VI. Под слоем пепла

Пробуждение не имело ничего общего с плавным, спасительным всплытием со дна сна. Это было насилие над организмом, мучительное возвращение сознания в искалеченную, чужую оболочку, из которой дух, казалось, отчаянно пытался дезертировать. Я не проснулась — меня вышвырнуло в реальность, словно выбросило штормом на скалы. Первым, что я осознала, была боль. Она не накатывала волнами, а была константой — тупой, пульсирующей, всеобъемлющей. Казалось, мой череп, эту хрупкую костяную коробку, недавно раскололи надвое ржавым, тупым топором мясника, покопались внутри грязными пальцами, а затем небрежно стянули половинки грубыми строительными скобами, «забыв» вычистить острые осколки кости из мягких тканей мозга. Малейшее движение век, даже мысль о движении, заставляли эти невидимые осколки проворачиваться внутри, разрывая серое вещество. Каждый удар сердца, который должен был нести жизнь, теперь работал как молот палача. Он отзывался в висках глухим, тошнотворным набатом, от которого вибрировали зубы. Кровь, густая и горячая, шумела в ушах с яростью штормового прибоя. Этот звук не желал отступать; он бился о внутренние стенки черепа, грозя проломить их давлением изнутри. Во рту стоял привкусу металла и желчи. Я попыталась открыть глаза, но это простое действие потребовало титанических усилий. Веки казались отлитыми из свинца, а ресницы склеились какой-то противной, вязкой субстанцией — то ли засохшими слезами, то ли гноем воспаленного сна. Когда мне, наконец, ценой невероятного напряжения лицевых мышц удалось их разлепить, мир не обрел четкость. Он предстал передо мной враждебным, размытым пятном, плавающим в маслянистой дымке. Комната тонула в густом, почти осязаемом полумраке, хотя интуиция подсказывала: где-то там, за пределами этих давящих стен, царит яркий, безжалостный день. Окна были забаррикадированы тяжёлыми, плотными шторами. Ткань цвета грозового неба или глубокого, мертвого антрацита ниспадала до самого пола, образуя жесткие складки. Они были задернуты наглухо, с маниакальной тщательностью, не пропуская ни единого, даже самого тонкого луча солнца, словно свет в этом помещении был объявлен вне закона, как опасная инфекция. Спальня была чужой. Каждая деталь кричала о том, что мне здесь не место. Стены, оклеенные обоями с едва заметным, сложным геральдическим узором, казались слишком тёмными, почти чёрными, поглощающими пространство. Мебель из массивного, тёмного дерева — вероятно, махагони или мореного дуба — выглядела монументально и угрожающе. Огромный платяной шкаф и комод возвышались, как надгробия на заброшенном викторианском кладбище. Всё здесь дышало мрачной, подавляющей роскошью и той холодной, аристократической отстраненностью, которая не терпит тепла человеческого тела. Это был не дом, а склеп, обставленный с безупречным, но пугающим вкусом, абсолютно лишенный жизни. Я обнаружила себя лежащей на огромной кровати, похожей на катафалк. Она была застелена скользким шелковым бельем цвета графита. Дорогая, прохладная ткань касалась моей разгоряченной кожи, но вместо облегчения приносила лишь дискомфорт. Этот неестественный холод напоминал о том ледяном, парализующем оцепенении, которое сковало меня вчера… Или когда это было? Временные рамки стерлись. Я прислушалась к себе. Внутри, в районе солнечного сплетения, где обычно живут тревога или надежда, теперь зияла огромная, выжженная дотла дыра. Чёрная воронка. Логиками подсказывала, что я должна испытывать страх, животную панику, стыд за свою вчерашнюю истерику, но там, где раньше бурлил кипяток эмоций, теперь царил вакуум. Абсолютная, звенящая, мертвая пустота. Апатия накрыла меня тяжелым, пыльным ватным одеялом, заглушая любые порывы встать или закричать. Мне было всё равно, где я нахожусь. Всё равно, чей это дом. Всё равно, убьют ли меня через час или оставят гнить здесь вечно. Я чувствовала себя пустой оболочкой, фарфоровой куклой с треснувшим лицом, у которой вивисектор вырезал живое, трепещущее сердце и набил грудную клетку сухими, колючими опилками. Вакуум тишины внезапно был грубо распорот. Резкий, пронзительный звук ударил по нервам, как хлыст. С балкона донеслись крики чаек. В них не было ни капли той романтики, которую приписывают морю поэты. Никакого символа свободы. Нет, в их гортанных, скрипучих воплях слышалась лишь первобытная, голодная злоба, истеричный смех сумасшедшего и требование пищи. Сквозь толстое стекло балконной двери эти звуки — Кья-а! Кья-а! — проникали внутрь и вонзались в мой воспаленный мозг раскаленными иглами. Каждый крик вызывал физическую судорогу, заставляя морщиться от боли. Звук был настолько мерзким, настолько вызывающе живым и настырным, что казался изощренной насмешкой над моим полумертвым состоянием. Жизнь за окном продолжалась — грубая, шумная, прожорливая, в то время как я медленно разлагалась заживо в этой дизайнерской гробнице. Я попыталась пошевелиться, сменить позу, но тело взбунтовалось. Каждая мышца отозвалась ноющей ломотой, суставы скрипели, будто меня пропустили через промышленную мясорубку, а потом собрали заново, перепутав детали. Медленно, с грацией подбитого насекомого, преодолевая свинцовое сопротивление собственной плоти, я подтянула колени к груди. Я свернулась в тугой, напряженный клубок. Поза эмбриона — последняя, инстинктивная, жалкая попытка спрятаться от реальности, сжать свое существование до точки, стать меньше, стать невидимой, исчезнуть вовсе. Мои руки, слабые и мелко дрожащие, жили своей жизнью. Они сами собой сжались в кулаки. Я почувствовала, как ногти упираются в центр ладоней. Сначала осторожно, пробуя кожу на прочность, а затем — всё сильнее и сильнее. Мне нужно было почувствовать хоть что-то. Что угодно, кроме этой монотонной пульсации в черепе и бесконечной, удушливой серости в душе. Я жаждала резкой, острой, отрезвляющей боли, которая пробила бы панцирь апатии, как ледоруб пробивает лед. Ногти, наверняка грязные, с неровными, обломанными краями, впивались в мягкую, незащищенную кожу ладоней. Я чувствовала, как они прорывают верхний слой эпидермиса, как лопается натяжение кожи. Я знала, что делаю себе больно, но не останавливалась. Наоборот, я сжимала кулаки с каким-то остервенелым, молчаливым отчаянием, до побелевших костяшек, до хруста в пальцах. И боль пришла. Не тупая, как в голове, а жгучая, локальная, ясная. Она была единственной настоящей, честной вещью в этом лживом мире. Я почувствовала, как что-то тёплое и влажное начало скапливаться в лунках под ногтями. Жидкость наполнила линии жизни на ладонях и медленно, щекотно потекла по запястьям, срываясь вниз. Я посмотрела на руку. Кровь. Моя кровь. Густые тёмные капли падали на дорогой графитовый шёлк простыней. Они моментально впитывались в ткань, расплываясь безобразными пятнами, становясь почти невидимыми на тёмном фоне. Но я знала, что они там. Я чувствовала их металлический запах, смешивающийся с запахом чужой спальни. Это маленькое кровопускание стало моим единственным доказательством того, что я всё ещё жива. Мёртвая, ватная тишина склепа, в которую я была погружена последние часы, была нарушена не скрипом старых петель, а мягким, властным щелчком язычка дверного замка. Этот звук, такой обыденный в любой другой жизни, здесь прозвучал как выстрел. Тяжёлая дверь отворилась абсолютно беззвучно, словно смазанная маслом специально для того, чтобы заставать врасплох. В затхлый, пропитанный безнадежностью мрак спальни ворвалась полоса резкого, искусственного света из коридора. Он был безжалостным, этот свет. Он резанул по глазам, ослепляя, заставив меня болезненно зажмуриться, но даже сквозь плотно сжатые веки я почувствовала, как изменилась атмосфера. Воздух в комнате, до этого стоячий и плотный, дрогнул. Он пришел в хаотичное движение, завихрился, словно потревоженный вторжением крупного инородного тела. Вместе со светом в комнату вполз запах — едва уловимый аромат дорогого табака, озона и мужской кожи. Я не шелохнулась. Я осталась лежать, свернувшись в тугой узел, продолжая до побеления костяшек сжимать кулаки. Я чувствовала, как горячая, липкая влага скапливается в центре ладоней, как она сочится из ран, находя выход между судорожно стиснутыми пальцами. — Ракель? Голос Теодора. Он прозвучал низко, с ощутимой хрипотцой, вибрирующей где-то в грудной клетке. Так говорят люди, которые либо только что вынырнули из тяжелого сна, либо слишком долго молчали, глядя в стену. В этом голосе не было привычной угрозы или сарказма, только настороженность хищника, почуявшего запах крови. Я с трудом разлепила ресницы, приоткрывая один глаз. Теодор стоял в дверном проеме, загораживая собой свет. Его высокий силуэт четко, графично вырисовывался на фоне светящегося коридора, отбрасывая длинную тень, которая ломалась о край кровати. На нем не было ни вчерашнего плотного пальто, пропитанного сыростью улицы, ни строгого костюма, который он носил как броню. Простая белая хлопковая рубашка, расстегнутая на пару верхних пуговиц, выглядела мятой, словно он провел в ней несколько бессонных ночей. Рукава были небрежно закатаны до локтей, открывая жилистые предплечья с проступающими венами. Домашние брюки свободного кроя делали его образ обманчиво мягким, почти уязвимым, пугающе человечным. Он выглядел слишком нормальным для этого кошмара, слишком домашним для того, кто держал меня здесь. Нотт сделал один шаг внутрь, переступая невидимую черту, и его взгляд — цепкий, внимательный — мгновенно упал на меня. Точнее, не на моё лицо. Его глаза прикипели к моим рукам. К темным, влажным пятнам, что медленно расплывались по графитовому шёлку простыней, впитываясь в ткань зловещими кляксами. В одну секунду его расслабленная, почти сонная поза исчезла, испарилась. Тело натянулось, как струна. Он преодолел расстояние до кровати в два широких, стремительных шага, и от него повеяло холодом. — Блять, Уизли… — выдохнул он. Ругательство прозвучало не зло, а с какой-то бесконечной, усталой обреченностью, смешанной с раздражением. Будто я была сломанным механизмом, который он устал чинить, но не мог выбросить. В его правой руке, возникнув буквально из воздуха, материализовалась палочка. Длинная, из тёмного дерева, смертельно опасная. Я даже не успела испугаться, инстинкты притупились от боли, как он сделал резкое, короткое, почти рубящее движение кистью в сторону открытой двери. — Accio, аптечка! Заклинание прозвучало жёстко. Спустя мгновение в его подставленную ладонь с глухим хлопком влетела небольшая лакированная шкатулка из красного дерева с серебряными застежками. Теодор небрежно, почти пренебрежительно швырнул палочку на прикроватную тумбочку — звук удара дерева о дерево был слишком громким в этой тишине — и тяжеловато опустился на край постели. Матрас глубоко прогнулся под его весом, и меня качнуло в его сторону, лишая равновесия. Это невольное движение разрушило мою защитную позу эмбриона, заставив почувствовать себя еще более обнаженной и беззащитной. — Дай сюда, — это была не просьба. И даже не предложение помощи. Это был приказ, абсолютный императив, не терпящий никаких возражений. Он не стал ждать. Нотт перехватил мое запястье. Его пальцы были сухими и горячими, жесткими, как дерево, и сильными, как сталь. Контраст между его живым, почти лихорадочным теплом и моей ледяной, обескровленной кожей был настолько разительным, что меня передернуло, словно от удара током. Теодор не обратил внимания на эту дрожь. С методичной, безжалостной настойчивостью он начал разжимать мой кулак. Я не сопротивлялась осознанно, но мышцы свело судорогой. Пальцы одеревенели, отказываясь подчиняться даже мне. Ему пришлось приложить физическое усилие, надавливая на сухожилия, чтобы распрямить мою ладонь. Когда пальцы наконец поддались и ладонь раскрылась, зрелище было жалким и отталкивающим. Нежная кожа внутренней стороны ладони была содрана в лохмотья. Четыре глубокие, рваные лунки в форме полумесяцев — следы моих собственных ногтей — налились густой тёмной кровью. Линии судьбы были безжалостно перечеркнуты алыми, пульсирующими потеками. Теодор на секунду замер, разглядывая это кровавое месиво. Я видела, как его челюсти сжались так сильно, что на скулах заходили каменные желваки, а в глазах мелькнуло что-то тёмное, нечитаемое. Он ничего не сказал. С громким щелчком открыв замок шкатулки, он достал оттуда граненый флакон с мутной, фиолетовой жидкостью и стерильный кусок марли. — Будет щипать, — предупредил он сухо, не глядя мне в глаза. Его тон был деловым, лишенным сочувствия. Парень не стал ждать, пока я кивну или приготовлюсь. Пропитанная едким зельем ткань коснулась открытой раны. Боль вспыхнула мгновенно — яростная, химическая, кусачая. Она была белой и ослепительной, в десять раз сильнее той тупой боли, которую я причинила себе сама. Казалось, кислота разъедает плоть до кости. Я судорожно, со свистом втянула воздух сквозь стиснутые зубы, всё тело дернулось, пытаясь инстинктивно вырвать руку, спастись от источника боли. Но хватка Теодора была железной. Он держал мое запястье как тиски, как кандалы, не позволяя сдвинуться ни на миллиметр, фиксируя руку на своем колене. — Сиди смирно, — пробормотал он сквозь зубы, тщательно, почти грубо стирая запекшуюся и свежую кровь. — Идиотка… Зачем ты это сделала? Он не ждал ответа. Вопрос был риторическим, брошенным в пустоту. Парень обрабатывал каждый порез, каждое повреждение с пугающей сосредоточенностью полевого хирурга. Его движения были скупыми и точными. Запах в комнате изменился окончательно: к затхлости непроветриваемого помещения и тяжелому металлическому духу крови примешался резкий, бьющий в нос аромат горькой полыни, спирта и магии. Я смотрела на него сверху вниз, сквозь пелену выступивших слез, пока он склонился над моей рукой. Я видела тёмные, фиолетовые круги у него под глазами, говорившие об измождении. Видела, как напряжены мышцы его шеи, как бьется жилка под расстегнутым воротом рубашки. Он был так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела. Он казался сейчас не просто парнем, с которым нас связывало сложное прошлое. Он был кем-то другим. Кем-то, кто слишком хорошо знает, как останавливать кровь, не потому что учил это в теории, а потому что ему приходилось делать это слишком часто — на себе или на других. В его движениях сквозила страшная опытность войны. — Прости меня… — слова сорвались с губ сухим, ломким шелестом, царапая воспаленное горло. Это было не просто извинение за испорченные простыни или истерику. Это была мольба о прощении за собственную слабость, за то, что я ломалась у него на глазах, за то, что сама загнала себя в этот угол. Я смотрела на его склоненную голову, на темные вихры волос, и паника — ледяная, липкая — начала подниматься во мне новой волной. Только бы он не ушел. Только бы не оставил меня снова наедине с этой давящей тишиной и моими демонами. — Только не уходи, пожалуйста… — мой голос дрогнул и сорвался на высокой ноте. Пальцы здоровой руки судорожно, почти болезненно вцепились в ткань его брюк на колене, сжимая её до побеления, пытаясь удержать его физически. — Не оставляй меня здесь одну. Не оставляй меня, Тео. Его руки, только что уверенно и методично бинтовавшие мою ладонь, мгновенно замерли. Движение прекратилось. Он резко вскинул голову, и его взгляд, до этого прикованный к окровавленной марле, вонзился в моё лицо. В этих синих, обычно непроницаемых омутах сейчас плескалось что-то, похожее на оглушение. Словно я ударила его наотмашь, а не попросила остаться. Зрачки расширились, поглощая радужку, делая глаза почти черными в полумраке комнаты. Он смотрел на меня так, будто видел впервые — или будто видел призрака. Под этим немигающим, сканирующим взглядом, который пробирал до костей, я почувствовала, как к горлу подкатывает горячий, невыносимый ком. Глаза предательски защипало, и мир перед ними поплыл, теряя очертания. — Я люблю тебя, — признание вышло едва слышным, ломким, но в ватной тишине комнаты оно прозвучало громче выстрела. Я выталкивала эти слова из себя, как последние глотки воздуха перед смертью. — Я нуждаюсь в тебе. Не покидай меня. Только не ты. Я не знала, правда ли это была или бред сломленного сознания, ищущего спасения в своем тюремщике, но в ту секунду я верила в это свято. Он был единственной реальностью в моем кошмаре. Моя рука — та, что не была изранена — медленно, неуверенно потянулась вверх. Кончики пальцев мелко дрожали, когда они коснулись его щеки. Кожа была горячей, обжигающей, жесткой от суточной щетины. Контраст его живого тепла и моего внутреннего холода был ошеломляющим. Теодор не отстранился, но и не подался навстречу. Он застыл, превратившись в камень, перестав даже дышать. Я чувствовала, как под моими пальцами напряглась его челюсть. Горький, судорожный всхлип вырвался из моей груди, ломая ребра. Я подалась вперед, игнорируя головокружение, и прижалась своими губами к его. Это был поцелуй чистого, концентрированного отчаяния — соленый от слёз, мокрый, неумелый. Поцелуй утопающего, который нащупал борт лодки посреди шторма. Я целовала его с исступлением, пытаясь через этот контакт передать ему весь свой страх, всю свою зависимость, умоляя его без слов стать моим якорем, моим спасением, моим всем. Я целовала его, боясь, что если остановлюсь хоть на секунду, он исчезнет, рассыплется пеплом, и я останусь одна в темноте. Секунду, казавшуюся вечностью, он оставался неподвижным, словно высеченным из гранита. А потом плотина рухнула. Из его груди вырвался глухой, вибрирующий звук — что-то среднее между стоном и рычанием раненого зверя. Его пальцы, до этого лежавшие на бинтах, метнулись вверх, жестко зарываясь в мои волосы на затылке. Он сжал их в кулак, фиксируя мою голову, не давая мне и шанса на отступление — не то чтобы я этого хотела. Тео ответил на поцелуй не с нежностью, а с пугающей, собственнической жадностью. Он смял мои губы, вторгаясь, подавляя, забирая весь кислород. В этом поцелуе был вкус соли моих слез и железный привкус моей крови, но больше всего в нем было голода. Он целовал меня так, словно хотел выпить мою душу, чтобы сохранить её внутри себя, где никто больше не сможет её достать. Боль в израненной руке отошла на второй план, заглушенная шквалом ощущений. Я плавилась в его руках, чувствуя, как его вторая ладонь скользнула на мою талию, прижимая меня к себе так сильно, что я могла почувствовать бешеный ритм его сердца сквозь рубашку. Оно билось в унисон с моим. Когда он наконец оторвался от меня, нам обоим не хватало воздуха. Мы дышали тяжело, рвано, наши лбы соприкасались. Он не отпустил меня. Его ладони обхватили мое лицо, большие пальцы с силой, почти до синяков, оглаживали скулы, стирая влажные дорожки слез. — Посмотри на меня, — его голос был хриплым, неузнаваемым, сорванным. — Открой глаза. Я с трудом подняла тяжелые веки, встречаясь с пылающей синевой его взгляда. Теперь там не было ни шока, ни холода. Там бушевал пожар. — Ты никогда… слышишь меня? — он встряхнул меня, требуя полного внимания, вбивая каждое слово мне в подкорку. — Ты никогда больше не останешься одна. — Обещай мне… — прошептала я, чувствуя, как новая волна дрожи проходит по телу. Тео прижался своим лбом к моему еще сильнее, закрывая глаза, словно запечатывая этот момент в памяти. — Клянусь, — выдохнул он мне в губы, и это слово прозвучало тяжелее могильной плиты и священнее молитвы. — Клянусь всем, что у меня есть. Клянусь своей жизнью. Я не уйду. Я буду твоей тенью, твоим дыханием, твоими стенами. Я сожгу этот мир дотла, прежде чем позволю тебе снова почувствовать пустоту. Он снова открыл глаза, и в их глубине я увидела стальную решимость, от которой мне стало страшно и спокойно одновременно. — Ты моя, — произнес он тише, но с такой пугающей уверенностью, что у меня подкосились бы ноги, если бы я стояла. — А я не бросаю то, что принадлежит мне. Никогда. Он подхватил мою забинтованную руку, поднес её к губам и поцеловал окровавленную ткань с благоговением, скрепляя нашу клятву кровью и болью. — Я здесь. Я остаюсь. Я выдавила из себя усмешку — кривую, ломкую, похожую скорее на гримасу боли, чем на проявление веселья. В горле стоял ком, сотканный из обиды и пепла сожженных мостов. — Только вы с Драко у меня и остались, — слова срывались с губ тяжело, падая в тишину комнаты свинцовыми каплями. — Ну, и Селеста, конечно. Кто бы мог подумать… Трэверс теперь моя единственная подруга. Ирония судьбы, правда? Я судорожно вздохнула, чувствуя, как внутри снова вскипает ядовитая смесь гнева и отчаяния. Воспоминание о недавней ссоре вспыхнуло перед глазами яркой, болезненной вспышкой. — Для семьи я теперь никто. Пустое место. Нет, хуже, — я горько рассмеялась, но звук вышел страшным. — Они считают меня подстилкой «пожирательских отродьев». Мои родители… и Билл… они слово за словом уничтожали меня, втаптывали в грязь, выворачивали душу наизнанку. А Гарри и Гермиона… — голос дрогнул, ломаясь окончательно. — Они просто стояли и смотрели. Молчали. Наблюдали, как меня казнят морально, и палец о палец не ударили. Их молчание было громче криков матери. Я подняла на Тео взгляд, в котором больше не осталось слез, только сухая, выжженная пустота. — К черту кровь. Вы — моя семья. Только вы. Теодор не дал мне закончить мысль, не позволил упасть в эту бездну самобичевания. Он рванул меня к себе резким, но оберегающим движением, пряча мое лицо у себя на груди. Его руки оплели меня крепким кольцом, создавая барьер между мной и всем остальным миром. Он зарылся носом в мои волосы, жадно вдыхая их запах, словно убеждаясь, что я все еще здесь, живая. — Я рядом, слышишь меня? — его шепот вибрировал у меня в виске, проникая под кожу. — Я здесь, прямо сейчас. Плевать на них. Пусть говорят, что хотят, пусть захлебнутся своим праведным гневом. Он чуть отстранился, чтобы заглянуть мне в глаза, и его пальцы нежно перебирали пряди у моего лица. — Мы втроем со всем справимся. Мы выгрызем себе право на жизнь, — твердо произнес он, и в его голосе звенела сталь. — Драко скоро будет. Он уже в пути, просто… ему нужно покинуть Мэнор незаметно. А это, блять, пиздец как сложно, учитывая, что Беллатриса буквально дышит ему в затылок и контролирует каждый его шаг. Но он выберется. Он прорвется к нам. Мы не оставим тебя, ясно? Никогда. Я отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его лицо, хотя каждое движение отдавалось в теле свинцовой усталостью. Страх, который я пыталась заглушить его запахом и теплом, снова поднял голову, обвивая ледяными щупальцами сердце. — Что теперь будет? — шепнула я, и голос предательски сорвался на сип. В голове круговоротом проносились заголовки газет, которые, должно быть, уже лежат на столах в каждом магическом доме. Ядовитые чернила Риты Скитер, превратившие мою жизнь в дешевый фарс, в грязное белье, вывешенное на всеобщее обозрение. — Вся Британия, да наверное и не только, теперь знает о нас из-за этой статьи Скитер, — продолжила я, чувствуя, как паника подступает к горлу удушливой волной. — Как мы вернёмся в Школу? Как мы войдем в Большой зал под этими взглядами? Но это мелочи… Мерлин, это такие мелочи по сравнению с главным. Я судорожно сжала ткань его рубашки, комкая её в побелевших пальцах. — Что будет, когда эта информация дойдет до Тёмного Лорда? — слова вылетали быстро, сбивчиво, словно я боялась, что если замолчу, то ужас поглотит меня целиком. — Он не простит этого. Связь с Предательницей крови… для него это пятно на репутации, слабость. Он вас убьет, Тео. Тебя и Драко. Или… или сделает еще хуже. Убьёт меня у вас на глазах в наказание. Просто чтобы преподать урок. Глаза защипало, но слез больше не было. Только сухой, животный ужас от осознания того, в какую смертельную ловушку мы угодили. Мы были детьми, играющими с огнем, и теперь этот огонь грозил сжечь нас дотла. Нотт перехватил мои руки, разжимая сведенные судорогой пальцы, и накрыл их своими ладонями — горячими, уверенными. Его лицо оставалось непроницаемым, ни один мускул не дрогнул, выдавая страх, хотя я знала: он понимает риски не хуже меня. — Мы с Малфоем все решим, — произнес он ровным, низким голосом, который действовал на меня гипнотически. В этом тоне не было места сомнениям. — Не думай об этом. Слышишь? Выбрось из головы. Он наклонился, касаясь лбом моего лба, заставляя смотреть только на него, отсекая весь остальной мир с его угрозами и газетами. — Скитер мы заткнем. Школа — это всего лишь школа. А Лорд… у нас есть план. Всегда есть план. Он мягко, но настойчиво подтолкнул меня к изголовью кровати, заставляя опуститься на подушки. — Просто отдыхай, — он натянул на меня плед, словно кокон, защищающий от внешней бури. — Тебе нужно восстановиться. Закрой глаза и дыши. Я никуда не уйду. Я буду рядом, пока ты не уснешь, и останусь здесь, когда ты проснешься. Он сел на край кровати, его тёмный силуэт на фоне окна казался единственной незыблемой вещью в рушащемся мире. — Спи. Я сторожу.

***

Гостиная тонула в мягком, обманчиво ласковом утреннем свете. Казалось, само солнце решило поиздеваться над нами, заливая комнату золотом, в котором лениво танцевали пылинки. Это место выглядело как настоящий оазис спокойствия, тщательно отрезанный от остального, враждебного мира: стены благородного оттенка слоновой кости впитывали тепло, светлый паркет тихо поскрипывал, а огромные окна от пола до потолка впускали внутрь ясный день, играющий веселыми бликами на глянцевых листьях множества растений. Комната напоминала оранжерею: в углах, словно стражи, раскинули свои резные, хищные лапы гигантские монстеры, с подвесных кашпо ленивыми зелеными водопадами свисали каскады плюща, а на широких подоконниках пушились сочные, изумрудные папоротники. Воздух здесь был густым и свежим, пропитанным сложным ароматом влажной, жирной земли, цветочной пыльцы и терпкого, свежесваренного крепкого кофе. Но для меня этот запах теперь навсегда смешался с привкусом беды. Вся эта идиллическая, журнальная картина уюта была лишь нарядной декорацией к сцене медленной, мучительной публичной казни. Мы с Тео сидели за небольшим круглым столом из полированного дерева. Он пил черный кофе без сахара, механически поднося тонкую фарфоровую чашку к губам левой рукой. Его движения были замедленными, неестественно плавными. Правая же его рука намертво, до побелевших костяшек, сжимала мою ладонь, лежащую на прохладной поверхности столешницы. Я чувствовала пульсацию крови в его пальцах, его жар, его напряжение. Эта хватка была единственным якорем, что удерживал меня в реальности, не давая рассыпаться серым пеплом и исчезнуть прямо здесь, на стуле. Перед самым его лицом, чуть подрагивая в воздухе от магического напряжения, левитировал свежий, еще пахнущий типографской краской выпуск «Ежедневного пророка». Заголовок, набранный жирным, ядовито-зеленым шрифтом, казалось, кричал на всю комнату, заглушая тишину. А колдография под ним — смазанный, зернистый снимок, сделанный исподтишка, на котором я выхожу из тени, — двигалась резкими, дергаными рывками. На этом фото мое лицо выглядело зловещим, искаженным хищной гримасой, превращая меня в ту самую злодейку, которую они хотели видеть. Я медленно затянулась тонкой сигаретой, чувствуя, как горький, едкий дым заполняет легкие, жестко вытесняя оттуда кислород. Это маленькое саморазрушение было единственным, что я могла контролировать. Я выдохнула плотную серую струю в сторону окна, безучастно наблюдая, как она закручивается в спирали и растворяется в безупречно чистом солнечном луче. — Читай дальше, — потребовала я. Мой голос прозвучал ровно, безжизненно, словно звук шел из пустого колодца. Тео на секунду замер. Я увидела, как его челюсти сжались так сильно, что заходили желваки, и почувствовала, как каменно напряглись мышцы его руки под моей ладонью. Он ненавидел это делать. Каждое слово давалось ему с боем, но я не оставила ему выбора. Мне нужно было знать глубину той ямы, в которую нас столкнули, до самого дна. — «…Как сообщает наш специальный корреспондент, эта вопиющая история предательства и низкого коварства потрясла сами основы магического общества», — продолжил он читать вслух. Его голос, обычно низкий, бархатный и успокаивающий, сейчас звучал сухо и ломко, словно он зачитывал мне смертный приговор перед эшафотом. — «Ракель, печально известная своим сомнительным происхождением и тесными связями с радикальными магглолюбцами, не просто втерлась в доверие к наследникам древнейших чистокровных родов. Она, подобно паразиту, разрушила то, что строилось десятилетиями. Помолвка Теодора Нотта с юной, безупречной мисс Дафной Гринграсс — союзом, который благословляли обе семьи и который сулил процветание, — теперь разорвана в клочья. И все это из-за сиюминутной прихоти этой рыжей интриганки, не знающей ни чести, ни стыда». Я меланхолично стряхнула длинный столбик пепла в тяжелую хрустальную пепельницу. Я ждала боли, но внутри не шевельнулось ровным счетом ничего. Ни обиды, ни злости, ни желания оправдаться. Там, где раньше билось сердце, перекачивая эмоции, теперь зияла гулкая, холодная пустота. Словно кто-то подошел к рубильнику и одним движением выключил свет в моей душе, оставив только голые, ободранные стены. — Дальше, — велела я, не отводя взгляда от дрожащего на сквозняке листа фикуса. — Про Драко. Нотт сделал большой глоток кофе, поморщившись, словно пытаясь смыть гадкий, вязкий привкус прочитанных слов. — «Но аппетиты мисс Уизли-старшей, или как она теперь предпочитает себя называть, открещиваясь от семьи, не ограничились одним наследником», — его голос стал жестче, в нем зазвенела сталь сдерживаемой ярости. — «В эксклюзивном, душераздирающем интервью для «Пророка» мисс Панси Паркинсон, едва сдерживая слезы, поведала о своей личной трагедии: «Драко был одурманен. Мы были счастливы, мы встречались с третьего курса… Я уже планировала свадьбу, я выбирала кружева для мантии… А потом в нашу жизнь влезла она. Эта грязная, беспринципная тварь, которая использовала какие-то запрещенные зелья или, возможно, даже темные приворотные чары, чтобы забрать его волю. Она украла его у меня, безжалостно растоптала мои чувства и выставила нас всех на посмешище перед всем магическим миром». Рита Скитер задается риторическим вопросом: доколе Хогвартс будет терпеть в своих стенах распутство и планомерное разрушение традиций, которые несет с собой эта особа?» Газета с резким, сухим шелестом свернулась в трубочку. Тео небрежным, почти брезгливым взмахом палочки отшвырнул её на дальний край дивана, словно этот кусок бумаги был заразен и мог осквернить его прикосновением. Он резко поставил чашку на блюдце с громким, дребезжащим звоном, который эхом отлетел от стен, и развернулся ко мне всем корпусом. Его пальцы сжались на моей руке еще сильнее, почти до боли, до синяков. — Я убью эту тварь, — сплюнул он, и в его голосе прорвалось рычание. — Это бред больной сумасшедшей и гнусная ложь обиженной стервы. Там нет ни единого слова правды, Ракель. Ни единого. Я медленно, словно во сне, перевела взгляд на него. Лицо Тео было напряженным, бледным, в темных глазах плескалась дикая смесь ярости на весь мир и мучительной тревоги за меня. Он хотел кричать, хотел защищать, хотел сжечь редакцию. Но я не могла разделить его эмоции. Между мной и миром выросла стена из толстого льда. Я молча докурила сигарету до самого фильтра, чувствуя, как жар подбирается к коже, обжигает подушечки пальцев. Эта боль была единственным доказательством того, что я жива. С неожиданной силой я вдавила окурок в дно пепельницы, ломая его, расплющивая, превращая в мусор — так же, как они поступили с моим именем. — Селеста с утра написала, — произнесла я едва слышно, словно доверяла тишине страшную тайну. Мой взгляд был прикован к серой горке пепла в хрустальной чаше, которая напоминала мне руины моей собственной жизни. — С ней связывались родители. Они думали, что я у неё. Искали меня. Тео замер, превратившись в слух. Он даже дышать стал тише, ловя каждое мое слово, словно боялся, что любой лишний звук разрушит мою хрупкую откровенность. В его глазах читался немаый вопрос: «И что ты ответила? Что она ответила?» — Она меня не выдала, — продолжила я, и мои губы дернулись, искривляясь в подобии усмешки — жалкой, ломаной, которая так и не коснулась глаз. — Сказала, что не списывалась со мной с самого конца учебного семестра. Соврала прямо в лицо Молли Уизли. Ради меня. Я медленно подняла голову, встречаясь тяжелым, немигающим взглядом с Тео. Он, должно быть, искал в моем лице признаки истерики, слезы, мольбу о помощи. Но там не было влаги. В моих глазах застыла сухая, холодная, ледяная решимость человека, который стоит на краю пропасти и понимает, что ему больше нечего терять. Внутри меня вымерзли все страхи, оставив только звенящую пустоту. — Я не хочу никого из них видеть и знать, Тео. Никого, — мой голос окреп, наливаясь свинцовой тяжестью. — Ни Поттера с его вечным геройством и комплексом спасителя, от которого меня тошнит. Ни правильную, безупречную Грейнджер, которая посмотрит на меня как на грязное пятно на репутации Школы. Ни Джинни с её праведным, пылающим гневом оскорбленной добродетели. Я сделала паузу, чувствуя, как желчь подступает к горлу при упоминании семьи. — Ни близнецов, которые вечно смеются, а теперь их смех будет звучать мне в спину. Ни родителей… Мерлин, особенно родителей, которые сейчас наверняка рвут на себе волосы не от горя, что потеряли дочь, а от позора, которым я покрыла их честное, бедное имя. Ни сраного Билла, который примчится читать мне нотации о морали, поправляя свои шрамы. Я с силой, почти грубо высвободила руку из теплого, оберегающего захвата парня. Мне не нужно было тепло. Мне нужен был никотин. Пальцы привычно нырнули в пачку, выуживая новую сигарету. Щелчок дорогой зажигалкой прозвучал в тишине гостиной как выстрел. Маленький язычок пламени вспыхнул, жадно лизнул кончик бумаги и отразился в моих расширенных, пустых зрачках крошечным танцующим демоном. — Пусть все катятся нахер, — выдохнула я вместе с густым клубом дыма, который тут же скрыл мое лицо серой вуалью. — Они для меня умерли. Все до единого. Они умерли в тот самый момент, когда я увидела этот заголовок и поняла, что никто из них не встанет на мою защиту. Теперь есть только мы. Ты, я… и Драко. И пусть весь остальной мир сгорит дотла, мне плевать. Я сама поднесу спичку. Мои слова повисли в воздухе тяжелым проклятием. Тео хотел что-то ответить, но не успел. Вдруг момент распорол звук, резкий, как удар кнута по оголённым нервам. С улицы донёсся оглушительный, сухой треск аппарации — настолько близкий и мощный, что стёкла в рамах жалобно звякнули. Казалось, сама магия в этом месте возмутилась чьим-то яростным вторжением. Не прошло и секунды, как задняя дверь распахнулась с чудовищным грохотом. Древесина застонала, ударившись о стену, штукатурка посыпалась на пол. В проёме, в обрамлении кружащейся утренней пыли, стоял Драко. Он выглядел так, словно прорвался сквозь само пекло, сбежав из преисподней, чтобы оказаться здесь. От его привычной, выверенной до мелочей холодности не осталось и следа. Идеальная платиновая укладка была безвозвратно уничтожена: волосы спутались, прилипли к влажному от пота лбу, пряди хаотично падали на глаза. Дорогая мантия расстегнулась, сбилась набок, открывая мятую рубашку, которая вздымалась и опадала в такт его тяжёлому, хриплому, загнанному дыханию. На его мертвенно-бледном лице застыла маска первобытного, животного ужаса — того, который стирает социальные рамки, гордость и воспитание. Серые глаза, обычно напоминающие холодную сталь, сейчас горели лихорадочным огнём безумия. Они метались по комнате, не замечая ни роскошной мебели, ни застывшего в напряжении Тео. Драко был слеп ко всему, кроме одной-единственной цели. Наконец его взгляд нашёл меня. — Ракель… — выдохнул он. В этом звуке было больше боли, чем в любом крике. Он не пошёл — рванул ко мне. Два широких, жадных шага уничтожили расстояние между нами. Я даже не успела шевельнуться, не успела осознать происходящее, как он рухнул на колени прямо на жёсткий пол рядом с моим стулом. Мгновение — и меня сгребли в охапку. Это не было объятием любовника или друга. Это был захват утопающего, который нащупал спасительный обломок корабля посреди бушующего океана. Драко вцепился в меня с такой силой, что я услышала, как хрустнул корсет, а мои рёбра болезненно сжались, вытесняя воздух из лёгких. Но мне было плевать на боль. Он уткнулся лицом в изгиб моей шеи, жадно вдыхая запах моих волос, прокуренной одежды и кожи, словно это был единственный кислород в комнате. Его всего колотило крупной дрожью, которая передавалась и мне. — Я здесь, я здесь, — его шёпот обжигал кожу, срываясь на грани истерики. Он не мог остановиться. Его губы хаотично касались моих волос, виска, снова макушки, будто он ставил метки, проверяя, не рассыплюсь ли я пеплом в его руках. — Я рядом, слышишь меня? Слышишь?! Он чуть отстранился, хватая моё лицо ладонями, заставляя смотреть в его обезумевшие глаза. — К чëрту газеты! — выплюнул он яростно. — К чëрту «Пророк», к чëрту отца с его репутацией! И к чëрту твоих рыжих ублюдков, слышишь? Пусть сдохнут, мне плевать на них всех! Всё будет хорошо. Я никому — слышишь, никому! — не дам тебя тронуть. Я тебя не отпущу. Никогда. Я замерла в стальном кольце его рук. Я чувствовала, как его сердце колотится о мою грудную клетку — бешено, сильно, неистово. Оно словно пыталось завести мой собственный, остановившийся от холода и пустоты «мотор», заставить кровь снова бежать по венам. Его страх за меня был живым, горячим, настоящим. Он был реальнее, чем всё предательство мира. Медленно, преодолевая оцепенение, я подняла взгляд поверх светлой макушки Малфоя. Там, в полумраке комнаты, сидел Тео. Он не вмешивался, но его взгляд был твёрдым и тёмным, полным той же решимости, что звенела сейчас в голосе Драко. — Втроём против целого мира? — шепнула я, и мой голос, наконец, дрогнул. Драко замер, всё ещё судорожно сжимая мою талию, и, не поднимая головы от моего плеча, выдохнул. Тео ответил в ту же секунду. Их голоса слились в один — хриплый голос Драко и спокойный баритон Нотта: — Втроём против целого мира. Воздух в комнате, казалось, стал плотнее, наэлектризованный магией только что принесённой клятвы. Она всё ещё вибрировала на кончиках пальцев, отдаваясь лёгким покалыванием в коже, но тот безумный, сжигающий адреналин, что заставил Драко ворваться сюда, сметая все преграды, начинал медленно отступать. На его место, как отлив, обнажающий острые камни, приходила холодная, расчётливая реальность, не прощающая ошибок. Малфой с явной неохотой, словно разрывая физическую связь, необходимую ему для дыхания, разжал объятия. Его ладони медленно, почти ласково скользнули по моим плечам вниз, очерчивая линию рук, и напоследок крепко сжали мои кисти — немой жест поддержки и просьбы остаться рядом. Затем, тяжело и прерывисто дыша, он поднялся с колен. Движения его были резкими, дёргаными. Он отряхнул брюки — жест совершенно механический, бессмысленный в данной ситуации, но нужный ему, чтобы вернуть себе хоть крупицу привычного самообладания. Отойдя на шаг, блондин рухнул на третий стул, стоявший в тени, и этот звук ножек, скребнувших по паркету, прозвучал как приговор. Наш маленький, странный, но теперь скреплённый магией и кровью круг замкнулся. Тишина, повисшая между нами, изменила своё качество. Если раньше она была вязкой, удушливой от невысказанных чувств, то теперь она стала звенящей, деловой и опасной — как натянутая до предела струна лука за секунду до выстрела. Я выпрямилась, расправляя плечи. Позвоночник отозвался напряжением, но внутри, в самом центре груди, начал собираться холодный комок решимости. Время истерик, слёз и пустых эмоций прошло. Мы перешагнули черту. Теперь настало время чистого, дистиллированного выживания. — И какой план действий? — спросила я, и мой голос разрезал тишину, словно скальпель. Он прозвучал глуше, чем мне хотелось бы, лишённый звонкости, но в нём была сталь. Я перевела тяжёлый взгляд с одного на другого, требуя ответов. — Похрен на общество, похрен на скандалы в «Пророке» и грязные пересуды за спиной. Это всё пыль. Меня волнует только Лорд. Я сделала паузу, давая словам осесть. — Прошло уже три дня, как вышла та проклятая первая статья про нас. Слухи распространяются быстрее пожара. Если он узнает… или, что ещё хуже, уже узнал о нашей самодеятельности… Драко откинулся на жесткую спинку стула, запрокинув голову. В тусклом свете комнаты я заметила, как на его бледной, тонкой шее бешено пульсирует жилка, выдавая истинный уровень его паники. Он провёл дрожащей рукой по своим платиновым волосам, которые сейчас были спутаны и лишены привычного лоска, пытаясь вернуть им хоть какое-то подобие порядка, но тут же бросил эту затею. — Он сейчас не в Британии, — хмыкнул Малфой, глядя в потолок. В этом звуке не было ни капли веселья, только мрачное, болезненное удовлетворение от временной отсрочки казни. — Его не будет в стране как минимум до весны. Он занят. Расширяет круг влияния на континенте. Драко наконец посмотрел на меня, и в его серых глазах плескалась тьма. — Набирает малолеток, фанатиков и старых союзников по всему миру, пока наше доблестное Министерство гоняется за собственным хвостом и пожирает само себя. Ему сейчас не до сплетен в школьных газетёнках. — Это даёт нам время, — подхватил Нотт. Его голос, в отличие от сбивчивой речи Драко, звучал пугающе спокойно, уравновешивая нервную энергию, исходящую от Малфоя. — Но расслабляться нельзя. Это лишь передышка. На последнем собрании перед отъездом он оставил нас с Драко после общего сбора. Лично. Я мгновенно напряглась, до побеления костяшек вцепившись пальцами в край деревянного стола. Личная аудиенция с Тем-Кого-Нельзя-Называть никогда не сулила ничего хорошего; обычно после таких встреч люди либо не возвращались, либо возвращались сломленными. — Он сказал, что придумал, как именно нам — «золотой молодёжи» — заслужить Метки делом, а не происхождением, — продолжил Тео, глядя мне прямо в глаза своим проницательным взглядом. — Те, кого он приведёт в наши ряды из-за границы, плюс местные новобранцы, которых вербуют егеря… вся эта разношёрстная толпа должна быть под нашим надзором. Лорд, видите ли, «высоко оценил» уровень нашего мастерства в дуэлях и теоретических магических сражениях. Он счёл правильным сделать нас так называемыми главнокомандующими среди молодняка. Я нахмурилась, чувствуя, как мысли лихорадочно мечутся в голове, пытаясь найти подвох в этих словах. А подвох был, он не мог не быть. — С чего такая честь? — спросила я, чувствуя, как липкий холод ползёт по позвоночнику. — Это звучит… абсурдно. Слишком хорошо для наказания и слишком ответственно для поощрения школьников. Он мог поставить того же Долохова, Яксли или Беллатрису их тренировать. У них реального боевого опыта больше, чем у нас всех вместе взятых за сто жизней. Зачем ему мы? Драко издал короткий, лающий смешок, больше похожий на кашель. В нём сквозила такая горечь, что стало не по себе. — Очередная проверка, Ракель. Изощрённая, садистская проверка на верность и, главное, на жестокость. Сможем ли мы ломать других так же, как ломают нас. Тем более, — он скривился, словно проглотил лимон вместе с кожурой, — для «старшего поколения» Пожирателей это недостойно — возиться с необученными щенками. Это ниже их статуса, грязная работа. А мы… мы должны будем «набираться опыта». Учиться командовать пушечным мясом, прежде чем нас самих пустят в расход в первой же серьёзной битве. Комната снова погрузилась в тяжелое молчание. Я смотрела на Драко — на залелгшие глубокие тени под его глазами, на заострившиеся скулы, на нервные, безостановочные движения его пальцев, выбивающих дробь на деревянном подлокотнике. Всё, что они говорили, складывалось в единую, логичную картину войны, но в ней зияла дыра. Не хватало самого главного, самого страшного фрагмента мозаики. Того, что пожирало Малфоя изнутри последние полгода, превращая его в тень самого себя. — Раз уж мы обсуждаем ваши «задания» и наши перспективы, — протянула я медленно, и мой тон, лишённый прежней мягкости, заставил Драко замереть. Его пальцы остановились. Я подалась вперёд через стол, вперив немигающий взгляд в его серые, измученные глаза, пытаясь проникнуть за ментальные щиты. Теперь, когда мы поклялись быть вместе против всего мира, когда ставки взлетели до небес, ложь была недопустима. Она была опаснее любого Непростительного заклятия. Она могла убить нас быстрее, чем Волдеморт. — Скажи мне правду, Драко. Всю правду, — я понизила голос почти до шепота, но в тишине комнаты он прогремел как гром. — Какое задание тебе лично дал Лорд? Чем ты занимался весь первый семестр в Школе? Куда ты исчезал по ночам и пропадал из Выручай-комнаты? Почему ты выглядел как призрак, от которого осталась одна оболочка? Не смей мне врать. Я вижу, что дело не только в тренировке новобранцев. Я видела, как дёрнулся его кадык, как расширились зрачки. Он был загнан в угол, и он это знал. Больше никаких секретов. Либо мы тонем вместе, либо выплываем. Третьего не дано. Он попытался отвести взгляд — резкое, дерганое движение, словно физический контакт причинял ему боль. Его серые глаза метнулись в сторону, ища спасения в темном углу комнаты, но я не позволила ему сбежать. Моя ладонь, возможно, слишком жестко легла на его скулу, или же сила моей воли пригвоздила его к месту, но я заставила его смотреть прямо на меня. В этот момент между нами натянулась невидимая, звенящая от напряжения струна. — Вы с Тео лгали мне в лицо пять месяцев, — начала я тихо, но в моем голосе клокотала холодная ярость, копившаяся неделями. Каждое слово падало тяжёлым камнем. — Пять чёртовых месяцев я смотрела, как ты угасаешь. Как тени под твоими глазами становятся чернее ночи, как ты теряешь вес, как дрожат твои руки. Я видела всё это и сходила с ума, потому что ничего не могла сделать. А всё почему? Потому что вы меня «берегли». Сарказм в последнем слове был пропитан горечью. Я сделала шаг ближе, вторгаясь в его личное пространство, разрушая стены, которые он так тщательно возводил. — Я терпела ваше молчание. Я уважала ваши тайны. Но теперь всё изменилось. Ситуация вышла из-под контроля, Драко. Я должна знать всё. Мы должны доверять друг другу, иначе просто не выживем в том аду, который надвигается. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием. Парни переглянулись. Это был не просто взгляд; это был целый безмолвный диалог, длившийся несколько мучительных секунд. Долгий, тяжёлый обмен, полный невысказанных опасений и взвешивания рисков. Наконец, Нотт едва заметно кивнул. Это не было одобрением в полной мере, скорее — признанием неизбежности. Он словно говорил: «Дальше скрывать нет смысла, она не отступит». Малфой глубоко, судорожно вдохнул, и его грудная клетка резко поднялась, будто ему не хватало кислорода. Он выглядел как зверь, загнанный в угол, который понимает, что бежать некуда, но в то же время — как человек, готовый наконец сбросить с плеч непосильную, давящую бетонной плитой ношу. Краска окончательно отлила от его лица, оставив его мертвенно-бледным, похожим на мраморную статую. Губы побелели и сжались в тонкую линию. — Я должен… — начал он, и голос его предательски сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Он сглотнул, кадык нервно дернулся на тонкой шее. Ему потребовалось видимое усилие, чтобы собраться с силами. — У Лорда есть особый план для Хогвартса. Слово «Лорд» повисло в воздухе, отравляя атмосферу страхом. — И я — ключевая фигура, — выдавил он. Он опустил взгляд на свои руки. Пальцы мелко дрожали, и он сжал их в кулаки, пытаясь скрыть эту слабость. Затем он снова посмотрел на меня. В его глазах, обычно таких холодных и закрытых, сейчас плескался чистый, неразбавленный ужас. Ужас ребёнка, которого заставили делать что-то чудовищное. — Я должен убить Альбуса Дамблдора. Слова упали в тишину, как приговор. Мир на секунду качнулся. Смысл сказанного доходил медленно, отказываясь укладываться в голове. — Это невозможно, — я скептически вскинула брови, и мой голос прозвучал слишком ровно для такого заявления. Это казалось бредом, дурной шуткой. Дамблдор был величайшим волшебником, неприступной крепостью. — Ты не можешь… — Отдуваюсь за провал папочки, — перебил он меня. Блондин хохотнул, но в этом звуке не было веселья — только яд и ненависть. Это был смех обреченного. Его лицо исказила гримаса отвращения при упоминании отца, чья ошибка в Министерстве стоила их семье всего. — Тёмный Лорд не прощает ошибок, и теперь я — расплата. Но не переживай, — его голос вдруг стал жёстче, в нём появились стальные нотки, граничащие с безумием, — я на месте не сидел. Я искал пути. Тишина повисла в комнате, прерываемая лишь его неровным дыханием. Он резко замолчал, будто слова застряли в горле, и судорожным, нервным движением запустил пальцы в спутанные волосы, оттягивая их назад, словно физическая боль могла помочь ему собраться с мыслями. — Однако… — его голос дрогнул, упав до едва слышного шёпота. Он покачал головой, глядя куда-то в сторону, избегая наших глаз. — Пока я не могу вам обоим рассказать, что именно я придумал. Это… это слишком опасно. Знание в этом случае — не сила, а приговор. Если кто-то узнает, если хоть одна деталь плана просочится наружу и все сорвется, мы — мертвецы. Все до единого. Он выдохнул, его плечи поникли под невидимым грузом ответственности. — Я не могу рисковать вами больше, чем уже рискую сейчас. Не могу позволить вам нести это бремя вместе со мной. Внезапно он обернулся, снова поймав мой взгляд. В его глазах, обычно таких решительных, сейчас плескалась неприкрытая, отчаянная мольба. Это был взгляд человека, стоящего на краю пропасти. — Прошу, — выдохнул он, делая шаг ко мне, но не решаясь коснуться. — Просто доверьтесь мне. В этот раз, вопреки всему… просто поверьте, что я знаю, что делаю. Пожалуйста.