VI. Тени, что остались после

Это началось внезапно, без предупреждения. Ощущение было таким, словно невидимый, зазубренный крюк впился мне где-то в районе солнечного сплетения и резко дернул вверх, бесцеремонно вырывая из ткани реальности. Желудок подскочил к горлу, внутренности скрутило в тугой узел. Мир вокруг мгновенно потерял очертания, смазался в тошнотворную, вращающуюся с бешеной скоростью цветную карусель, где небо и земля смешались в единое пятно. Свист ветра в ушах превратился в оглушительный вой, перекрывший все остальные звуки и даже собственные мысли, а пространство сжалось до размеров булавочной головки. Секунда растянулась в вечность, а затем гравитация вернулась с удвоенной силой. Земля безжалостно ударила в подошвы ботинок, посылая болезненную вибрацию вверх по коленям и позвоночнику. Мы приземлились. С глухим, влажным хлопком, словно лопнул гигантский мыльный пузырь, мы втроем материализовались перед высокими коваными воротами Хогвартса. Равновесие изменило мне — ноги, всё ещё ватные после перемещения, подогнулись. Я пошатнулась, рискуя рухнуть в сугроб, но чужие сильные пальцы мгновенно сжали мою ладонь, удерживая вертикально и не давая упасть. Стоило магическому вихрю перемещения улечься, рассеиваясь в морозном воздухе, как на нас всей своей тяжестью обрушилась суровая шотландская зима во всем её безжалостном, первобытном великолепии. Это был не просто снегопад — это была стена. Непроницаемая белая пелена застилала взор, стирая границы между небом и землей. Величественный замок, который обычно встречал учеников теплым сиянием, сейчас казался лишь размытым, призрачным силуэтом вдалеке, угрюмой громадой, едва различимой сквозь вьюгу, с редкими, тусклыми пятнами желтого света в бойницах окон. Ветер выл, словно раненый, обезумевший от боли зверь, метаясь между каменными столбами ворот. Он бросал горсти колючего, ледяного снега прямо в лицо, забирался под плотную ткань мантии, мгновенно выстужая всё то тепло, что было накоплено за время отсутствия, и вгрызался в кожу ледяными зубами. Тёмный вечер был насквозь пропитан стужей и тревожным ожиданием; казалось, сама природа ополчилась против нас, предупреждая каждым порывом ветра, что возвращение в эти стены не сулит ничего хорошего. Я с трудом смахнула с ресниц налипшие мокрые хлопья, застилавшие обзор, и крепче перехватила руки своих спутников, боясь потерять контакт в этом хаосе. — У тебя отлично получается настройка порт-ключей, Тео, — произнесла я, повышая голос, чтобы перекричать яростные завывания вьюги. Звук собственных слов показался мне слабым и жалким на фоне бушующей стихии. Я дернула уголком губ в вымученном подобии улыбки, подхватывая обоих парней под локти, словно ища в них физическую и моральную опору, чтобы устоять против этого шторма. — Мягкая посадка, даже не тошнит, — солгала я, сглатывая горький ком в горле. Мы двинулись к замку, с трудом пробиваясь сквозь глубокие сугробы, которые ветер наметал с пугающей скоростью, пытаясь похоронить тропу. Каждый шаг давался с боем, ноги вязли в снежной каше. Но чем ближе мы подходили к дубовым дверям, тем тяжелее становилось не только идти, но и дышать. Моё сердце стучало всё быстрее и тяжелее, отдаваясь гулким, болезненным эхом в висках, заглушая даже шум бури. Я не знала, из-за чего переживаю больше: из-за леденящего холода, пробирающего до костей, или из-за того кошмара, что, вероятно, ждал меня внутри. Мысли лихорадочно метались, рисуя одну картину мрачнее другой. Что ждёт меня завтра в Большом зале? Придется ли мне столкнуться с сотнями взглядов, полных осуждения и липкого, брезгливого презрения? Слышать ядовитые шепотки за спиной, которые смолкают, стоит мне обернуться? Или, что куда хуже, пересечься в узком коридоре с Поттером, Грейнджер или, упаси Мерлин, моей собственной сестрой, Джинни? Мое богатое воображение уже рисовало их лица с пугающей четкостью: холодное разочарование в умных глазах Гермионы, праведный, пылающий гнев за стеклами очков Гарри и жгучую, неприкрытую ненависть на лице Джинни. Хотя, с чего я вообще решила, что кто-то из них захочет подойти к «грязной Уизли»? К Предательницей крови, которая умудрилась осквернить даже свое, по их мнению, и без того «оскверненное» семейство, связавшись с врагами? Они наверняка не захотят приближаться ко мне ближе чем на километр, словно я заразна. Горькая, кривая усмешка исказила мои онемевшие от холода губы. Признаться честно, я была бы даже рада такому исходу. Если бы после всего произошедшего они просто сделали вид, что нас ничего не связывает. Что я для них — пустое место, прозрачный воздух. Они сделали свой выбор, встав на высокий пьедестал моральной чистоты и света, а я сделала свой — прагматичный и, возможно, эгоистичный, выбрав тех, кто был реально рядом, когда мой личный мир рушился на части. К счастью, наши пути больше не пересекаются из-за конфликта интересов, и я отчаянно надеялась, что эта холодная война останется именно такой — холодной, без открытых сражений. Мы наконец преодолели внутренний двор, где ветер, казалось, дул сразу со всех сторон. Драко выступил вперед, наваливаясь плечом на тяжелую, массивную створку парадной двери, сопротивляющуюся напору ветра. — Переживаешь? — его голос прозвучал низко и напряженно, разрезая гул ветра, словно клинок. Он нахмурился, удерживая дверь для нас с Тео, пропуская внутрь, в спасительное, хоть и относительное тепло вестибюля. Как только тяжелые створки с грохотом захлопнулись за нашими спинами, отсекая яростный вой метели, наступила оглушительная, звенящая тишина. Контраст был настолько резким, что заложило уши. Свет факелов, закрепленных в кованых держателях, плясал на древних каменных стенах, отбрасывая длинные, подрагивающие тени. Драко медленно повернулся и внимательно всмотрелся в мое лицо. Его серые глаза, обычно холодные и сдержанные, сейчас потемнели от сдерживаемой, кипящей внутри ярости. Он видел мой страх, и это приводило его в бешенство. — Клянусь, Ракель, — процедил он сквозь зубы, стряхивая снег с плеч резким, нервным движением, словно сбрасывая с себя остатки внешнего мира. — Если кто-то косо на тебя посмотрит или посмеет вякнуть хоть слово из-за этих грязных, лживых статеек Скитер, я прокляну их. Прямо в коридоре. И мне плевать на Дамблдора, на Снейпа и на последствия. — А я сломаю пальцы, — мрачно, совершенно без тени эмоций добавил Нотт, и от этого спокойного тона угроза прозвучала еще страшнее. Теодор взмахнул палочкой, описывая в воздухе сложную, изящную дугу. По телу мгновенно разлилось приятное, обволакивающее тепло — невербальное заклинание моментально высушило промокшие от тающего снега мантии и наложило мощные согревающие чары, проникающие в самую глубь мышц. В замке, несмотря на толстые стены, было неизменно холодно и сыро — вековая стылость камня давала о себе знать, но теперь, окруженная заботой и магией, этот холод казался мне незначительным, далеким и совершенно неважным. Нотт плавным, почти ленивым движением убрал палочку в рукав дорогой мантии. Внешне он казался эталоном аристократического спокойствия — ни один мускул не дрогнул на его бледном лице, но я знала, куда смотреть. В глубине его глаз, обычно напоминающих стоячую воду, сейчас плясало холодное, смертоносное пламя. Это был взгляд хищника, почуявшего кровь. — Неплохо было бы разобраться с Паркинсон, — продолжил он тихим, ледяным тоном. В его голосе не было истерики или ярости, лишь сухая констатация факта, от которой у любого нормального человека по спине побежали бы ледяные мурашки. Это звучало не как угроза, а как неизбежный приговор. — Следует вырвать ей язык за каждое лживое слово, сказанное в твой адрес. Она перешла черту, которую переходить не стоило. При упоминании фамилии «Паркинсон» внутри меня словно что-то звонко щёлкнуло, как затвор взведенного пистолета. Липкий страх, сжимавший горло последние полчаса, и тревожное ожидание рассыпались в прах, уступая место совершенно иному чувству — кристально чистой, холодной злости. Панси. Девушка с лицом мопса и душой гадюки. Та, что за спиной, захлебываясь от зависти, сливала самые грязные подробности моей личной жизни прессе. Я знала, что парни уже «поговорили» со Скитер. Они не вдавались в детали, лишь скупо обронили, что теперь «Ежедневный пророк» играет по нашим правилам, а сама Рита стала удивительно сговорчивой и послушной. Мне не нужно было обладать даром провидения, чтобы понять: за чашкой чая такие вопросы не решаются. Зная Драко и Тео, я могла лишь догадываться, через какой ад они пропустили эту журналистку. Шантаж? Угрозы? Или что-то похуже? Раньше меня бы стошнило от одной мысли о насилии. Но сейчас? Сейчас я поймала себя на том, что мне всё равно. Когда дело касалось моей безопасности, эти двое превращались в безжалостных монстров, готовых разорвать любого. И меня это больше не пугало. Той наивной, добросердечной Ракель Уизли, которая верила в справедливость и всепрощение, больше не существует. Её убила собственная семья — методично и жестоко — в тот самый вечер, когда я, глотая слезы, перешагнула порог Норы, оставляя позади свое детство. В тот день они выжгли во мне всё светлое, оставив лишь пепел, на котором расцвела новая я. — Я разберусь с ней, — мой голос прозвучал неожиданно твёрдо, разрезая тишину холла. Я медленно выпрямилась, расправляя плечи. Легкая, хищная улыбка коснулась моих губ — улыбка, которая совершенно не вязалась с образом той испуганной девочки, что тряслась от холода и страха всего пару минут назад. — Теперь с этой тварью у меня личные счёты, — продолжила я, чувствуя, как в крови закипает мрачный азарт. — Она возомнила себя Мерлином, раз решила сыграть грязно и стала инициатором этой травли. Она хотела войны? Прекрасно. Она её получит. Но я побеседую с ней сама. По-женски. И поверьте, ей этот разговор не понравится куда больше, чем ваши пытки. Я уничтожу её репутацию так же, как она пыталась уничтожить мою. Теодор замер. Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, словно видел впервые. В его глазах мелькнуло искреннее, глубокое восхищение, густо замешанное на нежности. Ему нравилась эта перемена. Ему нравилось видеть, как в моей душе просыпается тьма, откликаясь на его собственную. Игнорируя возможность появления любопытных студентов или патрулирующих преподавателей, Нотт шагнул ближе, сокращая дистанцию до минимума. Он бережно, почти благоговейно перехватил мою ладонь. Его пальцы были горячими, контрастируя с прохладой замка. — Как скажешь, душа моя, — ласково произнес он. Теодор склонился и коснулся губами моего запястья — именно там, где под тонкой, бледной кожей билась жилка, отсчитывая удары моего нового, закаленного сердца. Этот жест был интимнее любого поцелуя в губы — обещание верности и признание моей силы. Мы продолжили свой путь, и каждый шаг отдавался гулким, властным эхом под сводами древнего замка. Это был не просто звук соприкосновения кожи с камнем — это был ритм, похожий на тяжелые удары боевого барабана, возвещающие о начале неизбежной войны. Коридоры Хогвартса, видевшие тысячи студентов, казалось, впервые слышали такую поступь: синхронную, тяжёлую, не терпящую возражений. Мы шли плечом к плечу, единым фронтом. Я была в центре — рыжеволосая аномалия в море изумруда и серебра. Теодор занял позицию справа, его присутствие ощущалось как холодная, острая сталь клинка, готового нанести удар в любую секунду. Драко шёл слева — представитель ледяного аристократизма и высокомерия. Вместе мы были живым воплощением порочного, пугающего, но абсолютно нерушимого альянса. Цокот наших каблуков сливался в единый, гипнотический ритм, создавая пугающую иллюзию надвигающейся лавины, от которой невозможно убежать. Казалось, даже сам воздух вокруг нас стал плотнее, гуще, он был наэлектризован темной магией и нашей общей, кристально холодной решимостью переписать правила игры. Портреты на стенах, в этот поздний час обычно лишь лениво дремлющие в своих золоченых рамах, внезапно оживились. Чопорные дамы в пышных кринолинах поджимали губы, а рыцари в начищенных латах с грохотом перебегали из рамы в раму, чтобы получше рассмотреть это кощунство. Они провожали нас жадными, осуждающими взглядами, в которых читалось многовековое предубеждение. Их шёпот, расползающийся по коридору, напоминал сухой, неприятный шелест мертвых осенних листьев, гонимых ветром по кладбищу. — Позор родов… — шипела старая ведьма в остроконечной шляпе, глядя на Малфоя. — Предательница крови… Грязь на гербе… — вторила ей другая, вперив в меня ненавидящий взгляд. — Спутались с недостойной… Падение дома… Слова, каждое из которых было пропитано ядом чистокровного снобизма. Слова, которые ещё несколько дней назад, будучи брошенными мне в спину, ранили бы в самое сердце, заставили бы сжаться и опустить глаза. Но теперь… Теперь они отскакивали от моей ментальной брони, не оставляя и царапины. Я шла с высоко поднятой головой, чувствуя, как их ненависть лишь подпитывает мою силу. Внезапно где-то высоко под сводами, нарушая мрачную торжественность момента, пронесся Пивз. Полтергейст кувыркался в воздухе, звеня бубенчиками на шутовском колпаке, и его пронзительный, визгливый голос резал слух, словно скрежет гвоздя по стеклу: — Ой-йой-йой! Посмотрите-ка! Рыжая плутовка, образец старосты! — Он сделал сальто, зависнув прямо над нами. — Сменила нищую Нору на холод поместий! Продалась за галлеоны! Позор! Позор Уизли! С диким хохотом он замахнулся и швырнул в нашу сторону горсть мела, целясь мне прямо в лицо. Я даже не моргнула. Теодор, не сбавляя шага и не меняя ритма дыхания, лишь лениво, почти небрежно взмахнул палочкой. Беззвучное заклинание сорвалось с кончика древесины, и плотный комок мела рассыпался в мелкую, безвредную пыль, не долетев до нас и дюйма. Белое облако осело на пол позади нас, так и не коснувшись черных мантий. Мы даже не подняли голов. Пивз, портреты, их мнение, их ядовитый шепот, их взгляды, полные презрения — всё это стало вдруг таким мелким, незначительным и далеким. Словно грязь, налипшая на подошвы наших дорогих ботинок, которую можно просто стряхнуть о порог. Я чувствовала тепло тел парней рядом с собой — надежное плечо Драко и напряженную силу Теодора — и это было единственной реальностью, имевшей значение. Мы были своим собственным миром. Постепенно коридоры сужались, уводя нас всё глубже. Мы спустились в подземелья. Здесь атмосфера изменилась мгновенно: воздух стал ощутимо прохладнее, тяжелее. Он пах сыростью камня, темными водами Чёрного озера, давящими на стены снаружи, и тонкими, дорогими благовониями — сандалом и шалфеем. Грубая каменная кладка стены, скрывающая вход в святаяню Слизерина, казалась непреодолимой преградой для чужаков. Но стоило Драко приблизиться, стена словно почуяла хозяина. Он произнес пароль — тихо, едва слышно, но с той врожденной, ленивой властностью, которая присуща только Малфоям, знающим, что мир принадлежит им по праву рождения. Камни с низким гулом покорно отъехали в сторону, открывая проход. Мы переступили порог. В гостиной Слизерина царила привычная атмосфера расслабленной, темной роскоши. Потрескивали дрова в огромных, вырезанных из черного мрамора каминах, отбрасывая пляшущие блики на изумрудную бархатную обивку кресел, на темное полированное дерево столов и старинные гобелены. Здесь было тепло и уютно, слышался тихий гул разговоров, звон кубков и шелест страниц. Но стоило нам сделать несколько шагов вглубь помещения, выйдя из тени арки на свет, как этот гул начал стихать. Эффект был мгновенным и поразительным. Сначала замолчали те, кто сидел ближе ко входу, оборвав фразы на полуслове. Затем тишина волной прокатилась по всему огромному залу, захватывая компанию за компанией, пока не достигла самых дальних, затемненных углов. Время словно остановилось. Студенты замерли в самых неестественных позах: кто-то с пером, занесенным над пергаментом, с которого теперь капали чернила; кто-то отставил кубок с тыквенным соком, не донеся его до рта; кто-то перестал переставлять фигуры на шахматной доске, оставив партию незавершенной. Десятки пар глаз — холодных, расчетливых, любопытных — устремились на нас. В этой звенящей, ватной тишине, казалось, можно было услышать, как оседает вековая пыль на ковры. Они смотрели не просто на вошедших студентов. Они смотрели на Ракель Уизли — «неправильную» Уизли, — стоящую ровно посередине между Теодором Ноттом и Драко Малфоем. И в их взглядах больше не было насмешки над моим происхождением. Они видели меня не как привычную, вечно собранную и справедливую старосту Слизерина, пытающуюся доказать своё право быть здесь. Сейчас они смотрели на меня как на королеву, вступившую в свои владения, которую сопровождают её самые верные, самые смертоносные рыцари. Или, возможно, их личные палачи. Тишина в гостиной сгущалась, становясь вязкой, как патока. Казалось, воздух застыл, и малейшее движение могло расколоть эту хрупкую реальность. Десятки взглядов буравили нас, взвешивали, оценивали. Напряжение росло, давя на виски и заставляя сердце биться где-то в горле, пока этот пузырь ожидания не был безжалостно и виртуозно проколот. Ленивый, тягучий, пропитанный насмешливой иронией голос разрезал безмолвие, словно горячий нож масло. — Ну, наконец-то. Блейз Забини. Мулат вальяжно, с кошачьей грацией раскинулся в глубоком кресле у самого большого камина. Блики пламени плясали на его смуглой коже, придавая ему сходство с каким-то древним, скучающим божеством огня. В длинных, унизанных перстнями пальцах он небрежно вращал граненый стакан с янтарным огневиски. Жидкость билась о стенки стекла, вторя ритму его слов. Он медленно оторвал взгляд от огня и окинул нашу троицу красноречивым, сканирующим взором. В его тёмных глазах плясали не просто чертята — там устраивал бал сам сатана. Губы Блейза скривились в фирменной, слегка порочной ухмылке. — Я уж, грешным делом, начал думать, что вы трое до самого выпуска будете играть в «тайные встречи» по пыльным чуланам и заброшенным кабинетам, — протянул он, делая маленький, смакующий глоток и не сводя с нас глаз. — Драматично, конечно, но так предсказуемо. Он отставил бокал, сплел пальцы в замок и наклонился вперед, словно изучая редкий экспонат. — Хотя, должен признать, ваш «тройничок» выглядит на удивление… эстетично. Даже гармонично, я бы сказал. Малфой, — он кивнул Драко, — добавляет необходимого аристократического пафоса и ледяного высокомерия. Нотт, — взгляд скользнул к Теодору, — обеспечивает мрачную загадочность и угрозу. А Уизли… Он перевел взгляд на меня, и в этом взгляде не было презрения, только искрящееся веселье и странное, почти братское одобрение. Он подмигнул — дерзко, открыто. — …А Уизли добавляет рыжий, живой огонёк, которого нам всем так не хватает в этом склепе в последние годы. Хаос, страсть и немного безумия. Идеальный коктейль. Добро пожаловать в высшую лигу, Ракель. Теперь ты не просто «Та самая Уизли на Слизерине» и наша строгая староста. Ты — часть уравнения. Забини картинно вздохнул, откидываясь обратно на спинку кресла. — Надеюсь, у вас там хотя бы расписание составлено? По дням недели? А то, знаете ли, наблюдать драку двух лучших друзей за внимание одной рыжей ведьмы — это, конечно, зрелище захватывающее, достойное Колизея, но слишком уж утомительное для моего тонкого душевного равновесия. Я предпочитаю спокойные вечера, а не дуэли в гостиной. — Заткнись, Блейзи, — фыркнул Драко. В его голосе не было злобы — только привычная, ленивая перебранка старых друзей. Малфой, окончательно отбросив маскировку, по-хозяйски положил тяжелую ладонь мне на талию, притягивая ближе к себе. Этот жест был красноречивее любых деклараций — он заявлял права. По гостиной пронесся сдержанный, облегченный смешок. Ледяная стена отчуждения, выстроенная секунды назад, рухнула, рассыпавшись в пыль. Слизеринцы приняли новые правила игры мгновенно. Если Забини шутит, а Малфой огрызается — значит, катастрофы не будет. Значит, я всё ещё своя. Статус-кво восстановлен, просто с новыми переменными. С одного из бархатных диванов грациозно поднялась Селеста. Моя лучшая подруга выглядела безупречно, как фарфоровая кукла: ни одной лишней складки на мантии, волосы уложены волосок к волоску. Она подошла к нам, плавно лавируя между столиками, и в её прохладных голубых глазах я увидела тёплое облегчение, смешанное с гордостью. Она знала. Конечно, она знала. Трэверс была единственной, кто был посвящен во всё с самого начала. Она прикрывала мои исчезновения перед младшекурсницами, выслушивала мои сбивчивые, полные паники исповеди и молча подавала успокаивающее зелье по утрам. — Не слушай его пошлые намеки, Ракель, — мягко, но достаточно громко, чтобы слышали окружающие, произнесла она. Селеста встала рядом со мной, касаясь моего плеча тонкой рукой — жест поддержки и солидарности перед лицом всего факультета. — Все образованные люди знают, что для старых чистокровных родов подобные… союзы — редкость в наше время, но исторически это никогда не было проблемой. Триады, скрепленные магией, всегда обладали большей силой, чем обычные пары. Это древняя традиция, а не скандал. Она обвела взглядом притихшую гостиную, слегка приподняв подбородок. Её вид говорил ясно: «Это не повод для грязных сплетен, это повод для уважения. И горе тому, кто подумает иначе». — Я просто искренне рада, что вам больше не нужно прятаться по углам и запираться в Выручай-комнате, словно нашкодившим первокурсникам, — добавила она уже тише, только для нас, тепло улыбнувшись. — Вы трое заслужили право не скрывать того, что принадлежите друг другу. Вы слишком долго мучили себя и нас. — Да уж, это точно, — внезапно пробасил голос со стороны углового дивана. Гойл, массивный и неповоротливый на вид, оторвался от меланхоличной чистки рукава своей мантии. Рядом с ним Крэбб, скрестив мощные руки на широкой груди, согласно кивнул, словно китайский болванчик. — Весь факультет только и ждал официального объявления, — буркнул Грегори, говоря о нашем романе так, словно речь шла о прогнозе погоды на завтра. — Мы, конечно, не гении дедукции и не претендуем на лавры сыщиков, но надо быть слепым троллем, чтобы не замечать очевидного уже который год. — Нотт и Малфой пасут Уизли с четвёртого курса, как церберы, — добавил Винсент, пожимая плечами. В его голосе звучало искреннее недоумение нашей конспирацией. — Серьёзно, Ракель, ты правда думала, никто не видит, как они смотрят на тебя в Большом зале, когда ты не смотришь? Или как Теодор проклинает любого, кто просто косо на тебя взглянет в коридоре, пока ты не видишь? Мы тут ставки делали, когда у вас наконец хватит смелости признать это перед всеми. Он повернул массивную голову к камину: — Кстати, Блейз, ты мне должен пять галлеонов. Я ставил на декабрь этого года. Гони монеты. Гостиная окончательно ожила. Напряженная тишина сменилась привычным, деловитым гулом. Кто-то рассмеялся, кто-то начал передавать монеты, проиграв спор. Никто не отвернулся. Никто не скривился в отвращении. Никто не бросил нам в спину проклятие или оскорбление. Они просто приняли этот факт, как принимают то, что вода мокрая, а подземелья холодные. Я стояла, чувствуя тепло руки Драко на своей талии и надёжное плечо Теодора рядом, и смотрела на этих людей. В голове мелькнула горькая, острая мысль: моя семья — «светлая», правильная, благородная семья — считает этих людей уродами, Пожирателями, будущими убийцами. Они презирают этот факультет. Но не эти «темные маги» поливали меня грязью. Не они называли меня предательницей семьи. Не они обвиняли меня в шпионаже и выборе «не той» стороны. Они просто делали ставки на мое счастье и прикрывали нас в коридорах. И в этот момент я поняла, что «змеиное гнездо» оказалось куда более теплым и безопасным домом, чем тот, в котором я родилась.

***

— Ракель! Голос Грейнджер разрезал густой, спертый воздух подземелий, с силой ударившись о сырые каменные стены и многократно отразившись от низких сводов. В этом выкрике не было ни капли дружеского тепла — только звонкая, вибрирующая требовательность. Этот звук полоснул по нервам, словно острый кусок мела, с визгом проехавшийся по школьной доске. Он был пропитан той невыносимой, кристально чистой гриффиндорской праведностью, от которой у меня уже давно сводило скулы, а зубы начинали ныть, словно от переизбытка сахара. Тяжёлая дверь кабинета Слизнорта распахнулась, выпуская шестикурсников на свободу. Они вытекали в коридор густой, шумной рекой, смешивая цвета факультетских галстуков в пеструю массу. Но стоило нам — мне, Драко, Тео и Селесте— шагнуть в этот поток, как он неестественно замедлился. Вокруг нас образовался вакуум. Взгляды. Десятки, сотни взглядов прилипали к нашим спинам, ощущаясь физически — липкие, грязные, тяжелые. Весь этот бесконечный день — начиная с напряженного завтрака в Большом зале, продолжаясь на чертовых уроках и заканчивая обедом — Хогвартс гудел. Замок превратился в растревоженный улей, где каждая стена имела уши, а каждый портрет шептал гадости. Сплетни вились вокруг нас ядовитым, удушливым туманом, проникая в лёгкие. Я чувствовала их кожей, будто мелкие уколы игл: злобные шепотки, сдавленное хихиканье, открытое, ничем не прикрытое осуждение. Какой-то парень с Пуффендуя, чье лицо было красным от возмущения, умудрился даже ткнуть в нашу сторону пальцем, что-то горячо и громко доказывая своему соседу. Он, видимо, чувствовал себя героем, обличителем зла. Но его триумф длился ровно секунду. Драко даже не замедлил шаг — он лишь скосил глаза. В его стальном, ледяном взгляде читалось обещание такой медленной и изощренной расправы, что пуффендуец побледнел. А мрачный, тяжёлый прищур Теодора, шедшего справа от меня, окончательно добил смельчака: парень поперхнулся воздухом, закашлялся и резко отвернулся, делая вид, что изучает кладку стены. Мне было мерзко. Тошнота подкатывала к горлу кислым комом, и дело было вовсе не в страхе перед толпой. Меня тошнило от всепоглощающего, горького чувства несправедливости. Память услужливо подкинула картинки годичной давности. На пятом курсе я жилы рвала ради этих идиотов, которые сейчас шепчут мне в спину проклятия. Я каждое утро надевала маску покорности, улыбалась Долорес Амбридж, заставляя свои губы растягиваться в приветливой гримасе. Я сидела в её кабинете, заставленном тарелками с котятами, и пила этот приторный чай, пока меня буквально выворачивало наизнанку от запаха её дешёвого, удушливо-сладкого парфюма. Я вела двойную, нет, тройную игру с этой жабой в розовом. Днем я была её «милой помощницей», а по ночам, с красными от недосыпа глазами, строчила зашифрованные письма Нарциссе, координировала действия сопротивления, подделывала указы, спасала первокурсников от пыток Кровавым Пером, подставляя под удар себя. Я топтала свою гордость, свои принципы, стирала собственную личность в порошок ради сраных школьников, которые даже не подозревали, чья именно рука отводит от них удары в последний момент. Вместе с парнями, используя влияние леди Малфой и ресурсы их семей, мы добились невозможного. Мы уничтожили её. Тело Долорес сейчас гниет в безымянной могиле после поцелуя дементора, а слухи о её зверствах, которые мы так умело раздули с подачи чиновников, до сих пор заставляют волшебный мир содрогаться от ужаса. И чем мне отплатили студенты Хогвартса? Благодарностью? Уважением? Пониманием? Нет. Плевками в спину. Они ненавидят меня за то, что я посмела любить не «по уставу». За то, что выбрала «змеиное логово», хотя, чёрт возьми, я сама являюсь слизеринкой и всегда ею была! Разве это справедливо? Последние годы я раз за разом ломалась, трещала по швам, собирая себя по кусочкам по утрам, склеивая душу магией и ослиным упрямством. Больше никто не получит моего искреннего сочувствия просто так. Я закрыла эту лавочку. Я не позволю так с собой обращаться. Хватит быть удобной героиней, которую можно использовать и выбросить, как сломанную игрушку. — Ракель, стой! — вторил Грейнджер голос Поттера. В нём звенели нотки привычного командирского тона — тона человека, который привык, что мир вращается вокруг его шрама. Я демонстративно остановилась, резко затормозив подошвами по камню. Селеста, шедшая чуть впереди, тут же развернулась, кинув на меня встревоженный взгляд. Она подобралась, готовая в любой момент встать живой стеной между мной и кем угодно. Драко с Тео замерли по бокам от меня, их плечи напряглись, превратившись в камень. Я боковым зрением видела, как изящная рука Нотта скользнула в глубокий карман мантии, пальцы сомкнулись на рукояти палочки. Я знала: они хотели послать моих бывших друзей к дьяволу, проклясть их прямо здесь, в коридоре. Но я сделала глубокий вдох и медленно, с достоинством королевы, обернулась через плечо. — У вас минута, — мой голос прозвучал сухо и безжизненно, как шелест опавшей осенней листвы на кладбище. В нём не было ни эмоций, ни тепла — только холод. — Ровно через шестьдесят секунд я уйду, так что будьте добры, внимательно подумайте, что хотите сказать. Второго шанса не будет. — Я бы им и первого не дал, — хмыкнул Блейз. Он прошел мимо застывшего Поттера, нарочито сильно, по-хамски задевая его плечом, так что Гарри пришлось сделать шаг назад, чтобы сохранить равновесие. Забини даже не обернулся, всем своим видом показывая, насколько ничтожным считает Избранного. — Ракель, тебе стоит вернуться в Нору! Грейнджер налетела на меня, словно ураган, потерявший управление. Она буквально подлетела, нарушая все границы личного пространства, её грудь тяжело вздымалась от бега и негодования. Волосы, обычно хоть как-то укрощенные, сейчас торчали во все стороны пушистым ореолом, придавая ей вид безумной пророчицы. В карих глазах лихорадочно блестел фанатичный огонь — смесь страха и уверенности в своей абсолютной правоте. Она вцепилась в лямку своей тяжёлой, набитой книгами сумки так, словно это был спасательный круг посреди бушующего океана, и костяшки её пальцев побелели от напряжения. — Ты несовершеннолетняя, твои родители отвечают за тебя по закону! — её голос звенел, срываясь на визгливые ноты, от которых хотелось зажать уши. — Это безумие, Ракель! Ты не можешь просто так уйти! Есть правила, есть законы! Я медленно, театрально выгнула бровь. На моих губах расцвела холодная, острая, как бритва, усмешка. Она думает, что закон сейчас имеет какое-то значение? — Родители? — переспросила я, и мой голос прозвучал обманчиво мягко, скрывая под собой лёд. — О ком мы говорим, Грейнджер? О людях, которые во всеуслышание назвали меня подстилкой Пожирателей? О тех, кто предпочёл поверить сплетням, а не собственной дочери? Гермиона задохнулась, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. — Они не имели в виду то, что наговорили тогда, — поспешно вмешался Гарри. Он нервно поправил съехавшие на нос круглые очки, и его взгляд метался, как загнанный зверь: с моего ледяного лица на скучающего Драко, затем на мрачного Нотта и обратно. В его зелёных глазах плескалась откровенная паника. Он терял контроль над ситуацией и ненавидел это чувство. — Да и ты тоже… ты не имела права посылать их нахуй, Ракель. Это твоя мать! Молли любит тебя! Малфой и Нотт, стоявшие по обе стороны от меня, словно верные церберы, не сдержались. Их сухие, ядовитые смешки прозвучали синхронно, как щелчок кнута. В этом звуке было столько презрения к «светлой» морали, что Гарри дёрнулся, словно от пощечины. — У вас сорок секунд, придурки, — лениво, растягивая гласные, протянул Драко. Он даже не смотрел на Избранного — его внимание было целиком поглощено изучением собственных безупречных ногтей. Всем своим видом он показывал, что разговор с Гриффиндором для него — пустая трата драгоценного времени. — Мы хотим для тебя только лучшего! — голос Гермионы окончательно сорвался на истеричный визг. Она шагнула ближе, пытаясь заглянуть мне в глаза, найти там прежнюю, удобную Ракель. — Ты не понимаешь, во что ввязываешься! Малфой и Нотт… они используют тебя! Это же очевидно! Как ты не видишь? Ты для них — просто трофей, способ подобраться к Гарри или шпионить за Орденом! — Твоя семья волнуется! — подхватил Поттер, пытаясь надавить на чувство вины — его любимое оружие. Он сделал решительный шаг вперёд, но тут же отступил, наткнувшись на тяжёлый, тёмный взгляд Теодора, обещавший медленную и мучительную смерть. — Билл места себе не находит. Джинни плачет по ночам, она не понимает, почему ты её бросила. Ты разрушаешь семью своим эгоизмом, Ракель! Слова ударялись о мою броню, не причиняя вреда. Раньше это бы сработало. Раньше я бы уже рыдала от чувства вины. Но не сейчас. — У меня нет семьи, — отчеканила я. Каждое слово падало камнем, возводя стену между нами. Я смотрела сквозь них, словно они были прозрачными призраками прошлого. — Ты не можешь так поступить! — отчаянно взмахнула руками Гермиона, и из её глаз брызнули слезы. Она не сдержала громкого, некрасивого всхлипа. Слёзы прочертили дорожки по её покрасневшим щекам. — Подумай о своей репутации! Подумай о будущем! Дамблдор может помочь, если ты запуталась, если они тебя… шантажируют! Мы можем спасти тебя, Ракель! Позволь нам спасти тебя! Вокруг нас кольцо начало сжиматься. Толпа росла с каждой секундой. Студенты останавливались, забыв об обеде. Слизеринцы с ухмылками наблюдали за унижением «святых», гриффиндорцы хмурились, когтевранцы с любопытством анализировали сцену. Все жаждали драмы, все хотели увидеть падение одной из сторон. — Двадцать пять секунд, — невозмутимо, словно метроном, произнес Нотт. Он демонстративно, медленно положил ладонь мне на талию и властно притянул к себе. Его бок был твёрдым и горячим. Этот жест был не просто поддержкой — это была декларация. Он метил территорию, показывал всем вокруг, кому я принадлежу и кто будет меня защищать. Его тепло было единственным якорем, удерживающим меня от того, чтобы не выхватить палочку и не проклясть бывших друзей прямо здесь. — Ракель, послушай меня! — Гарри, видя этот жест, потерял остатки самообладания. Он рванулся вперёд, пытаясь схватить меня за руку, вырвать из хватки Теодора. Движение Драко было смазанным, молниеносным. Он перехватил запястье Поттера в воздухе, сжимая его с такой силой, что побелели костяшки, и небрежно, с брезгливостью отшвырнул руку Героя прочь, словно коснулся чего-то заразного. — Ты идешь по тёмному пути! — заорал Гарри, потирая ушибленную руку. — Ты становишься одной из них! Ты забыла, кто ты? Ты — Уизли! Ты же гриффиндорка в душе, хоть и носишь этот чёртов зелёный галстук! Не предавай нас! Ты столько для нас сделала, ты не такая! — Это не любовь, а зависимость! — кричала Гермиона, окончательно теряя контроль. Её лицо пошло красными пятнами. — Они сломают тебя и выбросят, как только наиграются! Ты для них игрушка, грязнокровка по духу, Предательница крови! Они никогда, слышишь, никогда не примут тебя по-настоящему! Очнись, Ракель! Я смотрела на них и видела не друзей, а фанатиков. Они были так уверены в своей святости, что не замечали, как сами превращаются в монстров. — Десять секунд, — голос Драко звучал сухо и окончательно, как приговор судьи. — Вернись к свету, Ракель! — взмолился Гарри, и в его голосе прозвучала искренняя, детская мольба. — Мы простим тебя. Орден простит тебя. Просто уйди от них прямо сейчас! Теодор чуть крепче сжал мою талию, его пальцы почти до боли впились в ткань мантии. Он склонил голову набок, глядя на Поттера и Грейнджер с выражением скучающего палача, который ждет, когда толпа закончит шуметь, чтобы опустить топор. — Пять… — начал он отсчёт, его голос был низким, вибрирующим, опасным. — Четыре… три… Гермиона рыдала, закрыв лицо руками. Гарри стоял, сжав кулаки, бессильный что-либо изменить. — Две… — продолжил Тео, и на его губах появилась злая усмешка. — Одна. — Время вышло, — холодно бросил Драко, и мир вокруг нас словно замер. Я сделала шаг вперёд, сбрасывая оцепенение, словно сбрасывала старую, протертую до дыр кожу. Внутри что-то щёлкнуло — громко, необратимо, как ломается кость. Моё лицо, мгновение назад выражавшее противоречивость чувств, застыло, превратившись в непроницаемую каменную маску, идеально гладкую и холодную. А в глазах… О, я чувствовала, как это происходит. В них, как шепотом передавали потом напуганные первокурсники, полыхнул безумный, черный огонь, которого столетиями боялись враги благороднейшего и древнейшего рода Блэк. Это наследие, эта тёмная искра, казалось, передалась мне воздушно-капельным путём от Драко, впиталась через кожу от наших касаний, стала моей сутью. — «Мы хотим как лучше»? — переспросила я. Мой голос прозвучал тихо, почти ласково, но в наступившей мертвой, ватной тишине коридора он ударил по ушам громче отчаянного крика. Воздух сгустился, наэлектризованный магией, повинующейся моей ярости. — Вы хотите не лучшего для меня. Не лгите хотя бы сейчас. Вы хотите, чтобы я была удобной. Послушной. Правильной. Такой, которую можно поставить в угол, как метлу, и взять только тогда, когда нужно вымести грязь. Я жёстко, криво усмехнулась, скользя взглядом по их ошарашенным, побелевшим лицам. Они выглядели так, будто ожидали увидеть испуганного зверька, а наткнулись на василиска. — Вы говорите о дружбе? — я сделала ещё один медленный шаг, наслаждаясь тем, как они невольно отшатнулись. — Какая к чёрту дружба, Поттер? Ваша так называемая дружба всегда, с самого первого дня, была с условиями, написанными мелким шрифтом. «Будь с нами, пока ты ненавидишь своих слизеринцев». «Будь с нами, пока ты носишь обноски и молчишь в тряпочку». Вы никогда не видели меня, Ракель. Вы видели функцию. Полезный придаток к вашему сияющему дуэту Гриффиндора. Тень, которая вовремя подаст конспект, поднесёт зелье или прикроет спину, пока вы купаетесь в лучах славы. Я резко перевела взгляд на Гермиону. Она судорожно зажала рот ладонью, в её глазах плескался ужас узнавания — она слышала правду, которую боялась признать даже самой себе. — Ты говоришь, они меня используют? — я рассмеялась, и этот смех был сухим, как треск ломающихся веток. — Открой глаза, Грейнджер. Сними свои розовые очки всезнайки. Единственные, кто меня использовал все эти годы, выжимая до капли — это вы и ваш драгоценный, святой Орден. Вы кидаете детей на амбразуру, прикрываясь высокими, пафосными идеалами о «Всеобщем Благе». Вы строите из себя полководцев, требуете жертв, но когда кто-то реально жертвует собой — как я в той ситуации с Амбридж, когда я марала руки, чтобы спасти ваши шкуры, — вы воротите нос. Потому что мои методы недостаточно «светлые». Потому что это портит вашу безупречную картинку. Вы лицемеры. Грязные, трусливые, самовлюбленные лицемеры. Гарри, выйдя из ступора, дёрнулся вперед, его лицо исказилось от возмущения, он открыл рот, чтобы выкрикнуть очередную глупость о чести… — Заткнись! — рявкнула я, и моя магия хлестнула по воздуху невидимым кнутом, заставив стекла в ближайших окнах задребезжать. — Я слушала вас годами. Я глотала каждое ваше слово, как истину. Теперь слушайте вы. И не смейте перебивать. Я выпрямилась во весь рост, чувствуя себя выше, сильнее, значимее, чем когда-либо. — Моя так называемая «семья» отказалась от меня. Знаете почему? Не потому что я совершила преступление. А потому что я посмела встречаться с теми, кого они назначили врагами в своей чёрно-белой картине мира. Они выбрали свои прогнившие предрассудки, а не дочь. Они предпочли нищету — гордости, а слепую ненависть — любви к собственному ребёнку. Так вот… Я сделала паузу, давая словам набрать вес. — Передайте Молли и Артуру: я возвращаю им их фамилию. Заберите её. Она мне не нужна. Она давит мне на плечи. Она ничего не стоит, кроме позора, вечного унижения и безнадежной узколобости. Я больше не Уизли. Слышите? Никогда больше. В этот момент я физически почувствовала, как Драко и Теодор сделали синхронный шаг, встав вплотную за моей спиной. Их тепло, запах дорогого парфюма и холодной стали окутали меня. Это была не просто поддержка — это была стена. Моя крепость. Моя настоящая защита, выкованная не из пустых обещаний, а из поступков. — Вы называете Слизерин злом? — я презрительно фыркнула, кивнув головой назад, на парней, чье молчаливое присутствие было красноречивее тысячи лозунгов. — Эти люди знают о верности, чести и преданности больше, чем весь ваш расхваленный, пестрый Гриффиндор вместе взятый. Они не просят меня меняться. Змеи не пытаются перекроить меня под свои стандарты. Они не торгуются, выставляя счета за хорошее отношение. Слизеринцы просто рядом. И в аду, и в раю. Мой голос понизился до зловещего шёпота, от которого у Поттера побелели губы. — И если вы ещё раз, хоть один раз, подойдёте ко мне, к Драко или к Теодору со своими жалкими, слюнявыми проповедями… я забуду, что мы когда-то делили хлеб. Я забуду все годы в Норе. Я сотру вас в порошок. И поверь, Поттер, я знаю достаточно тёмных заклинаний — тех, от которых вы падаете в обморок, — чтобы вы пожалели, что не сдохли в битве в Министерстве. Я заставлю вас молить о пощаде, которой не будет. Я развернулась резко, на каблуках, взмахнув мантией, словно чёрным крылом ворона, отсекая прошлое от будущего. — Пошли, — бросила я парням, даже не глядя на них, зная, что они последуют за мной. — Здесь воняет предательством и дешёвым, тухлым морализаторством. Мне нужно вдохнуть свежего воздуха. Мы шли по бесконечному коридору подземелий, и гулкое эхо наших шагов, отражаясь от сырых каменных стен, постепенно заглушало пронзительный звон в моих ушах. Это был звук рушащегося мира — или, возможно, звук того, как лопаются цепи. Адреналин, который всего пару минут назад бурлил в крови расплавленным свинцом, заставляя кричать и швыряться обвинениями, теперь начал стремительно отступать. Этот отлив оставлял после себя не облегчение, а странную, звенящую пустоту — словно внутри меня выключили свет. Руки начали мелко дрожать, и холод, казалось, пробирался под кожу с самых кончиков пальцев, поднимаясь выше, к локтям, замораживая вены. Я чувствовала себя опустошенной, выжатой досуха, как будто только что пережила дуэль не на жизнь, а на смерть. Впрочем, в каком-то смысле так оно и было. — Жёстко ты с ними, — спустя несколько долгих минут тишины хмыкнула Селеста. Звук её голоса заставил меня моргнуть, возвращаясь в реальность. Она шла рядом, цокая каблуками, и искоса поглядывала на меня. В её взгляде, обычно насмешливом, сейчас смешались искреннее уважение и легкая, едва уловимая оторопь. — Честно говоря, — продолжила она, чуть понизив голос, словно делясь секретом, — мне даже их стало жаль в моменте. Совсем немного, на секунду. Ты видела лицо Поттера? Он выглядел так, будто получил убивающее в упор и даже не успел понять, кто его убил. Стоял, хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. А Грейнджер… Мерлин, я думала, она сейчас захлебнется собственными слезам прямо там, в коридоре. Весь её высокомерный лоск слетел мгновенно. Ты их просто уничтожила. Размазала по стенке одними словами. — Они это заслужили, Сел. Я плотно поджала губы, чувствуя, как мышцы лица каменеют, превращаясь в непроницаемую маску. Я запретила себе плакать. Запретила жалеть. Я судорожно вцепилась в локоть подруги, сжимая ткань её мантии так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она была моим якорем в этом бушующем море эмоций, единственным, что удерживало меня от того, чтобы не сползти по стене на пол. — Так будет лучше. Для меня, — повторила я, словно пытаясь убедить саму себя. — Я не хочу больше просыпаться с этой тяжестью в груди, гадая, что я снова сделала не так. Я не хочу страдать из-за чувства вины, которое они мне прививали годами, капля за каплей, как медленный яд. Их слова, их вечное осуждение, их разочарованные взгляды — всё это больше не должно иметь для меня веса. Я вырезала их из себя, как злокачественную опухоль. Больно, да. Кровит. Но иначе я бы просто не выжила. Теодор и Драко шли чуть позади нас, сохраняя дистанцию в пару шагов — идеальное расстояние для охраны. Они молчали, давая нам возможность выговориться, но я спиной, каждым нервным окончанием чувствовала их присутствие. Надёжное, почти осязаемое. Это не было давящее молчание, которым наказывали меня бывшие друзья. Это была тишина крепостной стены. Они не лезли с пустыми утешениями, не говорили банальностей вроде «всё образуется». Парни просто сторожили мой покой, готовые в любой момент подставить плечо, если ноги меня подведут, или выхватить палочку, если кто-то решит догнать нас и продолжить спор. Я знала: если обернусь, то увижу холодный, предупреждающий взгляд Драко, направленный в темноту коридора, и сосредоточенность Тео. С ними я была в безопасности. — Но ты всегда боролась за вашу дружбу, — мягко, с ноткой искреннего сожаления произнесла Селеста. Она не спорила, не пыталась оправдать их, лишь констатировала факт, который мы обе знали слишком хорошо. — Что бы между вами ни происходило, как бы пренебрежительно они к тебе ни относились, ты была им верна, как никто другой. Как цепной пёс. Ты была тем клеем, на котором всё держалось, когда они ссорились или расходились по углам. Я горько усмехнулась, глядя, как пляшут причудливые, изломанные тени от факелов на грубых стенах подземелья. Эти тени напоминали мне о том, как искажается правда, если смотреть на неё под неправильным углом. — Да. Я считала их семьёй, — ответила я, и голос мой предательски дрогнул на этом слове, но я тут же взяла себя в руки. Голос окреп, наливаясь сталью, холодной и режущей. — Настоящей семьёй, а не той, что досталась мне по крови и принесла лишь разочарование. Я думала, мы — единое целое. Но эта «семья» наконец сняла свою благородную маску. Я сделала глубокий вдох, втягивая сырой воздух подземелий. — Я увидела, что под этой маской — пустота и махровый эгоизм. Какой мне толк от них? Я была для них удобной жилеткой, в которую можно поплакаться. Щитом, который примет на себя удар. Тенью, которая подаст нужный предмет и исчезнет. Я только и делала, что страдала все эти годы за них, расплачиваясь своими нервами, своим здоровьем и слезами за их геройство и их принципы. С меня хватит, Сел. Счёт закрыт. Лимит доверия исчерпан. Селеста внимательно посмотрела на меня, оценивая моё состояние. Она увидела в моих глазах не истерику, а холодную решимость, и это ей понравилось. Уголок её губ дрогнул, превращаясь в хищную, одобрительную ухмылку. Трэверс тряхнула волосами, сбрасывая остатки напряжения. — Ну и хер с ними, — весело и грубо заявила она, разрушая пафос момента так легко, словно разбила вазу. — Туда им и дорога. Как насчёт огневиски? А, парни? Блейз сегодня утром что-то говорил насчёт новой коллекции из запасов его матери. Думаю, нам всем нужно выпить. За свободу от идиотов. Я почувствовала, как сзади одобрительно хмыкнул Нотт, а напряжение в моих плечах, наконец, начало отпускать, уступая место усталости и предвкушению тепла в компании тех, кто действительно меня ценил. — Если это снова та дрянь, которую он стащил у отчима номер четыре, то я пас, — лениво протянул Драко. Он поравнялся с нами, небрежно отряхивая мантию, будто само присутствие рядом с гриффиндорцами могло его испачкать. — Но если это из личного погреба мадам Забини… то я, пожалуй, составлю компанию. Мне срочно нужно прополоскать рот. У меня послевкусие благородства и мнимого геройства на языке. Мерзость. Он картинно скривил губы — та гримаса абсолютного превосходства, от которой у первокурсников обычно тряслись поджилки, а у профессора Макгонагалл начинал дергаться левый глаз. Но я знала его слишком долго и слишком хорошо: за маской аристократической брезгливости в холодных стальных радужках плясали самые настоящие черти. Он был доволен. Чертовски доволен шоу. — К тому же, Ракель, — протянул Малфой, ленивым жестом поправляя безупречно белый манжет рубашки и бросая на меня быстрый, оценивающий взгляд из-под полуопущенных ресниц. — Ты совершила непростительное преступление. Ты лишила меня главного развлечения вечера. Моя палочка буквально вибрировала от нетерпения. Я уже приготовил пару изумительных, совершенно редких заклятий, чтобы слегка подправить Поттеру зрение. Возможно, инвертировать его очки, чтобы он видел мир вверх тормашками, как и положено герою-неудачнику. Он театрально вздохнул, словно художник, у которого отняли кисть. — Но ты… — Драко сделал паузу, смакуя момент. — Ты так виртуозно размазала их по стенке одной лишь риторикой, так уничтожила морально, что любое физическое насилие после этого показалось бы… вульгарным. Плебейским, я бы сказал. Словно добивать раненого гнома маггловской лопатой. Фи, моветон. — Извини, дорогой, — промурлыкала я, вкладывая в голос максимум приторной сладости и ни грамма раскаяния. Я слегка склонила голову набок и изящным движением пальцев послала ему воздушный поцелуй. Малфой, не сбиваясь с шага, ловко «поймал» его в воздухе двумя пальцами, словно снитч, и с ухмылкой прижал к сердцу. — В следующий раз обещаю оставить тебе кусочек Избранного для опытов, — добавила я с усмешкой. — Хотя боюсь, после сегодняшнего от его эго и так остались одни ошметки.