамблдора с рукой? — бросила я, стараясь, чтобы голос звучал просто любопытно, а не встревоженно. — Ты видела её на ужине? Она выглядит так, словно… словно она уже мертва. Чёрная, иссохшая. Гарри рассказывает, чем они вообще занимаются на этих их «дополнительных занятиях»? А то мы с ним редко пересекаемся в последнее время: он вечно пропадает то на тренировках по Квиддичу, то зарывается в книги в библиотеке, словно пытается прочитать всё перед концом света. Гермиона тяжело, протяжно вздохнула. На её лице отразилась борьба: она явно была недовольна тем, что воспитательная беседа о моральном облике Джинни свернулась, не успев толком начаться. Её губы дрогнули, собираясь вернуть разговор в прежнее русло, но упоминание Гарри и Дамблдора сработало безотказно. Эта тема всегда была для неё приоритетной, своего рода священным граалем, к которому она относилась с трепетом и тревогой. — Поттер мало что рассказывает, — призналась она наконец, понизив голос почти до шёпота, хотя коридор был пуст, и нас никто не мог услышать. Она оглянулась по сторонам, проверяя, нет ли лишних ушей, — привычка, выработанная годами опасных приключений. — Он стал… скрытным. Но, насколько я поняла, Директор рассказывает ему про прошлое Тёмного Лорда. Не просто факты из учебников, а что-то глубоко личное. Знаешь, теория Дамблдора заключается в том, что, чтобы понять врага — и уж тем более победить его, — нужно досконально знать его историю. Его истоки. — Какую именно? Давай подробно, Грейнджер, — выгнула бровь я, надеясь услышать что-то, чего я ещё не знаю. Гермиона подошла ближе, её глаза горели тем особым огнем, который появлялся, когда она говорила о чем-то важном и пугающем одновременно. — Приют, где он вырос, — начала перечислять она, загибая пальцы. — Мрачное место в Лондоне. Его детство, когда он еще не знал, что он волшебник, но уже пугал других детей. Учёба в Хогвартсе, когда он был Томом Реддлом — идеальным старостой, любимцем учителей… и тайным убийцей. И тот факт, что его отец был магглом. Она сделала паузу, словно произнесла что-то запретное. — Магглом, которого он… — Гермиона замялась, подбирая слова, но потом просто покачала головой. — Я правда знаю только поверхностно, Гарри говорит обрывками. Они смотрят воспоминания в Омуте Памяти. Чужие воспоминания, собранные Дамблдором за много лет. Директор считает, что в прошлом Волдеморта, в его ошибках, в его происхождении и в том, как он стал тем, кто он есть, скрыты ключи к его уничтожению. Что-то, что он упустил. Или что-то, чего он сам о себе не понимает. — Копаются в грязном белье монстра в надежде найти его ахиллесову пяту, — задумчиво протянула я, глядя куда-то сквозь Гермиону, в темноту коридора. Я горько усмехнулась: — Надеюсь, это поможет, Гермиона. Правда надеюсь. Потому что настоящее выглядит всё менее радужным. С каждым днем тучи сгущаются, люди пропадают, а Дамблдор с его рукой учит Гарри истории, пока Пожиратели готовятся к войне здесь и сейчас. Мы продолжили путь, сворачивая в сторону широкой мраморной лестницы. Ступени меняли направление, и нам пришлось на секунду замереть, ожидая, пока пролет со скрежетом встанет на место. Тишина, повисшая после разговора о Волдеморте, была тяжелой, и я чувствовала, что Гермиона ищет способ разрядить обстановку — или просто удовлетворить совсем другое, чисто девичье любопытство. — А правда, что Поляков теперь живёт в Хогсмиде? — спросила она. Голос звучал буднично, как бы невзначай, словно мы обсуждали погоду, но, покосившись на неё, я перехватила этот взгляд — лукавый, цепкий, с искоркой затаенного интереса. Грейнджер явно провела собственное расследование или наслушалась сплетен в гриффиндорской гостиной. — Да, — ответила я, стараясь сохранить маску абсолютной невозмутимости. Я нарочито медленно поправила воротник мантии, словно он вдруг стал мне тесен. — Устроился в Министерство, в Отдел магического транспорта. Теперь мотается туда-сюда, налаживает логистику порталов. Лестница наконец состыковалась с площадкой, и мы двинулись дальше. — Значит, он всё-таки сдержал своё слово? — не унималась Гермиона, чуть склонив голову набок. — Какое ещё слово? — я нахмурилась, действительно не сразу сообразив, о чем она. — Ну как же… — Гермиона мягко улыбнулась, погружаясь в воспоминания. — Ты сама говорила. Он тогда пообещал тебе, что закончит школу, вырвется с сурового севера и переедет к нам, поближе к тебе. Она сделала многозначительную паузу, наблюдая за моей реакцией. — Я думала, раз расстояние больше не преграда и он здесь, под боком, то старые чувства могут вспыхнуть вновь. Виктор в письмах упоминал, что Стефан тогда был настроен очень серьезно. Чуть ли не планы на жизнь строил. Я фыркнула, закатив глаза. Романтизм Гермионы иногда был совершенно не к месту. — Нет, Гермиона. Между нами ничего нет и быть не может, — отрезала я твердо, чтобы закрыть эту тему раз и навсегда. — Стефан — просто приятель. Старый знакомый, с которым можно выпить сливочного пива, и не более того. — Но ведь искра была, — парировала она. — Что было, то было, и быльем поросло, — я небрежно махнула рукой. — Подумаешь, один раз поцеловались около Чёрного озера. Господи, я же была глупой четырнадцатилетней девчонкой в самый разгар пубертата! Гормоны били в голову, критическое мышление отсутствовало напрочь. А тут он: такой взрослый, красивый, невыносимо наглый и накаченный северянин в меховой накидке. Кто бы устоял? Это была просто физиология, картинка, увлечение, но уж точно не то, о чем пишут в романах. — Дело в Нотте и Малфое, да? Вопрос прозвучал внезапно, словно выстрел в тишине пустой библиотеки. Гермиона резко остановилась посреди каменного коридора, заставляя и меня затормозить по инерции. Она развернулась на каблуках, поджала губы, и её взгляд — обычно теплый или озабоченный учебой — стал непривычно серьёзным. Это был взгляд не подруги, а старосты, привыкшей распутывать сложные логические задачи. Почти сканирующий, он, казалось, пытался просветить меня насквозь, минуя все защитные барьеры окклюменции. Я замерла. Время будто замедлилось. Я физически ощутила, как мышцы спины превращаются в камень, сковывая движения. Кровь мгновенно отхлынула от лица, оставляя щёки ледяными, а сердце пропустило удар, прежде чем забиться где-то в горле, мешая дышать. Одно дело — дурацкие, поверхностные сплетни о Стефане, которые можно было отмахнуться как от назойливой мухи. И совсем другое — когда касаются того, что я так тщательно, так параноидально оберегала за толстыми стенами подземелий. Того, что составляло мою суть и мою самую опасную тайну. — Причем здесь они? — выдавила я. Я попыталась хмыкнуть равнодушно, изобразить привычное слизеринское высокомерие, но звук вышел сдавленным, жалким. Он был полностью лишен той легкой, защитной иронии, на которую я рассчитывала. Мой голос дрогнул, и эта дрожь была красноречивее любого признания. Гермиона тяжело вздохнула, поправляя лямку тяжелой сумки на плече. Она сделала шаг ко мне, сокращая дистанцию, и понизила голос до почти интимного шепота, чтобы эхо коридора не разнесло её слова лишним ушам: — Ракель, я не слепая. И, смею надеяться, всё ещё умею складывать два плюс два, даже если переменные в этом уравнении кажутся безумными. Она говорила мягко, без обвинительных ноток, но настойчиво, отрезая мне любые пути к отступлению. В её тоне сквозила уверенность человека, который долго наблюдал, анализировал и наконец собрал пазл целиком. — Я знаю о вас. Точнее, как минимум обоснованно подозреваю, что между вами происходит нечто большее, чем просто «общение однокурсников». То, как эти двое смотрят на тебя… Мерлин, Ракель, о том, что твои слизеринцы влюблены в тебя, было понятно уже давно. Они ведь даже особо не пытались это скрыть. Она сделала паузу, глядя мне прямо в глаза. — Эта собственническая манера, эти взгляды, которыми они провожают любого парня, подошедшего к тебе ближе чем на метр… Просто никто не хотел верить своим глазам. Слишком уж это… невероятно для остальных. — Это не… — начала я, лихорадочно подыскивая какое-нибудь глупое, но правдоподобное оправдание. «Мы просто друзья»? «Мы готовим проект»? Слова застряли в горле комом лжи, который я не могла проглотить под её проницательным взглядом. — Ты можешь не бояться моего осуждения, Ракель, — перебила она, не дав мне закончить бессмысленную фразу. Гермиона протянула руку и накрыла мою ледяную, сжатую в кулак ладонь своей теплой рукой. Этот жест — простой, человеческий, заземляющий — заставил меня судорожно выдохнуть. — Я твоя лучшая подруга, помнишь? Не судья и не прокурор Визенгамота. Я не знаю деталей: встречаешься ты с кем-то из них по отдельности, или, может быть, с обоими сразу… — на этих словах её брови на долю секунды взлетели вверх, выдавая удивление собственной догадке, но тут же вернулись на место. — Или ты всё ещё «морозишь» их обоих, что было бы, честно говоря, очень разумно с твоей стороны, учитывая обстоятельства… Но это твоё дело. И только твоё. Я не стану тебя осуждать, ясно? Я медленно подняла на неё глаза, ища в знакомых карих радужках хоть тень лжи, хоть намек на отвращение или гриффиндорскую принципиальность. Но видела только искренность и глубокую, почти материнскую тревогу. — Любовь — очень странная штука, — философски продолжила Гермиона, глядя теперь куда-то сквозь меня, на пыльные гобелены вдалеке, словно вспоминая что-то своё, личное. — Она не подчиняется правилам факультетов или чистоте крови. Она возникает в самый неподходящий момент и выбирает самых неподходящих людей. Это закон подлости, а не логики. Она грустно улыбнулась уголком рта. — Да и глупо было думать, что раз ты учишься на Слизерине, то твой парень будет с другого факультета. Нотт с Малфоем любому бы глотку перегрызли, кто посмел бы к тебе подойти с серьёзными намерениями. Это было видно еще с третьего курса. Их территориальный инстинкт по отношению к тебе всегда был… пугающе сильным. Напряжение, державшее меня в тисках последние минуты, начало медленно отступать, сменяясь странной, горькой благодарностью. — Это точно, — криво улыбнулась я, чувствуя, как уголки губ дрожат. — В этом ты абсолютно права. Напряжение, сковывавшее плечи жестким корсетом, начало медленно отступать, уступая место странному, горькому облегчению. Словно я долго держала тяжелую дверь, ожидая удара, а за ней никого не оказалось. Но даже в этом облегчении оставалась ноющая пустота. — И ты не будешь говорить, что они наши враги? — тихо спросила я, с опаской озвучивая свой самый потаенный, самый детский страх. Голос прозвучал хрупко, почти ломко. Я заставила себя продолжить, выплескивая яд, которым отравляла сама себя ночами: — Что они приспешники Тёмного Лорда, дети Пожирателей, и вообще я должна хотеть их убить, проклясть, стереть в порошок, а не… целовать? Гермиона грустно улыбнулась. Это была не та светлая улыбка отличницы, которую я знала. Эта улыбка легла тенью на её лицо, мгновенно состарив его на несколько лет, прочертив тонкие линии усталости возле глаз. В этот момент она выглядела не как школьница, а как солдат, который видел слишком много. — Кто я такая, чтобы осуждать чей-то выбор, когда мир рушится вокруг? — её голос был полон тихой скорби. — Я понимаю, что тебе и так несладко. Вы буквально по разные стороны баррикад в этой войне. Это классическая трагедия, Ракель, шекспировский сюжет в декорациях Хогвартса. И мне искренне жаль, что ты оказалась в эпицентре этого шторма. Она на секунду задумалась, словно сопоставляя факты в голове. — Скажи, права ли я, что с Джинни вы не разговариваете именно из-за этого? Она как-то узнала? Я отвела взгляд, не в силах выдержать её проницательность, и принялась с преувеличенным интересом разглядывать щербатую каменную кладку древней стены. Каждый скол казался сейчас важнее нашего разговора. — Да, — нехотя, сквозь зубы признала я. Воспоминание о взгляде сестры — смеси ужаса, отвращения и неверия — всё ещё жгло душу, словно клеймо. — И меня до дрожи пугает, что она молчит. Понимаешь? Она не устроила сцену, не наслала на меня летучемышиный сглаз, не побежала строчить письмо Биллу или маме… Она просто молчит. Игнорирует меня, как пустое место. Я судорожно вздохнула. — Скоро Рождество. Мне нужно возвращаться в Нору, и я должна понимать: захожу ли я на минное поле? Будет ли дома грандиозный скандал, который разорвет семью окончательно, или это затишье перед бурей? — Рано или поздно правда вскроется, Ракель. Такие тайны, как гнойник, долго не живут, особенно в тесном кругу, — рассудительно, с пугающей прямотой заметила Гермиона. — Но я думаю… я хочу верить, что твоя семья должна тебя если не принять, то понять. В конце концов, вы же Уизли! Самая дружная, самая сплоченная, самая теплая семья, которую я знаю. Любовь Молли к детям сильнее любой политики, сильнее предрассудков. Она может кричать, но она не оттолкнет. — Надеюсь, — глухо пробурчала я, не желая вслух высказывать свой скептицизм. Моя вера в хваленую уизлевскую «сплоченность» дала глубокую трещину ещё два года назад, когда стереотипы начали рушить наши взаимоотношения. Гермиона не знала, каково это — быть «змеёй» в львином логове. — Спасибо, что поддержала. Правда, — добавила я мягче. — Мне стало немного легче от того, что хоть кому-то в этом замке не нужно врать и изворачиваться. Гермиона кивнула, принимая благодарность, но не отстранилась. Её взгляд изменился. Теплота и сочувствие медленно угасали, уступая место чему-то острому, холодному и пугающе рациональному. В её глазах мелькнула тревога, граничащая с физической болью, но это была боль хирурга, готовящегося сделать необходимый разрез. Она помолчала минуту, тщательно подбирая слова, взвешивая каждое на весах последствий. И когда она заговорила снова, в её тоне не осталось подруги. Это говорила «самая умная ведьма столетия», стратег, правая рука Избранного. Холодная логика войны вступила в свои права. — Но есть еще кое-что, Ракель. Я мгновенно насторожилась, почувствовав, как внутри всё снова сжимается в пружину. — Что? — Я думаю, что будет лучше, если ты прекратишь ваши отношения. Прямо сейчас. Пока не поздно, — произнесла она твердо, без тени сомнения, словно зачитывала смертельный приговор. — Что? — я отшатнулась, не веря своим ушам. — Но ты же только что сказала… ты же говорила про любовь, про то, что не осуждаешь! — Я сказала, что не осуждаю твой выбор сердцем. Но я не сказала, что это безопасно для твоего выживания, — перебила она жёстко. Её пальцы сжали мою ладонь сильнее, почти до боли, заставляя смотреть ей в глаза. — Пока ещё есть возможность избавиться от этой привязанности, сделай это. Вырви это с корнем, пока не стало слишком больно. Так будет правильно, Ракель. Не морально, а стратегически. Запретные отношения во время войны… они никогда не приводили ни к чему хорошему в истории. Они станут твоей главной уязвимостью. Ахиллесовой пятой. Или их уязвимостью, что для тебя, возможно, будет ещё хуже. Представь, что Волдеморт узнает, что наследники чистокровных родов связаны с Предательницей крови? Её голос понизился, но каждое слово падало камнем, утягивая меня на дно ледяной реальности. Гермиона подалась вперед, и в её карих глазах я увидела отражение своего собственного ужаса, только многократно усиленного её жесткой логикой. — Подумай об этом. Не как влюбленная девочка, грезящая о «долго и счастливо», а как слизеринка. С тем самым холодным расчетом, которым славится твой факультет, — она чеканила фразы, словно вбивала гвозди. — Отбрось эмоции. Взгляни на факты. Она набрала воздуха, готовясь нанести решающий удар. — Когда мы выйдем за пределы Хогвартса, детские игры закончатся. Не будет баллов, отработок и тайных встреч в коридорах. Придется сражаться. По-настоящему. Насмерть. Ты — за Орден, потому что ты Уизли, и у тебя нет иного пути. Они — за Лорда, потому что у них нет выбора или смелости выбрать иное. Гермиона сжала мою руку так, что побелели костяшки, заставляя меня не отводить взгляд, заставляя смотреть в это страшное будущее. — Представь этот момент, Ракель. Визуализируй его. Дым, вспышки заклятий, крики. Ты поднимаешь палочку, а на другом конце луча стоит он. Не мальчик, которого ты целовала, а враг в серебряной маске. Сможешь ли ты произнести заклятие? Или твоя рука дрогнет, потому что ты вспомнишь, как он улыбался тебе? Её голос стал жестким, как хлыст: — Это промедление, эта секунда слабости будет стоить жизни тебе. Или Фреду. Или Джинни. Или, что еще страшнее — твоя нерешительность убьёт его, потому что Пожиратели не прощают ошибок, а Лорд не терпит тех, кого щадят «недостойные». Любовь на войне — это не романтика, Ракель. Это мишень на твоей спине.