VI. Приговор без суда

Для большинства студентов Хогвартса, чей кругозор ограничен расписанием занятий и сплетнями в Большом зале, серебряный значок старосты — это всего лишь кусок металла, символизирующий скуку и бесконечную ответственность. В их примитивном понимании быть старостой — это добровольно надеть на себя ярмо. Это значит тратить лучшие часы юности на то, чтобы нянчиться с перепуганными первокурсниками, у которых трясутся коленки при виде Почти Безголового Ника и которые обладают удивительным талантом теряться в лабиринтах движущихся лестниц именно тогда, когда ты спешишь. В их глазах мы — мученики устава, вынужденные бесконечно патрулировать холодные, продуваемые сквозняками коридоры после отбоя, вздрагивая от каждого шороха и рискуя нарваться на очередную пакость полтергейста Пивза. Они смотрят на нас с жалостью и легким презрением, когда мы с важным видом снимаем баллы за расстегнутые вороты мантий или пресекаем громкий смех в библиотеке. Для них мы — цепные псы администрации, лишенные личной жизни, чувства юмора и права на ошибку. Скучные педанты, продавшие душу за лишнюю строчку в резюме. Но эти идиоты, живущие в своем маленьком мире, даже не представляют, какая опьяняющая, тихая власть на самом деле скрывается за этим кусочком полированного серебра на моей груди. Мало кто из них задумывается о том, что у старост есть привилегии, о которых не пишут в «Истории Хогвартса» и не упоминают на собраниях. Например, неограниченный доступ. В замке, полном тайн и запертых комнат, мы — те, у кого есть ключи от всех дверей. В то время как остальные упираются в пароли и заклятия, для нас открыты почти все пути. И возможность беспрепятственно заходить в чужие спальни студентов своего факультета — это не просто обязанность, а оружие. Официальный предлог может звучать как угодно: «проверка безопасности», «профилактика контрабанды» или «поиск запрещенных тёмных артефактов». Но на деле это дает мне право перерывать их грязное белье, читать их дневники и знать их самые постыдные секреты. И это — лишь верхушка айсберга того влияния, которое теперь в моих руках. Моя маленькая месть Паркинсон была проста до мелочей, лишена сложных магических конструкций, но именно в этой пугающей простоте и крылась её извращённая, холодная гениальность. Я не собиралась играть в благородство и прощать этой твари то, во что она превратила мою жизнь за считанные дни. Эта высокомерная чистокровная дрянь, чьё лицо напоминает мопса, ударившегося о витрину, а интеллект едва превышает способности горного тролля, решила, что имеет право лезть в мои дела. Она возомнила себя судьей и палачом, решив наказать меня за связь с Драко и Теодором. Её мотивы были прозрачны: уязвленное самолюбие, ревность отвергнутой самки и желание выслужиться перед обществом. И она выбрала самый подлый, типично женский, крысиный способ ударить — продала историю Рите Скитер, дав той эксклюзивное, пропитанное фальшивыми слезами интервью. В той статье, вышедшей на первой полосе, Паркинсон вывернула всё наизнанку. Она не просто рассказала правду — правда была бы слишком скучной. Она виртуозно смешала факты с такой липкой грязью, с такими омерзительными инсинуациями, что отмыться от этого невозможно никакими очищающими чарами. Из-за её длинного языка и жалкого желания получить минуту славы на руинах моей репутации, у меня больше нет семьи. Для клана Уизли, фанатично помешанного на своей кристально чистой, «светлой» репутации героев, я умерла в тот момент, когда сова принесла газету. Я перестала быть для них дочерью, перестала быть верной подругой и сестрой. В их глазах я мгновенно превратилась в «подстилку Пожирателей», в предательницу, в позор семьи, о котором теперь шепчутся в каждом углу Норы, пряча глаза. Из-за Паркинсон вся магическая Британия, жадно поглощающая яд со страниц «Ежедневного пророка», теперь считает своим долгом осуждать нас. По школе, словно чумные крысы, ползут липкие, мерзкие сплетни о нашей триаде. То, что для нас было сложным, болезненным, но глубоким переплетением душ и судеб, Паркинсон превратила в вульгарный, сальный анекдот, который рассказывают шепотом в туалетах для мальчиков. Она обесценила мои чувства, растоптала мою гордость и уничтожила моё доброе имя, которое я строила годами упорной учебы и борьбы. Что ж, она хотела войны — она её получит. Она решила уничтожить моё имя, и теперь я с хирургической точностью уничтожу её будущее. Это не жестокость. Это просто равноценный обмен. Тишина в спальне, которую делили Паркинсон и Гринграсс, была не просто отсутствием звука — она была густой, вязкой, словно застоявшаяся вода в болоте. Воздух здесь был тяжёлым, пропитанным приторно-сладким ароматом дорогих французских духов, смешанным с запахом лака для волос и старой, прогнившей древесины подземелий. Этот запах душил, он был воплощением их мелочной, поверхностной жизни. Сквозь толстые каменные стены едва пробивался далекий гул просыпающегося замка — где-то там звенели доспехи, перекрикивались портреты, мир жил своей обычной суетой. Но здесь, в полумраке, царило безвременье. Я стояла над чемоданом Панси, глядя на её вещи не просто с презрением, а с клинической отстраненностью хирурга, готового ампутировать гангренозную конечность. На моих губах застыла не улыбка, а тень мрачного удовлетворения. Дафна и Панси, щебеча о какой-то ерунде — вероятно, о новой коллекции мантий или о том, кто на кого посмотрел в Большом зале, — уже ушли на завтрак. Они были так беспечны, так тошнотворно уверены в своей неприкосновенности на территории Слизерина. Какая фатальная, дилетантская ошибка. Они забыли, что змеи кусают своих же с тем же удовольствием, что и врагов. Взлом защитных чар, которые Паркинсон наложила на свои вещи, занял у меня ровно четыре секунды. И это с учетом того, что я не спешила. Я даже не унизилась до вербальной формулы. Ленивый, почти пренебрежительный взмах палочкой — и её хваленые «фамильные секреты» рассыпались в прах. Жалкое зрелище. Неужели она действительно думала, что этот детский лепет, который она гордо называет «защитой», сможет остановить кого-то с моим уровнем силы и знаний? Если ты хочешь спрятать свои грязные тайны в змеином гнезде, Паркинсон, научись магии получше. Или хотя бы купи зачарованный гоблинами сундук, а не накладывай заклинания, которые проходят на третьем курсе коррекционного класса. Это было оскорбительно просто. Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел. Я откинула крышку. Сверху лежала груда шелкового белья — вульгарного, кричащего, — и стопки перевязанных розовыми ленточками записок. Я брезгливо поморщилась, стараясь не касаться её тряпок кожей, и, подцепив ткань кончиком палочки, приподняла второе дно чемодана. Туда, в самое сокровенное место, я положила плотный сверток. Внутри лежал мой прощальный подарок. Билет в один конец. Первым предметом был флакон из толстого хрустального стекла, внутри которого переливалась густая, серебристая субстанция. Кровь единорога. Невероятно редкая, баснословно дорогая и, что самое важное, проклятая. Владение ею без специальной лицензии Отдела Тайн — это преступление класса «А». Я украла её из личных запасов Снейпа, воспользовавшись суматохой в лаборатории на прошлой неделе. Риск был колоссальным — декан сдирает кожу за меньшее, — но игра стоила свеч. Само наличие такой вещи у студента — это не просто исключение. Это клеймо тёмного мага, от которого не отмыться. Рядом я аккуратно уложила маленький, неприметный пузырек с мутной жидкостью без запаха. При магическом анализе она будет имитировать редкий, медленно действующий нейротоксин, следы которого невозможно обнаружить в еде. Но это была лишь прелюдия. Техническая часть. Вишенкой на этом торте уничтожения стала стопка писем, перевязанная грубой бечёвкой. Я положила их на самый верх, чтобы они первыми бросились в глаза при обыске, чтобы их невозможно было пропустить. Я потратила два вечера, скрупулезно, с маниакальной точностью копируя её почерк — истеричный, угловатый, с резкими наклонами влево и сильным нажимом, который часто рвал пергамент. Я изучила каждое её завитление, каждую грамматическую ошибку, свойственную её скудному уму. Но главное было не в форме, а в содержании. В этих письмах «Панси» не стеснялась. О, она была красноречива. Девушка в красках, с фанатичным, почти религиозным восторгом расписывала, как ненавидит грязнокровок, как они отравляют магический мир своим дыханием. Там были детальные планы. Планы того, как она собирается «очистить воздух Хогвартса», используя те самые яды. Я вложила в эти строки такую концентрацию злобы, безумия и фашистской идеологии, что даже мне становилось холодно, пока я это писала. Когда эти письма найдут — а их найдут, я позабочусь об этом уже завтра к вечеру, сделав анонимный «дружеский» намек Макгонагалл или, ещё лучше, Снейпу, — родительский дом покажется Паркинсон спасением. Это больше не школьные шалости и не нарушение правил. Это подготовка к террористическому акту на почве чистоты крови. В нынешнем политическом климате, когда Министерство в панике ищет козлов отпущения, они вцепятся в неё мертвой хваткой. Её жизнь закончится ещё до того, как она успеет допить свой тыквенный сок. Её имя будет втоптано в грязь, её семья опозорена, а будущее уничтожено. Я закрыла крышку. Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд. Идеально. Я провела палочкой, восстанавливая её жалкие, дырявые охранные чары с ювелирной точностью — именно в том убогом виде, в каком они были. Никаких следов взлома. Никаких отпечатков чужой магической сигнатуры. Работа мастера. Выпрямилась, глубоко вдохнув спёртый воздух, словно он был чистейшим кислородом. Поправила серебряный значок старосты на мантии, протерев его рукавом до зеркального блеска. Подошла к ростовому зеркалу. На меня смотрела идеальная ученица: мантия выглажена, галстук завязан безупречным узлом. Я всмотрелась в свои глаза, ища там хоть каплю жалости или вины. Их не было. Лицо было спокойной, холодной маской. Ни следа злорадства, только ледяная решимость. Я вышла из комнаты, бесшумно прикрыв за собой дверь, и быстрым, цепким взглядом просканировала коридор. Пусто. Тени плясали на стенах, скрывая мои шаги. Игра началась, Панси. Ты думала, что можешь уничтожить меня словом? Я уничтожу тебя делом. И ты уже проиграла, просто ещё слишком глупа, чтобы это понять. Большой зал в это утро напоминал разстревоженный, гудящий улей, готовый взорваться от переизбытка звуков. Высокие сводчатые потолки отражали и усиливали каждый звон серебряной ложки о край фарфоровой тарелки, каждый взрыв смеха, каждый скрип скамьи. Воздух был густым, теплым и пах поджаренным беконом, сладкой овсянкой и сыростью, которую принесли с улицы сотни сов. Птицы кружили над головами, роняя письма, перья и капли дождя прямо в тарелки с кашей, вызывая недовольные вопли. Но для меня этот хаос перестал существовать. Мир сузился до одной точки, до одной спины, обтянутой зеленой мантией, за столом Слизерина. Моя цель сидела, ссутулившись, словно старуха, над своей тарелкой. Вся её поза кричала о страдании. — Мерлин, эта Макгонагалл меня доконает, клянусь, — ныла Панси, практически вися на плече у Булстроуд. Её голос был скрипучим и капризным. Она вяло ковыряла вилкой остывший тост, превращая хлеб в крошево. — У меня голова раскалывается ещё с вечера. Кажется, череп сейчас просто треснет по швам. Я подошла к слизеринскому столу. Никто не обратил на меня внимания — я была частью утренней суеты. Скользнув на скамью рядом с Паркинсон, я сделала это с такой пугающей плавностью, что даже воздух вокруг нас не колыхнулся. — Ты выглядишь ужасно бледной, Панси, — мой голос был мягким, бархатистым, полным того самого сочувствия, которое принято проявлять к тяжелобольным родственникам. Я потянулась к блюду и аккуратно положила себе немного омлета, стараясь, чтобы мои движения были размеренными и успокаивающими. — Тебе нельзя идти на Трансфигурацию в таком состоянии. Макгонагалл не потерпит слабости. Может, стоит сходить к мадам Помфри? Тебе дадут Укрепляющее. Панси медленно повернула голову. Её лицо было серовато-зеленым, под глазами залегли тёмные тени, а взгляд был мутным от боли и раздражения. — С чего ты вдруг озабочена моим состоянием, Уизли? — она нахмурилась, и от этого движения её лицо исказила гримаса боли. В голосе сквозило привычное презрение, но оно было слабым, разбавленным мигренью. — Мы с тобой друг друга ненавидим. Не притворяйся, что тебе не плевать. — Но я всё еще староста, Паркинсон, — я слегка закатила глаза, демонстрируя усталость от служебных обязанностей, — и, нравится тебе это или нет, я отвечаю за благополучие студентов нашего факультета. Мне совершенно не нужно, чтобы ты свалилась в обморок посреди коридора или, не дай Мерлин, прямо на уроке. Это лишняя бумажная работа для меня. Мой тон был идеальным балансом между заботой и бюрократическим раздражением. Это сработало. Панси фыркнула, принимая это объяснение — оно укладывалось в её картину мира, где все действуют лишь ради своей выгоды. Она отвернулась и потянулась дрожащей рукой к своему тяжелому золотому кубку с тыквенным соком. И именно в этот момент судьба — или, возможно, мой тонкий расчёт — подбросила идеальную возможность. Прямо за нашими спинами раздался оглушительный грохот. Какой-то первокурсник, не удержав равновесия, уронил массивную стопку учебников на каменный пол. Звук был подобен взрыву в этой утренней какофонии. Паркинсон дернулась всем телом, словно от удара током, и резко обернулась назад. — Смотри куда прёшь, идиот криворукий! — взвизгнула она, выплескивая на перепуганного мальчишку порцию чистого яда. Её лицо перекосилось от злости, она полностью сосредоточилась на своей жертве. Этой секунды — одной-единственной, драгоценной секунды — мне хватило с лихвой. Моя правая рука, до этого спокойно лежавшая на столе, сделала неуловимое, змеиное движение. Широкий рукав мантии скользнул вперед, создавая идеальный заслон от посторонних глаз. Над самым краем её кубка мои пальцы на мгновение разжались. Крошечный, едва заметный осколок — прозрачнее слезы и тверже алмаза — сорвался с кончиков моих пальцев. Время словно растянулось, превратив эту долю секунды в вечность. Я видела, как гравитация подхватила кристалл, увлекая его вниз, в оранжевую бездну. Он вошел в густой тыквенный сок идеально: ни единого всплеска, ни малейшей ряби на поверхности, ни звука удара о жидкость. Словно сама поверхность сока расступилась, принимая подношение. Магия, спрессованная внутри кристалла, сработала мгновенно, как только коснулась влаги. Структура яда распалась, уничтожая саму себя как физический объект: кристалл разлетелся на невидимые атомы, мгновенно смешиваясь с напитком. Ни мутного облачка, ни осадка на дне, ни предательского запаха горького миндаля или гнилых трав. Смерть растворилась в самой сути жизни, став невидимой, неосязаемой, но абсолютной. Моя рука, совершив неуловимую дугу, вернулась к приборам ровно в то мгновение, когда Панси, все ещё бормоча грязные проклятия в адрес неуклюжего первокурсника, резко развернулась обратно к столу. — Тупицы… — прошипела она, и её лицо исказилось от новой волны головной боли. — Мерлин, одни безмозглые тупицы вокруг. Её пальцы, украшенные массивными кольцами, судорожно обхватили ножку золотого кубка. Я замерла внутри, превратившись в статую, хотя внешне оставалась воплощением безмятежности. Мои руки спокойно двигались, намазывая джем на поджаристый тост: скрежет ножа о хлебную корочку казался мне оглушительным, но он идеально маскировал тишину в моей душе. Моё сердце не колотилось в панике — нет, оно билось ровно, редко и холодно, как метроном, отсчитывающий последние секунды чужого существования. Панси поднесла кубок к губам. Я не смотрела ей в глаза — это было бы подозрительно. Я смотрела чуть ниже, на её бледную шею. Первый глоток. Крупный, жадный. Она пыталась смыть сухость во рту и горечь вчерашнего вечера. Второй глоток. Я видела, как двигаются мышцы её горла, проталкивая оранжевую жидкость внутрь. Как сокращается пищевод, принимая отраву. Она пила большими глотками, не чувствуя ничего, кроме прохлады сока и сладости тыквы. Она пила свою гибель, и с каждым глотком пути назад становилось всё меньше. Она выпила всё. До последней капли. Ловушка захлопнулась с беззвучным, финальным щелчком. Панси с глухим стуком опустила пустой кубок на деревянную поверхность стола. Звук металла о дерево прозвучал как приговор. Она грубо, совершенно не по-аристократически, вытерла влажные губы тыльной стороной ладони и шумно выдохнула. Лишь после этого она перевела свой мутный, расфокусированный взгляд на меня, вдруг осознав, что я наблюдаю за ней слишком пристально, почти не моргая. В её глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство — инстинктивный страх животного, которое чувствует опасность, но не видит охотника. — Ты меня пугаешь, Уизли, — буркнула она, передернув плечами, словно по её спине пробежал внезапный ледяной сквозняк из подземелий. Голос её звучал хрипло. — Прекрати пялиться. Это жутко. Она нервно хохотнула и кивнула куда-то мне за спину, в сторону центра слизеринского стола. — Возвращайся лучше к своим парням. Вон, посмотри туда — Нотт и Малфой во мне уже дыру просверлили глазами. — Панси скривила губы в усмешке, которая должна была быть язвительной, но вышла жалкой. — Смотрят так, будто я посмею тебя тронуть здесь, у всех на виду. Идиоты. Они меня в щепки разнесут, если с твоей рыжей головы хоть волос упадет. Я медленно моргнула и позволила легкой, едва заметной улыбке тронуть уголки моих губ. Это была улыбка вежливого понимания, за которой скрывалась бездна. Я опустила взгляд в свою тарелку, аккуратно отрезая кусочек тоста. — Конечно, Панси. Как скажешь, — мой голос был мягким, убаюкивающим. — Но всё-таки… сходи сегодня в больничное крыло после завтрака. Ты выглядишь совсем плохо. «Вот только тебе не стоило бояться их гнева, глупая девочка. Тебе не стоило смотреть на Малфоя или Нотта. Тебе стоило бояться моей «заботы». Моего сочувствия. Моего джема на тосте». Я подняла взгляд и снова посмотрела на неё. Панси уже отвернулась, потирая виски. «Ты думаешь о головной боли, о зельях, об уроках… Но это уже не имеет значения. Ты уже мертва, Панси Паркинсон. Просто твоё тело пока не успело об этом узнать». Кабинет Трансфигурации был пропитан запахом мела, пергаментной пыли и той специфической, сухой вибрацией, которая всегда сопровождает старую, академическую магию. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь высокие стрельчатые окна, казались густыми, в них лениво танцевали пылинки, совершенно не подозревая о надвигающейся буре. Профессор Макгонагалл расхаживала у доски, её мантия шуршала с ритмичностью маятника. Она объясняла нюансы превращения неживой материи в живую — ирония, от которой мне хотелось рассмеяться вслух. Прямо сейчас, рядом со мной, происходил обратный процесс. Я сидела неестественно прямо, моя спина была натянутой струной. Перо в моей руке выводило бессмысленные завитки на полях конспекта, но все мои чувства были обострены до предела. Я не слушала лекцию. Я слушала тиканье часов на стене. Каждый щелчок секундной стрелки отдавался в моей голове сладким предвкушением. Двадцать минут. Пора. Слева от меня, там, где сидела слизеринская элита, раздался сдавленный, влажный звук. Это началось. Панси выронила перо. Оно ударилось о парту и скатилось на пол, но она даже не проследила за ним взглядом. Её ухоженные руки с идеальным маникюром мелко дрожали, пальцы судорожно скребли полированную поверхность стола. На её бледном, обычно надменном лбу выступили крупные, как ртуть, капли холодного пота. Она схватилась за горло обеими руками, впиваясь ногтями в нежную кожу, словно жесткий воротник школьной мантии вдруг превратился в стальную удавку. — Мисс Паркинсон? — голос Макгонагалл разрезал сонную тишину класса, как хлыст. Она остановилась на полуслове, опустив палочку. Панси попыталась встать. Это было жалкое зрелище. Её ноги подогнулись, словно состояли из ваты, и она с грохотом рухнула обратно на стул. Стул жалобно скрипнул, ножки прочертили по полу резкий звук. Она жадно, панически хватала ртом воздух, её грудная клетка ходила ходуном, но кислород, казалось, не доходил до легких. Звук её дыхания был ужасным — хриплым, свистящим, булькающим, словно её горло забивали мокрым песком. Класс замер. Тридцать пар глаз уставились на неё. Страх повис в воздухе плотным туманом. Я подняла руку и встала, не дожидаясь разрешения. Каждое моё движение было выверено. На лице — идеальная маска тревоги, смешанной с решительностью старосты. — Профессор! — мой голос звучал твердо, перекрывая испуганный шепот однокурсников. — Ей плохо. Мисс Паркинсон жаловалась на тошноту за завтраком и головокружение. Я думаю, это острая аллергическая реакция или приступ лихорадки. Смотрите, она задыхается! Макгонагалл, обычно такая собранная и строгая, на секунду выглядела растерянной. Вид задыхающейся, синеющей на глазах шестикурсницы выбил её из колеи. Она сделала шаг вперед, но я уже была рядом с Панси, заслоняя её от взгляда преподавателя. — Да… да, конечно, — Минерва моргнула, возвращая самообладание. — Мисс Уизли, вы же староста. Немедленно отведите её к мадам Помфри. Поторапливайтесь! Я сообщу вашему декану. Я подхватила Паркинсон под руку, грубо рывком поднимая её со стула. Она была тяжелой, обмякшей, почти без сознания, её тело сотрясала крупная дрожь. Её голова бессильно моталась. — Держись за меня, Панси, — прошептала я ей на ухо, и мой голос для всех вокруг звучал как обещание спасения. — Я о тебе позабочусь. Дыши. Просто дыши. Тяжелая дубовая дверь кабинета закрылась за нами с мягким, но окончательным стуком, отсекая шум встревоженного класса и строгий голос Макгонагалл, пытающейся вернуть порядок. Мы остались одни в длинном, залитом солнцем коридоре. Тишина здесь звенела. И в этот момент маска заботливой однокурсницы, прилежной ученицы и ответственной старосты сползла с моего лица, как старая, высохшая змеиная кожа, обнажая холодную пустоту под ней. Я перехватила Панси поудобнее. Моя рука больше не поддерживала — она конвоировала. Пальцы жестко, до синяков, впились в её ребра под мантией, заставляя её вскрикнуть, но из горла вырвался лишь жалкий хрип. — Больничное… крыло… направо… — просипела Панси. Её глаза закатывались, зрачки расширились так, что почти поглотили радужку. Сознание мутилось от действия яда, мир вокруг неё расплывался в ядовито-оранжевых пятнах, но инстинкты еще работали. Она знала планировку замка. — Я знаю, где больничное крыло, идиотка, — холодно, почти скучающе ответила я. Я резко свернула влево, таща её к Восточной башне. Туда, где коридоры были пустыми даже днем, где сквозняки гуляли по каменным плитам, а пыль лежала годами, нетревожимая домовиками. — Уизли… куда… — Панси попыталась упереться ногами, её каблуки заскребли по камню, но яд делал своё дело. Она была слабой, как новорожденный котенок, которого топят в ведре. Её мышцы не слушались, воля таяла. — Не трать силы, — я почти тащила её волоком, не заботясь о том, что она сбивает носки туфель. — Мы идем коротким путем. Специально для тебя. Мы добрались до старого кабинета Защиты от Темных Искусств — того самого, что был закрыт на ремонт еще до нашего поступления из-за проклятия, которое никак не могли снять. Я толкнула дверь ногой. Заржавевшие петли издали пронзительный визг, неохотно впуская нас в полумрак, пахнущий сыростью и забвением. Я швырнула Панси вперед, как мешок с мусором. Она не удержалась и рухнула на колени, больно ударившись ладонями о грязный пол. Облачко серой пыли взметнулось вверх, оседая на её безупречной мантии. Она закашлялась, пытаясь выплюнуть вязкую слюну. Слезы текли по её лицу, смешиваясь с тушью, черные дорожки уродовали её щеки. Теперь, когда действие яда выходило на пик, а животный страх пробивался сквозь наркотический туман в голове, она начала понимать. Иллюзия помощи рассеялась. Она с трудом подняла на меня глаза. В них плескался ужас. Первобытный, липкий ужас жертвы, которая осознала, что зашла в логово хищника добровольно. Я медленно, смакуя каждое движение, достала свою палочку из рукава. Древесина приятно грела ладонь. — Colloportus. Звук запираемой двери прозвучал в пустой комнате как пистолетный выстрел. Магия запечатала выход намертво. Теперь никто не войдет. — Muffliato. Жужжание заклинания заполнило углы комнаты. Теперь никто не услышит. Ни крика, ни мольбы, ни последнего вздоха. Я повернулась к ней. Одинокий луч света падал на меня сквозь заколоченное окно, и я знала, что выгляжу сейчас не как «малышка Уизли». В моей тени, вытянувшейся по полу до самых ног Панси, угадывались очертания чего-то гораздо более древнего и тёмного. Панси заскулила и поползла назад, скребя каблуками по полу, её трясущаяся рука лихорадочно шарила в складках мантии в поисках собственной палочки. — Она тебе не пригодится, дорогая, — бросила я, наблюдая за её жалкими попытками с высоты своего положения. Взмах моей палочки был ленивым, почти небрежным. — Expelliarmus! Красная вспышка озарила полумрак. Её палочка вырвалась из ослабевших пальцев, описала дугу и с глухим стуком ударилась о дальнюю стену, закатившись под старый шкаф. Панси вскрикнула, прижимая пустую руку к груди, словно я оторвала ей конечность. Я подошла ближе, шаг за шагом, пока не нависла над ней. Моя тень полностью поглотила её сжавшуюся фигуру. Я чувствовала запах её страха — кислый, острый, перебивающий даже запах её дорогих духов. — Ну вот мы и одни, милая, — тихо произнесла я. Мой голос был мягким, но в этой мягкости сквозила сталь. Он эхом отразился от голых каменных стен, многократно усиливаясь. — Теперь ты меня послушаешь. Внимательно. И поверь мне, этот урок ты запомнишь куда лучше, чем любую трансфигурацию Макгонагалл. Я присела перед ней на корточки, так близко, что могла пересчитать неестественно длинные, слипшиеся от слез ресницы. Её зрачки бешено метались, пытаясь сфокусироваться на моем лице, но я знала, что она видит лишь размытый силуэт. Я заглянула прямо в эти расширенные, полные животного ужаса и влаги глаза, и улыбнулась. Это была не та улыбка, которую привыкли видеть за столом в Норе — открытая и теплая. Нет, это была улыбка, которую я оттачивала годами в змеином гнезде: холодная, острая, как бритва, спрятанная в рукаве. — Потому что если ты провалишь этот экзамен, пересдачи не будет, — прошептала я, наслаждаясь тем, как от этих слов новая волна судорог прошла по её телу. Я резко встала, выпрямившись во весь рост, словно сбрасывая с плеч невидимую тяжесть. Мои каблуки гулко цокнули по каменному полу, эхом отражаясь от пустых стен. Я медленно прошлась вокруг неё, сцепив руки за спиной в замок — поза, достойная Снейпа в его лучшие годы. — Знаешь, я ведь никогда не желала никому плохого, — начала я, и мой голос зазвучал спокойно, почти буднично, создавая жуткий контраст с хрипами умирающей на полу девушки. — Я была просто Уизли, которая по иронии судьбы, или по чьей-то злой шутке, распределилась на Слизерин. Помнишь? Рыжая в зелёном. Оксюморон. Я остановилась у окна, глядя на пробивающийся сквозь доски луч света, в котором плясали пылинки. — Я просто жила, Панси. Я шутила над прилизанной прической Малфоя, доводя его до белого каления, заседала с Ноттом в библиотеке до глубокой ночи, обсуждая руны, нарушала правила с Поттером и Грейнджер, выходя сухой из воды. Ведь я слизеринка, а значит, хитрость у меня в крови, несмотря на фамилию. И я совершенно не подозревала, что двое моих лучших друзей, два столпа чистокровного общества, окажутся влюблены в меня. В Предательницу крови. Это так странно и неожиданно, правда? Я обернулась. Панси скребла ногтями пол, пытаясь ползти к двери, но её движения были хаотичными, лишенными силы. — Поначалу я отвергла чувства их обоих, Панси, — продолжила я, наблюдая за её тщетными попытками. — Представляешь, я тогда все ещё наивно думала, что мне удастся сохранить нашу странную, хрупкую дружбу, и парни смогут засунуть свои чувства глубоко в задницу. Я думала, это пройдет. Гормоны, стресс, война… Но потом я поняла, что они оба мне небезразличны. Что без холодного сарказма Драко и без подавляемой агрессии Тео я задыхаюсь точно так же, как ты сейчас. Сердцу не прикажешь, милая. Но это все лирика. Я подошла к первой парте, смахнула с неё слой вековой пыли рукавом мантии и легко, с грацией кошки, села на столешницу, закинув левую ногу на правую. Я возвышалась над ней, как судья над обвиняемым. — Мы скрывались. Долго. Тщательно. Я боялась своих чувств и одновременно желала их обоих до дрожи в коленях. Это казалось так грязно, так неправильно… Та часть сознания, которая была воспитана Молли Уизли, моей дражайшей, благочестивой матушкой, вопила, что так нельзя. Что любить двоих — это грех, это извращение. Но я понимала, что Тео и Драко уже не отпустят меня, да и я сама не хотела быть без них. Мы создали свой маленький мир, где были счастливы. Мой голос затвердел, потеряв последние нотки наигранной мягкости. — А потом влезла ты, сука. Панси дернулась, услышав оскорбление, брошенное с такой ненавистью. — Из-за своей оскорбленной гордости, что несколько лет назад Малфой бросил тебя, предпочтя «нищенку Уизли», ты решила мне отомстить. И за себя, и за Дафну, на которую у Нотта никогда не стоял, как бы она ни старалась. Ты решила разрушить не просто мою репутацию — плевать мне на репутацию! — ты решила ударить по самому больному. По моей семье. Я спрыгнула с парты и в два шага преодолела расстояние до неё, снова нависая сверху. — Признаться, у тебя получилось, — процедила я сквозь зубы. — Последняя статья Скитер была шедевром грязи. «Порочная Уизли развращает наследников священных двадцати восьми». Моя семья отказалась от меня. Я для них мертва. Но знаешь… это даже к лучшему. Теперь меня ничто не сдерживает. Никакой морали «светлой стороны». Я наклонилась к её уху, вдыхая запах её паники. — Но не думала ли ты, что мы не узнаем, кто именно слил информацию Скитер? Глупая, глупая Панси. Ты недооценила связи Малфоев и проницательность Нотта. И ты фатально недооценила мою ярость. Я медленно, словно растягивая сладкое предвкушение, опустила руку в карман мантии. Пальцы сомкнулись на холодном стекле. Я вытащила крошечный, граненый флакон, внутри которого плескалась жидкость — обманчиво прозрачная, чистая, как утренняя роса или слеза ребенка. Антидот. Единственная ниточка, удерживающая Панси на этом свете. Я поднесла флакон к самому её лицу, покрутила его в пальцах, позволяя тусклому свету факелов заплясать на гранях стекла. Жидкость внутри лениво переливалась, гипнотизируя, дразня своей недоступностью. — Тик-так, милая, — прошептала я, и мой голос эхом отразился от каменных стен. — У тебя есть ровно пятнадцать минут. Может, чуть меньше, учитывая твою комплекцию. Я присела на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, но не слишком близко — я не хотела, чтобы она меня испачкала. — Знаешь, как это произойдет? Сначала онемеют пальцы, потом холод поднимется выше, сковывая мышцы рук и ног. Ты уже чувствуешь это, верно? Но самое интересное начнется, когда яд доберется до диафрагмы. — Я сделала паузу, наблюдая, как расширяются её зрачки. — Ты будешь пытаться сделать вдох, но твоё тело просто… забудет, как это делается. Твои лёгкие будут гореть от нехватки кислорода, ты будешь в сознании, будешь все понимать, но медленно, мучительно задохнешься. Твоя жизнь сейчас в моих руках, милая. Буквально. В этом маленьком кусочке стекла. — Что… ч-что ты х-хочешь? — прошипела она. Голос Панси был похож на скрежет ржавого железа. Её грудная клетка судорожно вздымалась в попытках захватить воздух, который, казалось, становился все более разреженным. Изо рта, из красивого, всегда презрительно изогнутого уголка губ, потекла тонкая, вязкая струйка слюны, смешанной с желчью — организм пытался отторгнуть яд, но было слишком поздно. В её глазах, обычно полных высокомерия, сейчас плескался первобытный ужас. Мольба боролась с ненавистью, гордость с животным инстинктом, но воля к жизни неумолимо побеждала. Я выпрямилась во весь рост, глядя на неё сверху вниз. Резким движением я спрятала флакон обратно в глубокий карман мантии, лишая её визуальной надежды. — О, сущий пустяк, — легко бросила я, отряхивая невидимую пылинку с рукава. — Я хочу, чтобы ты испытала всё то, что испытала я. Каждую секунду унижения, каждый косой взгляд, каждый шёпот за спиной. Я развела руками, словно гостеприимная хозяйка, приглашающая гостя в свои владения, только владения эти были моим личным адом. — Много не прошу. Око за око, зуб за зуб. Древний закон, справедливый. — Мой голос стал жёстче, потерял наигранную мягкость. — Я уничтожу тебя, Паркинсон. Не физически, нет… Убить тебя было бы слишком просто. Слишком милосердно. И слишком скучно. Мёртвые не страдают, они не видят, как рушится их мир. Я сделала шаг вокруг неё, цокая каблуками по камню. — Мой настоящий ход останется для тебя сюрпризом. Подарочек в красивой обертке, который ты развернешь чуть позже. Об этом ты узнаешь, когда мадам Помфри наконец выпустит тебя из больничной койки. И поверь мне, я найду способ убедить нашу дражайшую целительницу подержать тебя в изоляторе несколько лишних дней. Для твоего же блага, разумеется. Чтобы ты пропустила самое начало представления. Панси попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь влажный булькающий звук. Её кожа стремительно бледнела, приобретая оттенок старого пергамента. — Но сейчас, дорогая, у нас есть дело поважнее, — я снова наклонилась к ней, и на этот раз в моем голосе звенела сталь. — Чтобы получить этот флакон, ты не просто попросишь. Ты дашь мне клятву. — Клятву? — беззвучно шевельнула она губами. — Клятву верности на крови, — отчеканила я каждое слово. — Не Непреложный обет, это было бы слишком хлопотно, нужен Скрепляющий… Нет, мы поступим иначе. Старая магия. Тёмная, вязкая, вечная. Мои губы медленно растянулись в улыбке — не той, девичьей и застенчивой, которую привыкли видеть учителя и бывшие друзья, а в настоящей, хищной, обнажающей зубы. В голове, словно кадры старого фильма, вспыхнули воспоминания о летних каникулах. — В библиотеке Блэков на площади Гриммо, — начала я мягким, мечтательным голосом, словно рассказывала сказку на ночь, — было столько потрясающе интересных книг. Ты даже представить себе не можешь, Панси. Воздух там был спертым, пах гнилью, старым воском и опасностью, от которой волоски на руках вставали дыбом. Я сделала шаг ближе, нависая над ней. — Когда мы убирались там, выгребая вековую грязь, мама носилась по комнатам с мусорными мешками. Она с таким рвением хватала всё, что казалось ей «злым», «темным» или просто подозрительным. Бедная, глупая женщина, — я фыркнула, вспоминая потное, раскрасневшееся лицо Молли Уизли. — Она думала, что, выбросив проклятый амулет или кусачую табакерку, она защитит нас. Матушка не понимала, что настоящая сила не в побрякушках. Она — в знаниях. Я наклонилась к самому уху Панси, мой шепот стал похож на шипение змеи: — Я не удержалась — забрала себе парочку самых жутких томов. Тех, что были переплетены в странную, слишком мягкую кожу, которая теплела от прикосновения. В моих глазах заплясали опасные огоньки. — И о чудо, они мне пригодились. Я читала их ночами, пока мои дражайшие родственники спали в соседних комнатах. Там были великолепные, изящные разделы. Не примитивные сглазы, которыми балуются мальчишки. Нет… Там говорилось о подчинении воли, о ритуалах на крови, о том, как связать жизнь одного человека с прихотью другого. Я резко схватила её за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза. Её кожа была ледяной и липкой. — Так что, Панси… Время истекает. Твои лёгкие уже почти отказали. Сердце бьется через раз. Готова продать душу, чтобы сделать ещё один вдох? Готова стать моей тенью, моей куклой, лишь бы сердце продолжило качать кровь? Я сильнее сжала пальцы на её челюсти, чувствуя, как дрожит каждая жилка на её лице. — Решайся, милая. Прямо сейчас. Кивни, если согласна стать моей собственностью. Иначе завтра утром «Ежедневный Пророк» выйдет с некрологом на первой полосе, а Древний и Благородный Род Паркинсонов лишится своей единственной наследницы. И все твои деньги, все твои поместья, вся твоя чистая кровь… всё это уйдет в небытие вместе с твоим последним выдохом.

***

Утро следующего дня не принесло с собой ни привычного, сладковато-пряного аромата тыквенного сока, ни запаха слегка подгоревших тостов, ни живого, многоголосого гула, который обычно сотрясал каменные стены замка. В это время Большой зал должен был кипеть жизнью: сотни голосов перекрикивали бы друг друга, обсуждая недописанные эссе по трансфигурации или споря о шансах команд в предстоящем сезоне Квиддича. Но вместо этого Хогвартс проснулся в липком, холодном кошмаре, который, казалось, осел на стенах невидимой изморозью. Солнце, словно стыдясь того, что ему предстоит увидеть, едва пробивалось сквозь тяжелые, налитые свинцом тучи. Серый, мертвенный свет с трудом проникал через высокие стрельчатые окна, отчего древний замок казался склепом, а сама природа словно отказывалась освещать то зло, что свершилось под этими сводами. Новости распространялись быстрее, чем лесной пожар в сухой сезон, и разрушительная сила этих слухов была куда страшнее огня. Завтрак в Большом зале был официально отменен. Длинные факультетские столы стояли пугающе пустыми, тарелки не звенели, приборы не стучали. Вместо привычной суеты коридоры наполнились тягучим, пропитанным животным ужасом шепотом. Студенты сбивались в кучки, передавая друг другу страшные подробности. Пятеро первокурсников. Совсем ещё дети. Все — магглорожденные, не имеющие ни единой капли волшебной крови в жилах своих предков. Все они были доставлены в больничное крыло на самом рассвете, когда дежурные старосты, совершая утренний обход, обнаружили их в гостиных разных факультетов. Зрелище было чудовищным: дети бились в жестоких судорогах, их тела выгибались дугой, на губах пузырилась розовая пена, а остекленевшие глаза смотрели в никуда, отражая лишь бездну боли. Диагноз мадам Помфри, подтвержденный экстренно прибывшей бригадой лучших целителей из больницы Святого Мунго, прозвучал в тишине учительской как смертный приговор: отравление редчайшим, невероятно сложным нейротоксином растительного происхождения, чья структура была искусно и жестоко модифицирована с помощью тёмной магии. Это открытие отмело любые надежды на случайность. Это не было глупой детской шалостью, вышедшей из-под контроля. Это не было результатом ошибки на уроке зельеварения, где кто-то перепутал ингредиенты. Нет. Это было хладнокровное, расчетливое, спланированное покушение на убийство. Это была попытка массового истребления, акт геноцида в миниатюре, направленный против тех, кого в тёмных, сырых углах слизеринской гостиной презрительно называли «грязнокровками». Школа мгновенно превратилась в растревоженный, гудящий от страха улей. Альбус Дамблдор, чье лицо почернело от гнева и тревоги, объявил осадное положение. Атмосфера доверия рухнула в одночасье. Деканы факультетов получили беспрецедентные, чрезвычайные полномочия: им было разрешено обыскивать личные вещи студентов в любое время, без какого-либо предварительного уведомления и без получения согласия владельцев. Статут о конфиденциальности учащихся, который веками ревностно охранялся стенами Хогвартса, был безжалостно разорван в клочья перед лицом прямой и явной угрозы жизни детей. Безопасность стала единственным законом. Мы с Драко, как старосты Слизерина, были немедленно вызваны к Снейпу. Наш декан, и без того никогда не отличавшийся румянцем, сегодня выглядел мертвенно-бледным, словно восковая фигура. Его тонкие губы сжались в едва различимую, бескровную линию, а в черных, бездонных глазах плескалась холодная, расчетливая ярость. Для Снейпа подобное происшествие на территории школы было недопустимым, но тот факт, что подозрения неизбежно падали именно на его факультет, на его Слизерин, стал для него личным, глубоким оскорблением. Он воспринимал это как вызов своему авторитету и своему контролю. — Малфой, Уизли, за мной, — его голос прозвучал тихо, почти шепотом, но от этого ледяного тона по спине пробежали мурашки, и он показался еще более пугающим, чем любой крик. Черная мантия резко взметнулась за его спиной, подобно крыльям огромной летучей мыши, когда он стремительно развернулся и направился в сторону коридора, ведущего к спальням девочек. Его шаги гулко отдавались в тишине подземелий. Начавшаяся процедура была унизительной, гнетущей, но абсолютно необходимой. Мы шли из комнаты в комнату, словно тюремные надзиратели. Я наблюдала, как Снейп методично, с пугающей эффективностью выворачивает содержимое сундуков. Одежда, книги, личные письма — все вываливалось наружу, просвечивалось магией, отбрасывалось в сторону. Он проверял каждый шов на матрасах, простукивал и сканировал каменные стены на наличие магических тайников и скрытых ниш. Студентки, выгнанные из постелей или оторванные от утренних сборов, жались к холодным стенам. Кто-то тихо всхлипывал от испуга, кто-то дрожал от возмущения, сжимая кулаки, но никто — абсолютно никто — не смел сказать ни слова поперек. Авторитет декана и тяжесть ситуации давили на всех невыносимым грузом. Наконец, тяжелая поступь декана замерла у нашей с Селестой двери. Я заняла позицию у косяка, скрестив руки на груди и прислонившись плечом к холодному камню. На моем лице застыла маска вежливого, но отстраненного безразличия — идеальная броня, которую я оттачивала годами. Однако внешнее спокойствие было обманчивым: под ребрами, словно птица в клетке, колотилось сердце, отбивая ритм злого, торжествующего марша. Я знала то, чего не знали они, и это знание пьянило сильнее любого вина. Трэверс же, верная своей натуре, даже не удосужилась встать. Она сидела на своей кровати, лениво рассматривая безупречный маникюр, и всем своим видом демонстрировала, что происходящее для неё — не более чем утомительный фарс, бездарная постановка, призванная лишь отнять её драгоценное время. Снейп переступил порог, и воздух в комнате мгновенно сгустился, став, казалось, на несколько градусов холоднее. Его присутствие заполнило небольшое пространство давящей аурой угрозы. Без лишних слов, лишь резким, рубленым взмахом палочки, он заставил замки на наших сундуках жалобно щелкнуть. Крышки откинулись с грохотом, нарушая тишину спальни. Магия декана была точной и безжалостной. Мои вещи взмыли в воздух, подхваченные невидимым вихрем. Заклинание поиска темных артефактов и ядов просвечивало каждый предмет призрачным голубоватым сиянием. Учебники с шелестом раскрывались, страницы трепетали, словно пойманные бабочки, вытряхивая закладки и записки; мантии, аккуратно сложенные стопками, разворачивались в воздухе, демонстрируя пустые карманы; даже полупустая пачка маггловских сигарет, обычно являющаяся поводом для выговора, была просканирована и небрежно отброшена в сторону как «чистое», не представляющее интереса мусорное пятно в расследовании убийства. Я следила за этим хаосом с ледяным спокойствием, зная: здесь искать нечего. Затем хищный взгляд Снейпа переместился на половину комнаты, принадлежащую Трэверс. Очередной взмах палочки — и дверца её прикроватной тумбочки распахнулась. Из темных недр выплыли, позвякивая друг о друга, несколько пузатых бутылок, наполненных густой янтарной жидкостью, в которой играли отблески магических светильников. — Огневиски «Огденское», — процедил Снейп, с нескрываемым отвращением вчитываясь в золоченые этикетки, словно они были написаны на языке троллей. — Выдержка пятьдесят лет. Конфисковано. Минус тридцать очков со Слизерина, мисс Трэверс. За нарушение школьных правил и глупость хранить это здесь. — Всего лишь для согрева, профессор, — лениво, с тягучими нотками в голосе протянула Селеста. Она даже не сменила позы, лишь слегка повела плечом, словно кошка, которую побеспокоили во время сна. — Вы же знаете, подземелья в этом году особенно сырые. Я берегу здоровье. Снейп проигнорировал её дерзость с тем же равнодушием, с каким человек игнорирует жужжание мухи. Бутылки исчезли в складках его мантии, а он уже направил палочку на массивный дубовый гардероб. Дверцы распахнулись, и оттуда, повинуясь магии, вылетело нечто невесомое, черное и кружевное. Тончайшая ткань, скорее намекающая на наличие одежды, чем являющаяся ею, зависла в воздухе, подцепленная кончиком волшебной палочки декана. Это были трусики из драконьего шелка — материала баснословно дорогого и редкого, мерцающего в полумраке антрацитовым блеском. Вещь, стоившая, вероятно, больше, чем годовое жалованье моего отца, теперь висела перед лицом самого сурового преподавателя Хогвартса, словно знамя разврата. Тишина в комнате стала звенящей. — Что? — хмыкнула Селеста, наконец оторвав взгляд от ногтей. Она скрестила руки на груди, и в её глазах заплясали бесовские огоньки, когда она увидела, как декан брезгливо, словно держал на палочке дохлую чумную крысу, приподнял её интимную деталь гардероба повыше, просвечивая швы на наличие тайников. — Я люблю дорогое бельё, профессор. Это моя маленькая слабость. Насколько мне известно, устав школы не регламентирует фасон исподнего. Или вы хотите внести экстренную поправку в правила прямо сейчас? Драко, стоявший рядом со мной в дверях как безмолвный свидетель, внезапно издал странный звук, похожий на придушенный кашель. Он резко отвел взгляд в сторону, изучая каменную кладку стены с таким интересом, будто видел её впервые, но даже в полумраке было заметно, как предательский румянец ползет по его бледным, аристократическим скулам к ушам. Уголок рта Снейпа нервно дернулся — единственный признак того, что его самообладание дало трещину. Резким, почти яростным движением кисти он швырнул черное кружево обратно в открытый сундук Селесты, словно оно обожгло его магией. — Ваше чувство стиля меня не интересует, мисс Трэверс, — его голос звучал глухо и опасно тихо. — Как и ваша вульгарность, которую вы так гордо выставляете напоказ. Он резко развернулся, взметнув полами мантии, и вышел в коридор, унося с собой атмосферу ледяного осуждения. Мы с Драко поспешили следом, оставив Селесту с победительной, ядовитой усмешкой на пухлых губах. Впереди нас ждала следующая дверь с табличкой, на которой витиеватым шрифтом были выведены имена: «Панси Паркинсон» и «Дафна Гринграсс». Обыск продолжался. Комната девушек встретила нас тишиной, столь плотной, что её, казалось, можно было резать ножом. Здесь царила совершенно иная атмосфера — стерильная, холодная, лишенная той хаотичной чувственности, что была у Селесты. Дафна стояла у изгоголовья своей кровати, напоминая изящную статуэтку из слоновой кости. Её лицо не выражало абсолютно ничего — идеальная маска «Ледяной королевы», которую она носила с таким достоинством. Осанка безупречна, руки расслабленно опущены вдоль тела, взгляд направлен чуть выше плеча профессора. Гринграссы веками оттачивали искусство нейтралитета; она знала, что чиста, и её спокойствие было не наигранным, а потомственным. Кровать напротив пустовала. Паркинсон всё ещё находилась в лазарете. Официальная версия для школьной общественности гласила, что бедная девочка слегла с «внезапным приступом тяжелого магического истощения». Истинная же причина — последствия нашей вчерашней «душеспасительной беседы», после которой у меня появился верный пёсик. Снейп, черной тенью скользнувший по комнате, начал с половины Дафны. Его движения были скупыми и быстрыми. Проверка заняла меньше минуты. — Чисто, — бросил он, даже не взглянув на Гринграсс. Ни единого намека на запрещенные предметы. Дафна лишь едва заметно прикрыла глаза в знак согласия. Затем декан развернулся к владениям Паркинсон. Её сундук был воплощением кичливой роскоши: огромный, обитый редкой кожей василиска (или очень качественной подделкой), с массивными серебряными инициалами «P.P.», инкрустированными мелкими изумрудами. — Aparecium, — шелестящим шепотом произнес Снейп, плавно водя палочкой над бархатным дном сундука. Ничего не произошло. Поверхность осталась невозмутимо гладкой. Снейп нахмурился, его ноздри хищно раздулись. Он склонился ниже и постучал костяшками длинных, желтоватых пальцев по деревянной панели. Тук-тук. Звук был глухим, слишком коротким для пустого пространства. — Двойное дно, — констатировал он с мрачным удовлетворением охотника, загнавшего дичь. — Наложено качественно, но недостаточно умно. Reducto! Заклинание было точечным и мощным. Деревянная панель с сухим треском раскололась посередине, щепки брызнули в стороны, обнажая тайник, скрытый под слоями шелковых мантий и конспектов по трансфигурации. Мы все шагнули ближе. Внутри, на подкладке из бархата, лежало то, от чего даже у привыкшего ко многому Малфоя вырвался судорожный, болезненный вздох. Первым, что приковало взгляд, была небольшая хрустальная колба, наполненная густой, тягучей субстанцией. Она слабо, почти гипнотически светилась в полумраке подземелья серебристым светом, отбрасывая зловещие, мертвенные блики на бледное лицо Снейпа. От колбы исходил почти физически ощутимый холод проклятия. — Кровь единорога, — прошептал Снейп. В его голосе, обычно лишенном эмоций, сейчас прозвучала смесь профессионального ужаса и едва сдерживаемой ярости. — Невероятно редкая. Баснословно дорогая. И, что самое важное — проклятая до самой сути. Тот, кто коснется её губами, будет проклят навеки, но тот, кто хранит её как трофей… безумен. Он левитировал колбу на уровень глаз, всматриваясь в перламутровые переливы жидкости. — Любопытно, — произнес он ледяным тоном, от которого у меня по спине побежали мурашки, хотя я знала, что мне ничего не грозит. — Именно такой сосуд исчез из моих личных, особо охраняемых запасов три дня назад. Я, признаться, грешил на Поттера и его дружков-клептоманов. Какая ирония. Но кровь была лишь прелюдией. Рядом с ней, словно скромный спутник смерти, лежал маленький, совершенно неприметный пузырек с мутной жидкостью без запаха. Снейп действовал предельно осторожно. Не касаясь стекла кожей, он поднес к горлышку кончик своей палочки. Вспышка. Жидкость внутри мгновенно зашипела, вскипая и меняя цвет с мутно-серого на ядовито-зеленый, светящийся кислотным оттенком. Нейротоксин. Доказательство было неопровержимым, химически чистым и смертельным. И, наконец, финальный аккорд моей постановки: стопка пергаментов, перевязанная грубой, ворсистой бечёвкой, которая так явно, так нарочито диссонировала с роскошью остальных вещей Панси. Это была деталь, кричащая о безумии, о потере связи с реальностью. Декан подцепил палочкой узел. Бечевка лопнула, рассыпавшись в прах. Он взял верхний лист, разворачивая его с брезгливостью, будто касался чумных струпьев. В комнате повисла тишина, тяжелая, как могильная плита. Снейп читал молча. Но мы видели, как менялось его лицо. Это было страшное зрелище. Вены на висках вздулись синими жгутами, губы сжались в невидимую линию, а пальцы, сжимающие пергамент, побелели до такой степени, что казалось, бумага сейчас вспыхнет от его гнева. — Читай, Малфой, — резко, отрывисто приказал он, буквально впечатав письмо в грудь Драко. — Вслух. Чтобы мисс Гринграсс и мисс Уизли в полной мере осознали, с кем они делят факультет и воздух этой спальни. Драко, сохраняя остатки аристократической выдержки, взял письмо. Его руки не дрожали — сказывалось воспитание, — но в серых глазах застыл шок. Он узнал почерк. Мы все его узнали — неровный, нервный, с характерными острыми завитками на концах букв. Почерк Паркинсон. Точнее, его идеальная копия, над которой я трудилась несколько ночей. — «…Они думают, что могут ходить по нашим коридорам, дышать нашим воздухом, касаться наших книг своими грязными руками», — начал читать Драко. Его голос, поначалу твердый, быстро стал глухим и мрачным, словно слова имели вкус пепла. — «Я вижу, как магия замка страдает от их присутствия. Сами стены стонут. Грязнокровки — это вирус, гниль, болезнь на теле Хогвартса. И я нашла лекарство. Мой Покровитель прислал мне рецепт, и он совершенен. Это будет красиво. Сначала они начнут задыхаться, словно рыбы, выброшенные на сушу. Их легкие откажут, глаза нальются кровью, и в последний миг они поймут, что воздух магии не для них. Я собираюсь очистить Хогвартс. Великая чистка. Завтра я начну с первокурсников Гриффиндора. Пару капель в тыквенный сок — и к ужину воздух в Большом зале станет чище…» Драко запнулся и замолчал. Он решил не читать дальше, не травмировать психику присутствующих дам, хотя Дафна и так стояла белее полотна. Там, в этих письмах, было гораздо больше. Я расписала всё: детальные планы, схемы вентиляции замка, графики дежурств учителей, поименный список жертв с комментариями, от которых стыла кровь. Та девушка — тот монстр, которого я создала на этих страницах, — в красках, с фанатичным, почти религиозным, экстатическим восторгом описывала, как именно она будет убивать. Это был манифест законченного психопата. — Достаточно, — оборвал тишину Снейп. Его голос звучал глухо, как удары земли о крышку гроба. Взмах палочки — и все улики: мерцающая кровь единорога, ядовитый токсин, безумные письма — взмыли в воздух и исчезли в недрах специального, экранированного мешка для улик. Я стояла, смиренно опустив голову, позволяя густым ресницам скрыть тот хищный блеск, что сейчас полыхал в моих глазах. Мне стоило колоссальных усилий не улыбнуться. Панси Паркинсон была не просто побеждена — она была аннигилирована. Её имя, честь её древнего рода, её будущее — всё это было стерто в порошок за считанные минуты. Кровь единорога, запрещенные яды и манифест массового убийцы… Это был конец. Билет в один конец. — Мистер Малфой, — голос Снейпа звучал глухо, словно он говорил через слой ваты. Впервые на моей памяти декан Слизерина выглядел по-настоящему потрясенным. — Немедленно отправляйтесь к директору. Сообщите, что… преступник найден. Угроза устранена. Мисс Гринграсс, вы остаетесь здесь, пока авроры не опишут имущество. Ни к чему не прикасаться. Затем повисла тяжелая пауза. Я чувствовала, как взгляд Снейпа переместился на меня. Мрачный, давящий, сканирующий. — Мисс Уизли… Я подняла глаза, нацепив на лицо идеальную маску испуганной первокурсницы, столкнувшейся с бездной безумия соседки. На секунду мне показалось, что легилименция Снейпа пробила мои щиты, что он видит черную радость на дне моей души. Сердце пропустило удар. Но он лишь устало прикрыл веки и коротко кивнул. — Идите с Малфоем. Вы — свидетель. Подтвердите находку. — Да, сэр, — прошептала я дрогнувшим голосом. Кивнув Дафне, которая все еще пребывала в состоянии кататонического ступора, я вышла вслед за Драко. Игра была сыграна. Партия завершена. Шах и мат, сука. Как только дверь спальни закрылась за нами, отсекая тяжелую атмосферу комнаты, мы оказались в гостиной. Слизеринцы, почувствовавшие неладное, провожали нас настороженными взглядами и шепотом, но мы прошли сквозь толпу, словно ледоколы, не глядя по сторонам. Едва мы вышли в холодный коридор подземелий, за нами бесшумной тенью скользнул Нотт. Мы отошли на приличное расстояние, туда, где факелы горели тусклее, а тени были гуще. Убедившись, что коридор пуст, парни, не сговариваясь, схватили меня под руки и буквально втащили в первый попавшийся пустой класс. Дверь захлопнулась. Тео взмахнул палочкой — резкий, почти агрессивный жест. Мир снаружи перестал существовать. Остались только мы трое и запах старой пыли, смешанный с острым ароматом нашего адреналина. Драко выглядел как натянутая струна. Его бледное лицо осунулось, а серые глаза лихорадочно сканировали меня, ища признаки паники или раскаяния. Теодор стоял чуть поодаль, но от него исходила почти осязаемая волна темной, пульсирующей энергии, граничащей с яростью. Палочку он так и не убрал, сжимая её побелевшими пальцами. — Ты закончила? — голос Драко был хриплым. Я медленно выдохнула, чувствуя, как дикое напряжение последних дней начинает отступать, оставляя после себя звенящую, пьянящую легкость. Я подошла к Малфою и положила ладонь на его предплечье, чувствуя, как жестко напряжены его мышцы под тканью мантии. — Она подписала себе приговор, Драко, — ответила я твёрдо, глядя прямо в его глаза. — И тем самым обеспечила нам алиби. Железобетонное. Завтра вся магическая Британия будет говорить только о падении дома Паркинсонов, о безумной наследнице, желавшей отравить школу. О «развратной Уизли» и наших связях забудут через два дня. Это больше никому не интересно на фоне попытки массового геноцида. В этот момент Теодор шагнул ближе. Резко, порывисто. Его теплая, тяжелая рука легла мне на талию, властно притягивая к себе, вжимая в свое тело. Он уткнулся носом мне в макушку, жадно вдыхая запах моих волос, словно это был кислород, которого ему не хватало. Я чувствовала, как бешено колотится его сердце. — Ты пугаешь, Ракель, — прошептал он мне в самые волосы, опаляя ухо горячим дыханием. Его голос вибрировал, низкий и хриплый, и в нём не было ни капли осуждения — только тёмное, тягучее восхищение, граничащее с религиозным благоговением фанатика перед своим идолом. Тео вел носом вдоль линии моей шеи, вдыхая запах моего страха и моего триумфа, словно самый дорогой наркотик. — Ты создала монстра из ничего… сплела паутину из лжи и яда и скормила её Снейпу с такой невинной улыбкой, — он чуть отстранился, чтобы заглянуть мне в глаза. Его зрачки были расширены, поглощая радужку. — Настоящая змея. Самая ядовитая из всех нас. Я влюбился ещё больше, душа моя. По моему телу пробежала дрожь — острая, сладкая волна удовольствия, смешанная с холодом опасности. Это было признание в любви, но оно звучало как приговор. Как клятва на крови. Я слегка отстранилась, упираясь ладонями в его грудь, но не отталкивая, а лишь создавая пространство, чтобы видеть их обоих. Драко стоял, прислонившись бедром к старой парте. Его бледность сменилась лихорадочным румянцем на скулах. Он смотрел на меня так, словно впервые увидел в лупе редчайший, смертельно опасный артефакт. — Я просто учусь у лучших, — промурлыкала я, переводя взгляд с горящих безумным огнем глаз Нотта на внимательный, теперь уже пугающе спокойный взгляд Драко. Малфой медленно кивнул, и уголок его губ дрогнул в хищной усмешке. Он подошел, становясь с другой стороны, замыкая меня в кольцо. Его пальцы коснулись моего подбородка, заставляя поднять голову выше. В их глазах я видела свое отражение, но не искаженное моралью или лицемерными правилами света. Там не было страха, не было отвращения или жалкой попытки меня «исправить», «спасти» или наставить на путь истинный. Там было абсолютное, чистое, кристаллизованное принятие. Теперь они знали, кто я такая на самом деле. Не «предательница крови», не бедная родственница Уизли. Они видели ту, в кого меня переплавило презрение собственной семьи. Они видели, на какую изощренную жестокость, на какой холодный расчет я способна ради защиты своего места под солнцем. И, видит Мерлин, они любили меня именно за это. Не вопреки тьме во мне, а благодаря ей. Моя жестокость притягивала их. Моя способность уничтожить врага чужими руками делала меня равной им. Мы были сделаны из одного теста — замешанного на амбициях, уязвленной гордости и готовности идти по головам, хрустя чужими судьбами под подошвами дорогих туфель. Драко скользнул рукой по моему плечу, спускаясь к локтю, и его прикосновение было собственническим. — Пойдемте, — сказал он, возвращая себе привычную властность, хотя голос его всё ещё был чуть глуше обычного. Он взял меня за свободную руку, переплетая наши пальцы в крепкий замок — жест, обещающий защиту и соучастие. — Дамблдор ждёт. Нам нужно довести твой идеальный план до конца и забить последний гвоздь в крышку гроба Паркинсон. Тео хмыкнул, всё ещё не сводя с меня глаз, и взял меня под другую руку. Я чувствовала их силу с обеих сторон. Мои демоны. Мои защитники. Мы вышли из класса — триумвират, скрепленный общей тайной, общей победой и порочным восторгом от содеянного, готовый сыграть финальный акт этой трагедии.

Несколько часов спустя Тяжелые дубовые двери Большого зала распахнулись с грохотом, перекрывшим шум сотен голосов. В проеме, на фоне сгущающихся сумерек, возникли фигуры в алых мантиях. Авроры. Их появление всегда несло с собой холод улицы и тревогу, но сегодня этот холод был адресован конкретному человеку. Я стояла чуть в стороне от эпицентра событий, судорожно вцепившись в локоть Драко. Со стороны это выглядело как жест испуганной девушки, ищущей защиты у своего парня, но на самом деле я использовала его руку как якорь, чтобы не рассмеяться от нервного, злого триумфа. Моё лицо, отрепетированное перед зеркалом сотни раз, выражало идеальную смесь ужаса и сочувствия к подруге. Брови страдальчески изломлены, губы слегка приоткрыты в немом вопросе. — Это ошибка! — визжала Панси, когда сотрудник Мнистерства зачитывал ордер. Её лицо пошло красными пятнами, тушь размазалась. — Я была в больничном крыле! Мадам Помфри подтвердит! У меня было истощение! Я не выходила оттуда весь вечер! Ее алиби могло бы сработать. Оно было простым и надежным, как кирпич, если бы Панси противостояла обычному школьнику. Но она играла против меня. — Боюсь, мисс Паркинсон, это не совсем так, — голос Дамблдора прорезал тишину. Он говорил мягко, без повышения тона, но в его интонациях звенели стальные нотки, от которых обычно хочется втянуть голову в плечи. — Вы утверждаете, что не покидали палату, однако несколько портретов в коридоре третьего этажа и возле входа в башню Гриффиндора дали показания. Они видели вас. Директор сделал паузу, позволив словам опуститься на плечи слизеринки тяжким грузом, и добавил тише, но весомее: — И, что более важно, они видели, что именно вы делали с кубками для напитков. Панси побледнела так стремительно, словно кто-то невидимый выдернул пробку и спустил из неё всю кровь. Её лицо превратилось в белую маску, на которой неестественно ярко выделялись накрашенные губы. Она затравленно оглянулась, и её взгляд — панический, мечущийся — на мгновение встретился с моим. В эту секунду в её глазах мелькнуло страшное, уничтожающее осознание. Конечно, она «засветилась». Она попалась портретам не по своей глупости, а потому что это было частью моей сделки с ней — сделки, о которой она даже не подозревала. Я манипулировала её паранойей, её желанием выслужиться, её страхом перед разоблачением других, мелких грешков. Страх — это лучший, самый надежный поводок, и я дергала за него виртуозно. Мои мысли вернулись к флакону, который стал причиной этого спектакля. Состав, который я ей передала под видом «проверки на верность», действительно был моем маленьким шедевром зельеварения. Я потратила ночь в Выручай-комнате, добиваясь идеального баланса. Химически, при первичном магическом анализе, который проводят авроры на месте преступления, зелье давало сигнатуру, почти на сто процентов идентичную тому опасному нейротоксину, флакон которого мы с Драко и Снейпом якобы нашли в её вещах ранее. Это была сложная иллюзия на молекулярном уровне, обманка для детекторов тьмы. Именно эта «улика» сейчас подписывала ей приговор. Но я не чудовище. Эта мысль пульсировала во мне, оправдывая жестокость момента. Я не Волдеморт, чтобы калечить или убивать детей ради тактических целей или забавы. Я знала грань. Та жидкость, что Панси, дрожащими руками, влила в кубки ничего не подозревающих магглорожденных в гостиных, была, по сути, пустышкой. Это была усиленная, концентрированная версия зелья Сна без сновидений, мастерски смешанная с экстрактом корня валерианы и каплей настойки полыни для горечи. Максимум, что грозило пострадавшим — это пара дней невероятной вялости, постоянная зевота и, возможно, проваленный зачет по трансфигурации из-за невозможности сфокусировать взгляд. Никакой боли, никаких судорог, никакого долговременного вреда. Я скользнула взглядом по столу Гриффиндора, где некогда сидели мои братья. Фред и Джордж со своими «Забастовочными завтраками» отправляли студентов в больничное крыло с симптомами, достойными фильмов ужасов: обильные кровотечения из носа, жуткие нарывы, рвота. По сравнению с близнецами, я была воплощением милосердия и гуманизма. Но для протокола авроров, благодаря моим манипуляциям с составом и фальшивой сигнатуре, это выглядело как хладнокровная попытка массового отравления с использованием элементов Тёмных искусств. — Заберите её, — скомандовал главный аврор, высокий мужчина с грубыми чертами лица. — Нет! Пожалуйста! Дафна! — взвизгнула Панси, когда грубые руки сомкнулись на её предплечьях. Я смотрела, как на её запястья надевают магические наручники. Металл звякнул, вспыхнул синим светом, блокируя магию. Девушка зарыдала в голос, теряя остатки достоинства. Её ноги подогнулись, и аврорам пришлось буквально волочь её к выходу, носки её туфель скребли по каменному полу, оставляя невидимый след разрушенной судьбы. Мы с парнями переглянулись. Это был момент истины для нашей маленькой группы. Нотт, стоявший чуть поодаль, прикрыл рот рукой и издал потрясенный вздох, его глаза расширились в притворном неверии. Драко рядом со мной нахмурился, его лицо окаменело, изображая глубокое разочарование и шок от «предательства» сокурсницы, которую он знал с детства. Я крепче сжала его руку, и он едва заметно сжал мою в ответ. Мы играли безупречно. Никто в этом зале — ни Дамблдор, ни авроры, ни студенты — не мог заподозрить, что истинные архитекторы этого падения стоят здесь, с печальными лицами провожая жертву взглядом. Эйфория, бурлившая в крови подобно шампанскому, начала выветриваться, едва мы пересекли порог подземелий. Здесь, в царстве сырого камня и зеленоватого света факелов, воздух был тяжелым и застоявшимся. Гул голосов из Большого зала остался далеко позади, и в наступившей тишине стук наших каблуков звучал неестественно громко. Вместе с адреналином уходило и тепло. На его место, где-то под рёбрами, заползал липкий, противный холодок. — Ей светит пятнадцать лет, — буднично заметил Тео, когда мы свернули в пустой коридор, ведущий к гостиной Слизерина. В его голосе сквозило ленивое, почти гурманское удовольствие. — Сектор средней безопасности Азкабана, как минимум. Или, если у её отца хватит денег на хороших адвокатов, исключение с «волчьим билетом» и принудительное лечение в Мунго. Его слова ударили меня наотмашь. Я резко остановилась. Мысль, которую я гнала от себя наверху, теперь вернулась и впилась в сознание острым крюком: не перегнула ли я палку? Панси Паркинсон. Семнадцать лет. Глупая, завистливая, мелочная девчонка, чьи амбиции не простирались дальше того, чтобы удачно выйти замуж и стать «королевой» школьного двора. Пятнадцать лет в компании дементоров? Сломанная жизнь, перечеркнутое будущее, клеймо преступницы? Я смотрела в темноту каменного коридора, и стены словно давили на меня. Перед глазами вспыхнуло лицо Панси — не то, испуганное, которое я видела пять минут назад, а то, другое, привычное. Перекошенное от ненависти, когда она шипела мне оскорбления в лицо. Я вспомнила заголовки в «Пророке», инспирированные её сплетнями. Вспомнила, как она с наслаждением выставила меня распутницей перед всей страной. Её интриги стали последней каплей, тем лезвием, что окончательно отрезало меня от семьи Уизли. Она не просто шутила — она методично уничтожала мою репутацию, мои связи, мою жизнь. Я вспомнила тот блеск в её глазах — фанатичный блеск человека, который никогда не остановится. Если бы я её просто припугнула, она бы затаилась. Спряталась бы в тень, зализала раны, выждала момент… и ударила бы снова. Возможно, в спину. Возможно, именно тогда, когда я была бы максимально уязвима. Панси бы разрушила меня до основания и с наслаждением наблюдала бы за моим падением, попивая тыквенный сок. — Она это заслужила, — мой голос прорезал тишину подземелий. Он прозвучал неожиданно твердо, даже жестко. — Паркинсон бы меня не пожалела. Драко, стоявший рядом, молча накрыл мою ладонь своей. Он слегка сжал мои пальцы — жест безмолвной, абсолютной поддержки. Он понимал. В мире, где мы жили, жалость была роскошью, которую мы больше не могли себе позволить. Чувствовала ли я вину? Определённо. Где-то глубоко внутри, под слоями цинизма и защитных чар, та девочка, которая когда-то вязала рождественские свитеры вместе с Молли Уизли, сжалась в комок и плакала от ужаса. Мне не хотелось превращаться в чудовище. Мне не хотелось быть хладнокровной стервой, ломающей судьбы росчерком пера или каплей зелья. Но мир изменился. Идет война. И в этой войне нет места полумерам. Я подняла взгляд на своих парней. Нотт, прислонившийся к стене с грацией хищника. Малфой, чьё лицо в полумраке казалось высеченным из мрамора. Наследники древних родов. Пожиратели Смерти в процессе становления. И я. Их «королева». Тёмный Лорд не дурак. Очень скоро слухи о сегодняшнем вечере дойдут до него. Девушка, которую отвергла семья главных «предателей крови», состоит в романтических отношениях с его самыми перспективными молодыми слугами? Девушка, которая хладнокровно устраняет конкурентов и варит яды уровня мастера? Я для него — лакомый кусочек. Ключ к Ордену Феникса, даже если я изгнана. Источник информации о Гарри Поттере, о Норе, о привычках Дамблдора. Он захочет меня использовать. Он захочет меня завербовать. Означает ли это, что я готова принять Метку и склонить голову? Я усмехнулась своим мыслям, и эта усмешка вышла горькой, как полынь. Нет. Я не стану рабыней безумца. Я не хочу видеть этот мир в руинах, где правят страх и такие, как Беллатриса Лестрейндж. Но если моя бывшая семья и Орден считают меня шпионкой, грязной подстилкой Пожирателей, что ж… Я приму эту роль. Я надену эту маску так плотно, что она станет второй кожей. Я войду в доверие к самому Дьяволу, я буду улыбаться Волдеморту, пока моя рука будет сжимать невидимый кинжал за спиной. Я стану тем самым монстром, которого они во мне видят, чтобы спасти их всех от настоящего зла. И если цена за это — сломанная жизнь Панси Паркинсон и осколки моей собственной души, я готова платить. — Нам нужно ускориться, — сказала я вдруг, прерывая затянувшееся молчание. Мой голос больше не дрожал. Драко вопросительно поднял бровь, глядя на меня сверху вниз: — С чем, Ракель? — С поиском, — я понизила голос до шепота, хотя в коридоре были только мы трое. Слова падали тяжёло, как камни. — Нам нужно найти всё, что он спрятал. Каждый осколок. Каждый секрет. Я расправила плечи, стряхивая с себя остатки жалости, как пыль с мантии. Взгляд Тео стал острым и сосредоточенным, Драко кивнул, принимая новую реальность. — Идемте, — скомандовала я, шагая в сторону гостиной. — У нас много работы.