VI. Переломный момент

Я сидела в своей маленькой спальне, забравшись с ногами на кровать, укрытую лоскутным одеялом, и ритмично постукивала пяткой о матрас. Старый, видавший виды радиоприемник, чей корпус был скреплен магическим скотчем, хрипел и потрескивал, но всё же исправно транслировал «Волшебный час» с Селестиной Уорлок. Сладкий, тягучий голос певицы, полный наигранного драматизма, просачивался сквозь динамик, смешиваясь со звуками, доносящимися снизу. Звукоизоляция в Норе всегда была условным понятием, поэтому я могла с точностью до секунды определить, что происходит на кухне. Там, судя по грохоту кастрюль и звону ножей, разворачивалась настоящая кулинарная баталия. Мама, в своем вечном стремлении накормить полмира, превратила кухню в стратегический штаб. Я почти видела, как она дирижирует поварешками, отправляя соусы кипеть, а овощи — нарезаться. Флёр, несомненно, была там же. Её присутствие выдавал не столько звук, сколько специфический тон маминых вздохов, долетавших даже сюда. Невеста Билла, воплощение французской грации, наверняка пыталась помочь, но в глазах Молли Уизли это выглядело как саботаж. Я представила, как Флёр, изящно отставив мизинец, пытается очистить картофелину магией, больше подходящей для укладки волос, в то время как мама с трудом сдерживается, чтобы не отобрать у неё палочку. — О, моё бедное сердце, где ты? Надолго ль оставило ты меня… — промурлыкала я в унисон с радиоприемником, прижавшись лбом к оконному стеклу. Контраст температур был резким: лоб обжигало холодом, а спину грело теплом дома. Снаружи царило безмолвное величие зимы. Сад, обычно хаотичный и заросший, сейчас был укрыт толстым, безупречно белым одеялом, скрывшим все несовершенства. Снежинки, размером с галеон, медленно и торжественно кружились в фиолетовых сумерках, оседая на ветках скрюченных деревьев. Даже садовые гномы, эти вечные вредители, притихли. Утром мы с братьями устроили им знатную взбучку, вышвырнув за ограду, но они, упрямые создания, уже прорыли сеть новых тоннелей в сугробах. Теперь их ворчание было надежно погребено под слоем снега, и лишь изредка бугорки на белой глади шевелились, выдавая их подземную возню. В этом году Нора преобразилась так радикально, словно кто-то вываляли её в концентрированной праздничной мишуре и окунул в котел с жидким Рождеством. Мама явно решила компенсировать все тревоги года безудержным украшательством. Стоило мне только приоткрыть дверь комнаты, как на меня буквально набрасывалась, душила в объятиях атмосфера праздника. От неё невозможно было скрыться, особенно мне — слизеринке, чья душа, воспитанная в прохладных каменных подземельях и окруженная изумрудным бархатом, требовала больше сдержанности и тишины. Но здесь царило буйство красок Гриффиндора. Перила лестницы, скрипучие и родные, исчезли под густыми, колючими гирляндами из живой ели. В их ветвях, словно рой светлячков, копошились крошечные живые феи, излучающие золотистое сияние. Эти маленькие создания были не в духе: они недовольно пищали и норовили ущипнуть любого, кто неосторожно касался их крыльев, проходя мимо. Потолок первого этажа превратился в заколдованное небо: с него свисали сотни магических снежинок. Они падали, кружились, но никогда не достигали пола и не таяли, создавая парадоксальную иллюзию снегопада внутри жарко натопленного дома. В гостиной, ставшей эпицентром хаоса, с трудом помещалась ёлка. Это было не дерево, а настоящий зеленый монумент. Она была настолько громадной, что её макушка упиралась в потолочные балки, заставляя их жалобно прогибаться. Вместо традиционной звезды верхушку венчал позолоченный садовый гном в балетной пачке и с картонными крыльями ангела — безумная, но по-своему гениальная инсталляция Фреда и Джорджа, которую мама, устав бороться, решила оставить. Ветви ели ломились под тяжестью истории семьи Уизли: здесь висели и потертые стеклянные шары, помнящие ещё бабушку, и новые, раздражающе жизнерадостные поющие игрушки, которые каждый час заводили визгливые колядки. Среди ветвей поблескивала фольга бесчисленных шоколадных конфет и орехов, которые исчезали быстрее, чем кто-либо успевал заметить. Но самым главным был запах. Ароматы в доме стояли такие густые и плотные, что их, казалось, можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Острый, смолистый запах хвои переплетался с тяжелым ароматом горячего воска от сотен левитирующих свечей. А с кухни волнами накатывало обещание грандиозного пира: запах запеченного до хрустящей корочки гуся, кисло-сладкая нота клюквенного соуса, пряность имбирного печенья и густой, дурманящий дух фирменного маминого пудинга с коньяком. Это был запах абсолютного, всепоглощающего уюта. Запах дома, который я любила до боли в груди, несмотря на то, что часто чувствовала себя здесь инородным телом, странной деталью пазла. Зелёная змея, свернувшаяся клубком в шумном, тесном, но таком тёплом гнезде львов. Снизу, пробиваясь сквозь перекрытия старого дома, раздался громоподобный, лающий хохот Сириуса Блэка. Этот звук был настолько живым и заразительным, что он перекрыл даже хриплые рулады радиоприемника, заставляя вибрировать сам воздух в моей комнате. — …я ему так и сказал, Сохатик! — гремел его голос, полный ностальгического восторга. — Твой отец был редкостным шутом, когда дело касалось Эванс! Просто невыносимым павлином, клянусь Мерлином! Я невольно улыбнулась уголком губ, слушая эти отголоски прошлого. В это Рождество Нора приютила под своей крышей невероятно пёструю, почти сюрреалистичную компанию. Казалось, стены дома раздулись, чтобы вместить всех, кто искал тепла. Всё семейство Уизли было в сборе, даже Перси, этот напыщенный бюрократ, соизволил прислать сухую, официальную открытку, которую мама, тем не менее, с благоговением поставила на каминную полку. Билл, как всегда, привел с собой Флёр — свой неизменный, сияющий неземной красотой «плюс один», чье присутствие заставляло женскую половину дома скрипеть зубами. Гермиона тоже была здесь, мечась между попытками помочь маме нарезать салаты и отчаянным желанием не поссориться с Фредом. Наблюдать за ними было моим маленьким, извращенным развлечением: никто, абсолютно никто в этом доме, кроме меня, до сих пор не догадывался об их отношениях. Их тайные взгляды, случайные касания рук при передаче тарелок — всё это было открытой книгой для меня, и хранение этого секрета давало странное чувство власти. И, конечно же, Гарри. Поттер не просто приехал сам; он притащил с собой своего крестного, Блэка, и Люпина. Видимо, Мальчик-Который-Выжил решил, что позволить двум одиноким мужчинам гнить в мрачном, пропитанном темной магией склепе на площади Гриммо в такой светлый праздник — это преступление против человечества, караемое законом совести. Шум внизу был привычным, успокаивающим фоном моей жизни, звуковым коконом, в котором я выросла. Звон хрустальных бокалов, сухой треск поленьев в камине, бесконечные, перебивающие друг друга споры близнецов, громкие наставления мамы, пытающейся перекричать хаос, мягкий, рассудительный голос Люпина и искренний, свободный смех Гарри. Я почти задремала, убаюканная теплом, идущим от батареи, и сытостью, предвкушая, как сейчас спущусь к ужину. Я уже мысленно репетировала свою роль: надеть привычную маску саркастичной, немного отстраненной, но всё же любящей сестры-слизеринки, отпустить пару колкостей в адрес Гарри и наслаждаться едой. И вдруг всё оборвалось. Сначала стих смех Сириуса. Он не затих постепенно, сходя на нет, как это бывает в конце шутки. Нет, он оборвался внезапно, словно его отрезали острым лезвием гильотины. За ним мгновенно, как по команде, замолчали близнецы. Весёлая музыка по радио продолжала играть ещё пару секунд, звуча кощунственно громко, но затем кто-то резким, нервным движением убавил громкость почти до нуля, оставив лишь едва слышное шипение статики. Тишина, наступившая внизу, была страшной. Это была не умиротворенная пауза перед тостом, а тяжелая, давящая, звенящая от электрического напряжения пустота. Такой мертвой тишины в Норе не бывает никогда, если только не случилось что-то по-настоящему ужасное, непоправимое. Я мгновенно напряглась, вцепившись побелевшими пальцами в деревянный край подоконника так сильно, что, казалось, щепки вопьются в кожу. Сердце пропустило удар, споткнулось, а затем забилось где-то в горле, мешая дышать. Моя интуиция, отточенная годами выживания в змеином гнезде подземелий Хогвартса, взвыла сиреной, вопя об опасности. Атмосфера в доме сгустилась до предела, воздух стал вязким. — Ракель Уизли! Голос мамы прозвучал не просто громко. Это был тот особый тон Молли Уизли, от которого обычно дрожали оконные стекла, а старый упырь на чердаке в панике забивался в самый дальний, пыльный угол, прикрываясь трубами. Но сейчас в её голосе звенело нечто иное. В нём кипела ярость, горячая и неудержимая, смешанная с чем-то похожим на глубокое, болезненное отчаяние и страх. — Немедленно спускайся! — приказ хлестнул, как удар бича. Меня обдало ледяным холодом, словно кто-то вылил мне за шиворот ведро воды из Чёрного озера. Ноги моментально стали ватными, но я усилием воли заставила себя встать с кровати. Мозг лихорадочно перебирал варианты. Что я могла натворить? Неужели они нашли мои тайные запасы ингредиентов для запрещенных зелий под половицей? Или кто-то из близнецов вломился в мою комнату и порылся в сумке, найдя переписку, которую им не следовало видеть? Или, может быть, дело в чем-то худшем? Нет, тон был слишком серьёзным, слишком трагичным для обычных бытовых разборок или школьных проступков. Я вышла из комнаты, чувствуя себя преступником, идущим на эшафот. Я медленно пошла по лестнице, стараясь ступать бесшумно, но старое дерево было против меня. Каждая ступенька предательски скрипела, громко и противно, словно сообщая всем внизу о каждом моем шаге, отсчитывая секунды до приговора. Спускаясь, я постепенно начала видеть макушки собравшихся в гостиной. Они все стояли или сидели вокруг большого обеденного стола, который уже был накрыт праздничной скатертью, но еды на нём еще не было. Все лица были обращены в сторону лестницы, и в их глазах застыло одно и то же выражение — смесь ужаса, осуждения и тревожного ожидания. Когда я переступила порог гостиной, мир словно сузился до размеров этой комнаты, душной от запаха подгоревшего пирога и тяжелого, липкого напряжения. На меня устремились десятки глаз. И ни в одних — ни в единых! — я не увидела той теплоты, ради которой спешила домой на каникулы. Гарри, обычно приветливый, нервно теребил край своей мантии, уткнувшись взглядом в пол, словно узор на ковре вдруг стал самой интересной вещью на свете. Джинни сидела, мрачно поджав губы, и с остервенением ковыряла вилкой пустую тарелку, её рыжие волосы скрывали лицо. Гермиона прижала ладонь ко рту, её карие глаза были расширены в немом ужасе, а Флёр просто застыла с открытым ртом, переводя взгляд с меня на родителей. Сириус и Люпин стояли у стены, выглядя озадаченными и мрачными, словно случайно зашли на казнь вместо праздничного ужина. Фред и Джордж, обычно душа компании, сейчас скрестили руки на груди, и их лица были пугающе серьёзными, лишенными даже тени улыбки. Папа протирал очки краем свитера, выглядя совершенно раздавленным, ссутулившимся, будто на его плечи положили тяжелый камень. А мама… Мама была красной, как знамя Гриффиндора, или даже темнее — багровой от прилившей к лицу ярости. Её руки, упертые в бока, мелко дрожали, выдавая бурю, готовую вот-вот разразиться. Атмосфера была такой густой, что казалось, воздух наэлектризован. Даже феи в рождественских гирляндах, казалось, почувствовали угрозу и перестали светиться, попрятавшись в иголки ели. Билл, стоявший у камина, шагнул вперед. Его лицо, обычно открытое и доброе, отмеченное шрамами, которые я всегда считала героическими, сейчас было искажено гримасой отвращения и неконтролируемого гнева. В руке, сжатой в кулак так, что побелели костяшки, он держал свежий выпуск «Ежедневного пророка». — Что это?! — процедил брат, и его голос сочился ядом, от которого, казалось, вяли цветы на подоконнике. — Ты можешь объяснить мне, что это такое, Ракель? Он швырнул газету в мою сторону с такой силой, словно это было проклятие. Она пролетела через стол, сбив хрустальную вазочку с остролистом — та с жалобным звоном разбилась об пол, — и упала к моим ногам, развернувшись на первой полосе. Я чувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя меня ледяной. Медленно, словно во сне, где тело не слушается команд, я наклонилась и подцепила страницу дрожащими пальцами. Заголовок кричал огромными черными буквами, которые, казалось, пульсировали злобой и насмешкой: «ТАЙНЫЕ ОТНОШЕНИЯ! СКАНДАЛ СЕМЕЙСТВ! ДОЧЬ УИЗЛИ: ПРЕДАТЕЛЬНИЦА КРОВИ ИЛИ НОВАЯ НАДЕЖДА ЧИСТОКРОВНЫХ?» Ниже, шрифтом поменьше, но всё ещё пугающе читаемым, шёл текст, каждое слово которого было как удар хлыстом: «Накануне Рождества стало известно, что мисс Ракель Уизли, дочь уважаемого сотрудника Министерства, уже несколько лет состоит в нетипичных, скандальных отношениях с наследниками темнейших фамилий — Теодором Ноттом и Драко Малфоем. По данным из надежного источника, эта порочная связь длится со времен Турнира Трёх Волшебников…» Но самым страшным был не текст. Самым страшным было огромное, движущееся цветное колдофото во всю полосу. Снято было явно исподтишка, через заснеженную витрину какого-то кафе в Хогсмиде, где мы, наивные глупцы, думали, что нас никто не видит. На снимке мы были счастливы. По-настоящему, запретно, ослепительно счастливы. Я сидела посередине, запрокинув голову в приступе смеха, с раскрасневшимися щеками. Теодор, обычно сдержанный, холодный и аристократичный Нотт, смотрел на меня с нежностью, граничащей с обожанием, собственнически положив руку мне на талию, прижимая к себе, защищая от всего мира. А Драко… Малфой, враг моей семьи номер один, склонился ко мне и целовал в щёку, его бледные длинные пальцы переплелись с моими на столешнице. Изображение было живым и мучительно интимным. «Я» на фото смеялась, Тео что-то шептал мне на ухо, вызывая новую волну улыбок, а Драко, оторвавшись от моей щеки, ухмылялся той самой своей мягкой, чуть дерзкой ухмылкой, которая предназначалась только для меня, а не для публики. Это была картина любви. Но здесь, в гостиной Норы, она выглядела как признание в государственной измене. Я медленно подняла глаза от газеты. В комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине. Мама набрала воздух в грудь, её грудная клетка расширилась, и я поняла: сейчас грянет гром, по сравнению с которым вопилка на втором курсе покажется нежным материнским шепотом. Мой мир, который я так тщательно разделяла на «семью» и «личную жизнь», рухнул прямо на потертый рождественский ковер. — Как ты посмела?! — рявкнул Билл. Он преодолел разделявшее нас расстояние в два широких шага, и воздух вокруг него, казалось, загустел от магии и ярости. Брат навис надо мной, огромный, широкоплечий, с перекошенным от гнева лицом. Он больше не был тем крутым старшим братом, к которому я бежала за советом. Сейчас передо мной стоял Разрушитель Проклятий, привыкший иметь дело со смертельными опасностями. — «Несколько лет»… — повторил он шепотом, который был страшнее крика, а затем сорвался на громогласный рык: — Несколько лет?! Давно ты водишь нас за нос, сестричка?! Пока мы рискуем шкурами, пока мы ночуем в засадах и боремся с их отцами, ты развлекаешься с ними в постели?! — Я не спала с ними! — выкрикнула я, чувствуя, как лицо заливает краска стыда и негодования. Мой голос прозвучал жалко, по-детски тонко на фоне его баса. — Ракель, они наши враги! — гаркнула мать, и её голос сорвался на пронзительный, истерический визг, от которого зазвенела посуда в серванте. Она шагнула ко мне, сжимая руки в кулаки так, что побелели костяшки. — Ты не можешь с ними встречаться! Это противоестественно! Это грязь! Это предательство всего, чему мы тебя учили с пелёнок! Ты позоришь фамилию Уизли, якшаясь с этим змеиным гнездом! — Ещё и сразу с двумя! Мерлин всемогущий… — прошипел папа. Я перевела взгляд на него и отшатнулась. В его глазах не было привычной мягкости или рассеянности. В них плескалась такая бездонная боль, смешанная с отвращением, что мне захотелось провалиться сквозь пол, умереть прямо на месте, лишь бы не видеть этого взгляда. Он смотрел на меня так, будто видел впервые — будто я была каким-то монстром, принявшим облик его дочери. — Тебе напомнить, что произошло на втором курсе, Ракель? — тихо, с пугающей четкостью спросил он. — Отец твоего «парня», Люциус Малфой, подсунул дневник Джинни! Он едва не убил твою сестру, высосал из неё почти всю жизнь! А Теодор Нотт? Ты забыла? Артур Уизли сделал шаг вперед, его лицо подергивалось нервным тиком. — Нотт-старший пытал тебя в Министерстве меньше года назад! — закричал отец, сорвавшись. — Ты была в коме полтора месяца! Мы дежурили у твоей койки в Мунго, не зная, очнешься ли ты, на тебе не было живого места от Круциатуса! А ты… ты теперь обнимаешься с их отродьями?! Целуешь руки тем, чьи отцы едва не отправили тебя на тот свет?! Слова отца ударили под дых сильнее любого заклятия. Картинки всплыли в памяти: боль, издевательсва и холодный смех Нотта-старшего, постоянные кошмары и нежелание жить. Желудок скрутило спазмом тошноты. — Чем ты только думала?! — продолжал орать Билл, брызгая слюной от бешенства. Он снова наступал на меня, загоняя в угол. — Ты хоть понимаешь, какую опасность ты принесла в этот дом? Ты обжимаешься с будущими Пожирателями Смерти! Ты вместе с врагом! Его глаза расширились, озаренные страшной догадкой. Он схватил меня за запястье. — А может, ты уже и Метку приняла, а, сестрёнка?! Чтобы быть поближе к своим дружкам? Покажи руку! — Отпусти! — взвизгнула я, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. Он грубо задрал рукав моего свитера, открывая чистую кожу предплечья. Увидев, что Метки нет, он с отвращением отшвырнул мою руку, словно она была заразна. На меня посыпался со всех сторон шквал ругательств, обвинений и унижений. Слова жалили, как разъяренные шершни, впиваясь в самое сердце. «Предательница», «лгунья», «шпионка», «позор семьи». Комната вращалась. Лица родных превратились в маски ненависти. Мне захотелось закрыть уши руками, сжаться в комок, спрятаться под стол, уменьшиться до размеров пылинки, чтобы исчезнуть из этого кошмара. Сердце грохотало в груди, отдаваясь пульсирующей болью в висках, заглушая даже их крики. — Какого чёрта ты молчишь?! — Билл снова грубо схватил меня, на этот раз за оба плеча, и встряхнул так сильно, что голова мотнулась, а зубы клацнули, прикусив язык. Я ощутила вкус крови. Я едва устояла на ногах, чувствуя, как его пальцы больно, до синяков впиваются в кожу через ткань свитера. Этот физический жест — грубый, насильственный, — и эта острая боль внезапно отрезвили меня. Слёзы высохли. Страх сгорел в одно мгновение, оставив после себя лишь пепелище, на котором поднялась холодная, злая решимость. Я — не просто дочь Уизли. Я — слизеринка. И я не позволю обращаться с собой как с преступницей. Я резко, всем телом дернулась, сбрасывая руки брата. — А что мне сказать? — я упрямо вскинула подбородок, глядя прямо в разъяренные глаза Билла. Мой голос дрожал от напряжения, но звучал громко и отчетливо, перекрывая гул в комнате. — Что я люблю их? Что дети не отвечают за грехи отцов? Что Драко и Тео — единственные люди, которые принимают меня такой, какая я есть, а не требуют быть «правильной, удобной Уизли»?! Я обвела взглядом комнату, встречаясь глазами с каждым из них. — Именно такую реакцию я и боялась! Посмотрите на себя! Вы готовы растерзать меня, свою плоть и кровь, только за то, что я счастлива не с теми людьми, которых вы одобрили! — Счастлива?! — взвизгнула мама, и её лицо перекосило от омерзения, превращая знакомые черты в гримасу фурии. — Ты называешь это счастьем?! Быть подстилкой для двоих чистокровных ублюдков?! В комнате повисла звенящая тишина. — Не такой я тебя растила! — продолжала кричать она, не замечая, как я побледнела. — Говорила я Артуру, что Слизерин до хорошего не доведет! Змея пригрелась на груди! Ты продала нас, продала свою семью за дорогие подарки и аристократические приемы! Решила поиграть в леди? Слово «подстилка» всё ещё висело в воздухе, грязное, липкое и ядовитое. Из уст собственной матери оно звучало не как оскорбление, а как окончательный приговор. Как плевок в душу. — Молли, ты не… это перебор… — начал было Сириус. Он шагнул вперед, подняв руки в примирительном жесте. В его голосе звучала тревога и отчаянная попытка остановить это безумие, пока не стало слишком поздно. Но мама резко развернулась к нему. Её глаза метали молнии, грудь тяжело вздымалась. Волшебная палочка, которую она всё ещё сжимала в руке (забыв, что пять минут назад собиралась зажигать ею праздничные свечи), резко дернулась и опасно нацелилась прямо в грудь Блэка. — НЕ СМЕЙ! — гаркнула мама так страшно, что даже Билл отступил на шаг. Её лицо пошло багровыми пятнами гнева. — Не смей вмешиваться, Сириус! Это не твоё дело! Это дело моей семьи, моего воспитания и моего позора! Она ткнула палочкой в воздух, высекая искры. — У тебя нет детей, Блэк! Ты не понимаешь, каково это — носить ребёнка под сердцем, растить его, а потом видеть, как твоя плоть и кровь валяется в грязи с убийцами! Ты сам позор своего рода, так не учи меня разбираться с моим! Сириус отшатнулся, словно получил физическую пощечину. Он побледнел, и в его серых глазах на мгновение вспыхнул опасный, холодный огонь старого аристократического гнева — того, что делал Блэков страшными врагами. Он с трудом подавил желание выхватить свою палочку. Люпин мягко, но настойчиво положил руку ему на плечо, сжимая его и удерживая от ответной, возможно, непоправимой реплики. Римус молчал, но сам смотрел на меня с нечитаемым выражением глубокого, горького разочарования. В комнате стало так тихо, что слышно было тяжелое, сиплое дыхание отца, пытающегося справиться с сердцем, и треск поленьев в камине, который теперь казался не уютным рождественским огнем, а зловещим погребальным костром нашей семьи. Билл снова вцепился в меня, на этот раз его хватка была слабее, но сам факт этого настойчивого прикосновения заставил что-то с треском оборваться у меня в груди. Это было унизительно. Словно я была непослушным животным, которое нужно силой вернуть в стойло. Я резко дёрнула плечами, сбрасывая его руки с такой яростной силой, что он не удержал равновесия и отступил на шаг. В его голубых глазах мелькнуло искреннее изумление: он моргнул, глядя на меня так, будто впервые видел. Билл не ожидал, что его «маленькая сестренка», которую он привык защищать и поучать, способна на такой жёсткий физический отпор. — Не прикасайся ко мне, — прошипела я. Голос дрожал, но не от страха, а от переполнявшей меня ледяной, клокочущей решимости. Дрожь в коленях утихла, сменившись странным спокойствием человека, которому больше нечего терять. Слёзы, которые ещё секунду назад жгли веки и готовы были брызнуть горьким потоком, мгновенно высохли, испарившись в испепеляющем жаре моей собственной ярости. — И не смей называть меня подстилкой, мама. Я перевела взгляд на неё. Молли Уизли, чей образ всегда ассоциировался у меня с запахом свежей выпечки и безусловным теплом, сейчас казалась чужой. — Ты, женщина, которая с пелёнок учила нас любви, состраданию и прощению… Ты сейчас стоишь здесь и поливаешь грязью собственную дочь? И из-за чего? Из-за грязной статейки в жёлтой газетенке? — Я горько усмехнулась, чувствуя вкус желчи на языке. — Жаль, что здесь нет Риты Скитер. О, она бы оценила этот спектакль! Она бы захлебнулась от восторга! Вы верите этой лживой журналистке, женщине, которая зарабатывает на сплетнях, больше, чем мне? Больше, чем своей плоти и крови?! — Не смей упоминать любовь в одном предложении с этими именами! — рев отца заставил стены Норы содрогнуться. Я вздрогнула. Артур Уизли, мой мягкий, немного чудаковатый папа, который часами мог с восторгом обсуждать маггловские розетки и никогда не повышал голоса даже на садовых гномов, сейчас выглядел пугающе. Его лицо пошло красными пятнами, очки сползли на самый кончик носа, открывая глаза, в которых не было привычной доброты — только невыносимая боль, смешанная с глубоким отвращением. — Малфой! Нотт! Ракель, очнись! — он почти плевался этими именами, словно они были ядом. — Это змееныши! Их с пелёнок учат ненавидеть нас! Ненавидеть всё, за что мы боремся, всё, во что мы верим! Они впитывают яд с молоком матери! — Они — не их отцы! — закричала я в ответ, чувствуя, как связки натягиваются до предела, срывая голос в хрип. Мой крик эхом отразился от низких, давящих потолков кухни, заметался между кастрюлями и старыми балками. Гарри, сидевший в углу, вжался в потертое кресло, словно хотел стать невидимым. — Драко не выбирал свою семью, так же как и я не выбирала вас! Никто из нас не просил рождаться там, где мы родились! Я сделала шаг вперед, обводя их всех безумным взглядом. — Но в отличие от вас, «светлых» и «правильных», они принимают меня такой, какая я есть! Им плевать, что у меня зачастую нет ни галлеона в кармане! Им плевать, что мой отец одержим магглами и работает в Отделе незаконного использования изобретений! Они видят меня, Ракель, а не фамилию Уизли и клеймо Предателей крови! — Им плевать? — ядовитый, тягучий голос Фреда разрезал повисшую паузу. Он стоял, небрежно прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди. Его лицо, обычно озаренное озорной, солнечной улыбкой, сейчас превратилось в каменную маску презрения. В его глазах не было ни капли тепла. — О, сестрёнка, ты такая наивная дура, что мне тебя даже жаль, — выплюнул он. — Они просто играют с тобой. Ты для них — экзотическая зверушка. Забавная диковинка. «Предательница крови», которую можно потаскать за собой на поводке, просто чтобы позлить папочку Люциуса. Бунт против родителей — вот кто ты для них. — Ты для них трофей! — тут же подхватил Джордж. Их знаменитая синхронность, которая всегда казалась мне забавной и милой, сейчас била наотмашь, как двойной удар хлыста. — Спорим, они уже смеются над тобой в своих огромных, холодных поместьях? Сидят у камина с бокалом дорогого вина и обсуждают, как легко доступна дочка Уизли? Как дёшево она им досталась? За пару красивых слов и блестящую побрякушку? — Заткнитесь! — взвизгнула я, закрывая уши руками. К горлу подступила горячая, кислая волна тошноты. Родные стены, увешанные вязаными салфетками и волшебными часами, вдруг начали давить на меня, превращая уютную гостиную в тесную тюремную камеру. Воздуха не хватало. — Вы ничего не знаете! Вы ничего о них не знаете! Вы видите только Чёрные Метки их отцов, но вы слепы! Вы смотрите, но не видите людей! — Мы знаем достаточно! — перебил Билл. Его голос загремел, легко перекрывая мои жалкие попытки оправдаться. Он снова навис надо мной, огромный и грозный. — Мы знаем, что идет война, Ракель! Война! — он рубил воздух ладонью. — Это не школьные интрижки! Люди погибают! Каждый день кто-то исчезает! И ты… ты связалась с врагом! Ты не просто опозорила нас морально перед соседями, ты поставила нас всех под удар! Ты думаешь, Люциус Малфой не воспользуется этим? Ты думаешь, он, опытный Пожиратель Смерти, не выпотрошит твой разум легилименцией при первой же встрече? Он узнает всё! Где штаб, кто в Ордене, где скрывается Гарри! Ты — ходячая уязвимость! Ты предательница не просто крови, ты предательница своей семьи, Ордена… и Гарри! Я задохнулась, словно меня ударили под дых. Несправедливость этих слов обожгла внутренности. Мой взгляд метнулся к Поттеру. К парню, которого я считала своим братом. Он сидел, низко опустив голову, и с неестественным интересом изучал носки своих ботинок. Его плечи напряглись, костяшки пальцев побелели, но он молчал. Он не поднял глаз. Не сказал ни слова в мою защиту. Никто не заступился. Я стояла одна посреди комнаты, окруженная своей семьей, и чувствовала себя так, словно меня уже приговорили к казни. — Да, я слизеринка! — слова вырвались из меня вместе со сгустками ядовитой слюны. Я буквально выплюнула их Биллу в лицо, потеряв всякий контроль. — И я горжусь этим! Я сделала шаг вперёд, вторгаясь в его личное пространство, наступая с такой бешеной энергетикой, что даже он, взрослый мужчина и разрушитель проклятий, инстинктивно отшатнулся. Моя злость была осязаемой, плотной, она вибрировала в воздухе, заставляя магию вокруг искрить. — Я всегда была для вас «другой»! Уродом в семье! — мой голос сорвался на визг, от которого зазвенела посуда в шкафах. — Всегда недостаточно хорошей, недостаточно «гриффиндорской», недостаточно храброй по вашим узколобым меркам! Конечно, вам проще поверить, что я шлюха, которая раздвигает ноги перед врагом! Проще назвать меня предательницей и шпионкой, чем допустить, мать вашу, хоть одну мысль, что кто-то из этого проклятого «змеиного гнезда» способен любить меня! Не за фамилию, не за кровь, а просто меня! Вы все лицемеры! Вы кричите о равенстве, но судите людей исключительно по цвету галстука! Мама издала сдавленный, булькающий звук, похожий на умирающее рыдание. Её лицо посерело, рука судорожно сжала ткань платья в области сердца, словно оно вот-вот готово было остановиться. Ноги её подкосились, и она тяжело осела на стул, который жалобно скрипнул под её весом. Тишину разорвал грохот. Джинни вскочила так резко, что её табуретка с деревянным стуком опрокинулась на пол. Лицо младшей сестры пошло красными пятнами, а в карих глазах стояли злые, горячие слезы, готовые пролиться. — Не смей так говорить с мамой! — завопила она, подбегая к Молли и обхватывая её за плечи защитным жестом, словно закрывая от меня — монстра, ворвавшегося в их дом. Она повернула ко мне лицо, искаженное гримасой ярости. — Посмотри, до чего ты её довела! У неё сердце больное, а ты… Ты эгоистка, Ракель! Тебе всегда было плевать на всех, кроме себя! Ты только и знаешь, что жалеть себя, бедную и непонятую! Её палец обвиняюще ткнул в мою сторону. — Ты шляешься с Малфоем! С тем самым ублюдком, который годами отравлял нам жизнь! С тем, кто желал смерти Гарри! С тем, кто называл Гермиону грязнокровкой! — Джинни выкрикнула это слово, и оно повисло в воздухе, тяжелое и грязное, как камень. — Как ты можешь смотреть ей в глаза?! Как?! После всего, что он сделал?! Я дернулась, словно меня ударили хлыстом. Это был удар ниже пояса, жестокий и точный. Весь мой гнев на секунду померк, сменившись липким, ледяным ужасом. Я медленно, с трудом поворачивая шею, перевела взгляд на Гермиону. Грейнджер сидела за столом, бледная как полотно, словно из неё выкачали всю кровь. Её пальцы до белизны костяшек вцепились в рукав свитера Фреда, комкая шерсть, ища хоть какую-то опору. Она не смотрела на меня. Девушка смотрела в пол, кусая губы так сильно, что на них выступила капелька крови. Это молчаливое, страдальческое осуждение, эта поза побитой собаки ранили сильнее, чем любые крики Джинни. Она была моей подругой, мы делили секреты, но сейчас между нами встал призрак этого мерзкого слова — «грязнокровка». И призрак Драко, который когда-то бросил его ей в лицо. — Я… Гермиона… — начала я, но голос предательски дрогнул, срываясь на жалкий шепот. В этой звенящей, осуждающей тишине он прозвучал жалко. — Драко изменился, он не такой, он… он сожалеет… — Я разочарована в тебе, Ракель. Голос мамы прозвучал тихо, но в ней было столько стали, что у меня внутри всё похолодело. Она подняла голову. В её глазах больше не было слёз — только холодная, непробиваемая решимость тюремщика. — Ты перешла все границы. Ты ставишь под угрозу не только свою честь, но и безопасность всей семьи, — отчеканила она, поднимаясь. Теперь она снова была главой семьи, неумолимой Молли Уизли. — В Школу ты не вернешься. Мир вокруг меня пошатнулся. — Ч-что? — выдохнула я. — Мы забираем тебя на домашнее обучение, — слова мамы упали тяжёло, как могильные плиты. В её голосе не было ни капли сомнения, только холодная, безжалостная сталь тюремщика. — Никаких выходов, никаких сов, никаких контактов с внешним миром до конца войны. Ты будешь сидеть дома, под присмотром, пока эта дурь не выветрится из твоей головы. Каждое её слово забивало гвоздь в крышку моего гроба. Гостиная Норы, когда-то казавшаяся уютной, вдруг сжалась до размеров карцера. Стены давили, воздух стал густым и вязким. — Вы не можете! — выдохнула я, задыхаясь от возмущения. Паника ледяными когтями сжала горло, перекрывая кислород. В ушах зашумело. Это был не просто запрет, это был конец. Конец всему, что я строила, конец мне как личности. Конец тайным встречам в Выручай-комнате, конец запаху пергамента и дождя, который всегда исходил от Драко, конец успокаивающему теплу рук Тео. — Я староста! Мне осталось учиться всего три семестра! Как я буду сдавать Ж.А.Б.А.?! Это моё будущее! Вы рушите моё будущее! Я кричала, но чувствовала, что меня не слышат. Для них я была не дочерью с амбициями, а проблемой, которую нужно изолировать. — Надо было раньше думать об этом, когда прыгала в объятия к Пожирателям Смерти! — снова вспыхнула мама. Её лицо налилось тем багровым оттенком гнева, который я видела раньше, когда близнецы взрывали туалет, но сейчас этот гнев был направлен на меня, и он был страшен. — Твоё драгоценное «будущее» не важнее наших жизней! Не важнее Ордена! Внутри меня что-то оборвалось. Словно туго натянутая струна, державшая меня в рамках приличий и уважения, лопнула с оглушительным звоном. Последняя капля сдержанности испарилась, выжженная несправедливостью и их тупой, фанатичной уверенностью в собственной непогрешимости. Они видели мир черно-белым, и я вдруг оказалась в чёрной зоне. — Да пошли вы нахуй со своими жизнями и своей грёбаной войной! — заорала я, срывая голос. Я вложила в этот крик всё: всю боль отверженности, всё отчаяние загнанного зверя, которому перекрыли все пути к отступлению. — Засуньте своё домашнее обучение себе в задницу! Я ненавижу вас! Ненавижу этот покосившийся дом, эту вечную нищету, эти обноски! И тебя, наша святоша-мамочка, которая готова задушить собственных детей, лишь бы остаться «правильной» в глазах Дамблдора! Хлопок. Звук был резким, сухим, как пистолетный выстрел в маленькой комнате. Моя голова мотнулась в сторону с такой силой, что в шее хрустнуло. Щека мгновенно вспыхнула огнем, словно к ней приложили раскаленный утюг. Я застыла, оглушенная не столько физической болью, сколько самим фактом. Жар от ладони матери растекался по лицу, пульсируя в виске в такт бешеному сердцебиению. В кухне повисла мёртвая, ватная тишина. Даже старые часы на стене, казалось, перестали тикать, испугавшись происходящего. Билл замер с приоткрытым ртом, Джинни вжалась в стену. Губа предательски защипала. Я медленно, рефлекторно коснулась её дрожащими пальцами, чувствуя липкую влагу, и посмотрела на свою руку. На подушечках пальцев осталось маленькое, яркое алое пятно. Моя кровь. Я медленно подняла глаза на мать. Она стояла с поднятой рукой, тяжело, хрипло дыша. Гнев на её лице начал трескаться, уступая место ужасу. В её глазах плескался страх от осознания того, что она только что сделала, что переступила черту, за которой возврата нет. Но мне уже было всё равно. Внутри разлилась ледяная пустота. Больше не было ни страха, ни желания оправдываться. Только холодная решимость. — Идите вы все к чёрту, — обессиленно, почти шёпотом произнесла я, делая шаг назад и качнув головой, словно стряхивая наваждение. Рука сама скользнула в карман брюк, пальцы сомкнулись на рукояти волшебной палочки. Я сжала её до белизны в костяшках — единственное, что сейчас отделяло меня от их воли. — Если я вам так омерзительна, то я уйду, — слова срывались с губ не как угроза, а как констатация факта. Мой голос, ещё секунду назад дрожавший от истерики, вдруг окреп, кристаллизовался, став твёрдым и холодным, как надгробный камень. Внутри что-то выгорело дотла, оставив лишь звенящую пустоту. Я смотрела на них — на маму, чья рука всё еще подрагивала, на отца, застывшего в немом шоке, на испуганных братьев и сестру. Но я больше не видела их лиц. Родные черты расплылись, исказились, превратившись в безликие маски врагов. В маски тех, кто хотел посадить меня в клетку. — Считайте, что на одну дочь у вас стало меньше, — я выплюнула это с ядовитым спокойствием, чувствуя, как обрывается последняя нить, связывающая меня с этим домом. — Ракель Уизли умерла для вас в эту ночь Рождества. Повисла гробовая тишина, в которой слышалось лишь тяжелое дыхание матери. — Ракель, подожди! — голос Сириуса разрезал густой воздух кухни, словно удар хлыста. Он дёрнулся ко мне, опрокинув стул. Блэк был единственным в этой комнате, чьи глаза не выражали осуждения или гнева. В них плескался чистый, неразбавленный ужас узнавания. Он смотрел на меня, но видел себя — шестнадцатилетнего подростка, стоящего на пороге дома на площади Гриммо, готового шагнуть в неизвестность прочь от безумия собственной матери. Блэк видел этот сценарий. Он прожил его много лет назад, и шрамы от того побега всё еще ныли в его душе. — Не делай этого, — хрипло просил он, протягивая руку, словно пытаясь удержать падающего в пропасть. — Ты не представляешь, что это значит… Назад дороги не будет… Но я не стала слушать. Его слова, полные боли и предостережения, разбивались о ледяную стену моего решения. Кинув последний взгляд на застывшие фигуры — словно на восковые копии людей, которые ещё минуту назад были моей семьей, моей опорой, моим миром — я почувствовала лишь горечь. Едкую, как желчь. Я резко развернулась на пятках, так, что волосы хлестнули по лицу. Рванула к выходу, не оглядываясь. Прыжок через порог кухни, коридор, дверь… Я вылетела в холодную, снежную ночь, едва не поскользнувшись на обледенелых ступенях. Морозный воздух ударил в лицо, обжигая легкие при каждом вдохе, но эта боль была спасительной. Она была лучше, чем удушливый запах стряпни и лицемерия, оставшийся внутри. Снег мгновенно набился в домашние туфли, ветер пробирал до костей сквозь тонкую ткань, но адреналин кипел в крови, заглушая физические ощущения. На бегу мои пальцы, немеющие от холода, лихорадочно шарили под свитером. Где он? Где?! Паника на секунду сдавила горло, но тут подушечки пальцев наткнулись на прохладный металл. Медальон. Подарок Тео. Мой спасательный круг. «Если станет невыносимо, просто сожми его и назови пароль», — бархатный, глубокий голос Нотта зазвучал в моей голове так явно, будто он бежал рядом. Это воспоминание придало мне сил. Я бежала по глубоким сугробам, проваливаясь по щиколотку, не чувствуя холода, словно тело превратилось в механизм, настроенный на одну задачу — выжить. Позади, сквозь вой ветра, донесся грохот открываемой двери и отчаянные крики, от которых сердце пропустило удар. — Ракель! Вернись! — Стой, дура! Голоса отца и Билла. Они гнались за мной. Я сжала серебряный диск в кулаке с такой силой, что острые грани узора впились в ладонь до крови, смешиваясь с болью от пощечины. Порт-ключ. Дом у моря. Крепость Ноттов. Мой единственный шанс. Я подняла голову к черному, равнодушному небу, усыпанному колючими звездами, и, вкладывая в это слово всё свое отчаяние и всю надежду, выкрикнула: — Карамель! Это дурацкое, сладкое слово прозвучало абсурдно в трагизме момента, но магия сработала мгновенно. Мир дёрнулся. Знакомое, тошнотворное ощущение рывка где-то за пупком скрутило внутренности, будто невидимый крюк подцепил меня и потащил вверх. Земля ушла из-под ног. Гравитация исчезла. Пространство вокруг начало скручиваться в безумную спираль, размывая очертания Норы, превращая заснеженный сад в цветные полосы. Время замедлилось на долю секунды. Последнее, что я увидела перед тем, как меня окончательно затянуло в цветной вихрь перемещения — это выбегающая на крыльцо семья. Мама, выскочившая в одном лёгком платье, простирающая руки в пустоту, словно пытаясь поймать призрак. Отец, бегущий следом и спотыкающийся в снегу. Искаженное гримасой боли лицо Сириуса, застывшего в дверях. Их рты были открыты в безмолвном крике, но звук уже не долетал до меня. Меня вырвало из их реальности. Я летела прочь. Сквозь пространство и время. К Тео. К Драко. Туда, где не нужно притворяться. Туда, где меня не осудят за выбор. Туда, где меня любят не за «правильность», а вопреки всему. Туда, где я наконец-то буду свободна. Реальность исказилась, скручиваясь в тугой жгут, прежде чем магический вихрь, словно пережевав, выплюнул меня с безжалостной, дробящей кости силой. Пространство, еще секунду назад бывшее зыбким и нематериальным, затвердело в одно мгновение. Земля ударила снизу — подло, жёстко, выбивая из легких не просто воздух, а саму волю к жизни. Колени с тошнотворным хрустом врезались во влажный, промерзший песок. Удар был такой силы, что боль прошила ноги раскаленными иглами от чашечек до самых бедер. Я почувствовала, как моё тело под собственной тяжестью проваливается в зыбкую, мокрую субстанцию, но инерция была неумолима. Она швырнула меня вперед, заставляя распластаться. Я инстинктивно выставила руки, пытаясь смягчить падение, и ладони проехались по абразивной поверхности берега, сдирая нежную кожу о россыпь битых ракушек и острую гальку. Кровь мгновенно смешалась с грязью. В нос ударил резкий, концентрированный запах: смесь йодистой морской воды, соли и сладковатого гниения выброшенных на берег водорослей. Этот аромат был настолько густым, тяжёлым и настоящим, что голова закружилась. После той стерильной, мёртвой фальши, которой я дышала последние часы в том проклятом месте, этот запах жизни — пусть грязной и холодной — стал последней каплей. Моя выдержка, натянутая до предела, лопнула с оглушительным звоном. Я попыталась сделать вдох, судорожно раскрыв рот, но диафрагму свело спазмом. Вместо живительного кислорода из горла вырвался жалкий, булькающий хрип. А потом плотину прорвало. Я зарыдала, согнувшись пополам, почти касаясь лбом мокрого, ледяного песка, который тут же налип на лицо серой маской. Это были не красивые кинематографичные слёзы облегчения. Это была чистая, неразбавленная агония. Я завопила, широко, до боли в челюстях открывая рот, истязая глотку диким, животным криком. В этот звук я вложила всё: физическую боль, унижение, которое выжгло душу, и тот леденящий, парализующий ужас тотальной отверженности. Голосовые связки горели огнём, словно я глотала битое стекло, но я не могла остановиться. Мне нужно было выпустить этот яд наружу, иначе он разъел бы меня изнутри. — А-а-а-а-а! — крик перешел в сиплый, надрывный визг, срывающейся в удушливый кашель, от которого на губах появился металлический привкус крови. Мир вокруг стремительно сузился до пульсирующей тьмы. Зрение затуманилось, периферия исчезла, оставив лишь серую муть перед глазами. Истерика накрыла меня чёрной, вязкой волной, утаскивая на дно. Сердце в груди колотилось с такой бешеной скоростью, что казалось, ребра сейчас не выдержат и треснут под напором, пропуская этот безумный ритм наружу. Поток чувств сжал горло ледяными, костлявыми пальцами, перекрывая трахею. Воздух… мне катастрофически не хватало воздуха. Лёгкие горели, требуя кислорода, но мышцы отказывались повиноваться. Я хватала ртом солёный, ледяной ветер, судорожно глотая его, как рыба, безжалостно выброшенная на берег, но кислород словно не усваивался, не поступал в кровь. Конечности начали неметь, кончики пальцев закололо тысячами иголок. Я умираю. Я умираю прямо здесь, на этом проклятом, пустом берегу, в грязи и одиночестве. В ушах стоял невыносимый, нарастающий гул — шум собственной крови, несущейся по венам, смешивался с грохотом прибоя, превращаясь в сплошной, давящий рев, от которого хотелось зажать уши и никогда их не открывать. И вдруг, сквозь этот сенсорный хаос, сквозь пелену подступающего безумия, мое сознание выхватило резкий, хлесткий звук, чужеродный для природной симфонии шторма. Хлопок. Звук аппарации, разрезавший воздух, как кнут. Кто-то с размаху упал на колени прямо передо мной, сотрясая землю. Фонтаны песка взметнулись вверх, осыпая меня дождем из мокрой крошки. — Ракель! Голос, полный неподдельного ужаса и ярости, пробился сквозь шум в ушах, словно маяк сквозь туман. Сильные руки жёстко схватили меня за плечи, пальцы впились в плоть даже через одежду. Рывок — и меня оторвали от земли. Я не могла сфокусировать взгляд, всё плыло в слезах и темноте, но я почувствовала живое, мощное тепло, исходящее от чужого тела. Кто-то прижал меня к себе, вдавливая моё мокрое, грязное лицо в твёрдую, широкую грудь, укрытую плотным шерстяным пальто. Ткань была грубой, колючей, но под ней билось сердце — гулко и быстро, в унисон с моим. Я дергалась, пытаясь вырваться, всё ещё находясь в плену животной паники, не понимая, кто это, друг или враг. Но он держал крепко, стальной хваткой, не позволяя мне упасть обратно в бездну. Одной рукой он обхватил меня поперек спины, почти ломая позвоночник в объятиях, а другой зарылся в мои спутанные, липкие от морской воды волосы, с силой прижимая мою голову к своему сердцу. И тут я почувствовала запах. Он ворвался в мои легкие, вытесняя соль, гниль и йод моря. Аромат дорогого, терпкого табака, смешанного с глубокими, тёплыми нотками сандала и едва уловимым мускусом. Этот сложный, благородный запах, такой знакомый, такой родной, стал моим якорем. Единственной константой, уцелевшей в моей разрушенной, сожженной дотла вселенной. Нотт. Осознание пронзило мозг яркой вспышкой. Моё тело, до этого напряженное как струна, мгновенно обмякло в его руках. Силы покинули меня окончательно. Дрожь, которую я пыталась сдержать, стала неконтролируемой, крупной, сотрясающей всё тело; зубы начали выбивать дробь, лязгая друг о друга. Я вцепилась в лацканы его пальто, отчаянно комкая дорогую ткань своими окровавленными, грязными пальцами с обломанными ногтями. Я пачкала его безупречную одежду песком, кровью и своими безудержными слезами, но мне было все равно. — Тео… — всхлипнула я, имя сорвалось с губ болезненным стоном. Я захлебывалась собственным дыханием, чувствуя, как его большая ладонь лихорадочно гладит меня по спине, пытаясь успокоить, пытаясь собрать меня по частям. — Тео, они уничтожили меня… Слова больше не подчинялись разуму. Они рвались из горла бессвязным, грязным потоком, раздирая воспаленную гортань. Я не говорила — я буквально выблевывала из себя эти фразы, словно отраву, которая слишком долго разъедала меня изнутри. Я захлебывалась горячими, солёными слезами вперемешку с вязкой слюной, не заботясь о том, как выгляжу. Меня трясло, зубы стучали, и я, потеряв всякий стыд, пачкала его безупречное, дорогое пальто своей истерикой, своей грязью, своим безумием. — Они… они смотрели, Тео… они просто стояли и смотрели… — Я судорожно вцепилась в лацканы его пальто, сжимая плотную ткань до белизны в костяшках. Я трясла его, вкладывая в это движение последние остатки сил, будто надеялась передать ему эту неконтролируемую дрожь, заставить его почувствовать то же, что чувствовала я. — Как на кусок мяса на прилавке… как на вещь, которую можно взять и выбросить… Я кричала, Тео, клянусь, я кричала так громко, но никто… ни одна живая душа не пришла… Они ненавидели меня… даже мама… она…убила… Мой голос срывался на жалкий, визгливый шёпот, царапающий слух, а затем снова неконтролируемо взлетал до хриплого, звериного крика. Я пыталась объяснить весь тот ужас, что скопился в груди, но язык заплетался, становился ватным, распухшим и неповоротливым во рту. Перед глазами плясали чёрные круги, пульсирующие в такт бешеному стуку крови в висках. Они перекрывали лицо Нотта, превращая его встревоженные, аристократические черты в размытое, пугающее пятно. — Я грязная… Мерлин, какая я грязная… — судорожно всхлипнула я. Я отняла одну руку от его груди и начала исступленно тереть лицо плечом, пытаясь содрать с кожи несуществующую грязь. Но вместо очищения я лишь сильнее размазывала реальную, липкую кровь вперемешку с колючим песком по щеке, сдирая кожу до ссадин. — Я не могу отмыться… Ничем не могу… Оно внутри, Тео… этот могильный холод… они влили его в меня, прямо в вены… Я пустая… они всё выскребли из меня, ничего не осталось… Нотт что-то говорил. Его голос рокотал где-то над самым ухом, но смысл слов ускользал, рассыпаясь на бессмысленные звуки. Я слышала только интонацию — паническую, требовательную, непривычно живую для него. Он тряс меня в ответ, его длинные пальцы больно впивались в мои плечи, оставляя синяки, но эта физическая боль казалась бесконечно далекой, словно происходила с чужим, не моим телом. — Ракель! Смотри на меня! Слышишь? Чёрт возьми, дыши! — рявкнул он, и его приказ хлестнул по сознанию. Я почувствовала, как волна его магии — горячей, покалывающей, словно электрический разряд — окутала меня плотным коконом, отчаянно пытаясь согреть, вдохнуть жизнь. Но тот холод, что поселился во мне, был сильнее любой магии. Он поднимался от онемевших, ледяных ног выше, сковывая живот спазмами, замораживая внутренности в ледяную глыбу. Это был не просто холод пронизывающего ветра, мокрого песка и ночного моря — это был абсолютный холод смерти, который я принесла с собой из того проклятого места. — Там была темнота… такая густая… и смех… — бормотала я, чувствуя, как голова становится невыносимо тяжелой, будто налитой свинцом. Ослабевшая шея больше не держала её. Я безвольно качнулась вперед и ткнулась горячим лбом ему в ключицу, прячась в складках его одежды. — Я хочу умереть, Тео… я молюсь, чтобы это закончилось, прямо сейчас… Почему я не умерла? Почему твой отец не убил меня тогда?.. Зачем они спасли меня?.. Мир начал медленно, но неотвратимо крениться набок. Горизонт поплыл. Звуки прибоя растянулись, исказились и превратились в тягучий, низкочастотный гул, давящий на перепонки. Сердце, еще минуту назад бившееся как обезумевшая птица в тесной клетке рёбер, теперь замедлялось, пропуская удары, словно механизм, у которого кончился завод. Тук… … … тишина… … … тук… Я почувствовала, как ноги подкосились окончательно, превратившись в желе. Если бы Теодор не держал меня своей стальной хваткой, я бы мешком рухнула в эту ледяную жижу под ногами, и, наверное, захлебнулась бы там. — Нет, нет, нет, не смей отключаться! — Его голос теперь доносился словно из-под толщи воды, глухой, булькающий и искаженный расстоянием. — Ракель! Смотри на меня! — Я сломалась… — едва слышно прошелестела я. Губы онемели настолько, что я их почти не чувствовала, слова выходили лишь слабым выдохом. — Прости… я больше не могу… сил нет… Веки налились невыносимой тяжестью. Картинка перед глазами окончательно рассыпалась на крупные серые пиксели, теряя очертания и цвет. Последнее, что я ощутила в реальности, — это как сильные руки рывком подхватывают меня под колени и спину, поднимая в воздух, прочь от холодной земли, к теплу живого тела. И запах сандала — его запах — который медленно растворялся в наступающем, милосердном небытии. Тьма ласково, как старая подруга, обняла меня, укрывая от боли и страха, и я с благодарностью и готовностью шагнула в нее, позволяя сознанию погаснуть.