VI. На краю пропасти

Тяжёлая, обитая железом дубовая створка захлопнулась за моей спиной, и звук этот — глухой, властный щелчок замка — прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине. Он словно отрубил время, разделив жизнь на «до» и «после». Там, за этой преградой, остались Поляков, дымящиеся руины прошлой жизни, отголоски боли Cruciatus и, кажется, последние крупицы надежды на спасение. Этот звук ударил по нервам как приговор, многократно отразившись эхом от высоких, теряющихся во мраке сводчатых потолков. Я осталась совершенно одна. Рука инстинктивно дернулась к карману, но схватила лишь пустоту — фантомная боль от потерянной палочки обожгла сознание. Без оружия. Без защиты. Я стояла в самом сердце тьмы, в эпицентре кошмара, о котором боялись шептаться даже самые смелые. Я заставила себя сделать глубокий, судорожный вдох, пытаясь унять дрожь. Воздух здесь был иным — мертвым. Он с трудом проникал в легкие, тяжёлый, спертый и ледяной. В нем отчетливо пахло старым, плавившимся столетиями воском, вековой пылью и чем-то еще, от чего к горлу подкатывала тошнота, — едва уловимым, но безошибочно узнаваемым металлическим привкусом свежей крови. Медленно, преодолевая оцепенение и стараясь не делать резких движений, чтобы не спровоцировать невидимую угрозу, я обернулась. Пространство, открывшееся передо мной, подавляло своими масштабами. Комната была не просто огромной — она казалась бесконечной, тонущей в густых, бархатных тенях. Темнота здесь была не просто отсутствием света; она казалась живой, осязаемой субстанцией. Тени клубились по углам, сплетались в причудливые узоры и лениво сползали со стен, словно растекающиеся чернильные пятна, готовые поглотить любого, кто осмелится ступить в их владения. Единственным оплотом света в этом царстве мрака служил массивный камин, украшенный барельефами искаженных страданием лиц. В его чреве горел не согревающий, а пугающий, неестественно-зеленоватый колдовской огонь. Его мертвенные отсветы плясали на стенах, а под потолком, повинуясь невидимой силе, парило несколько дюжин толстых свечей. Их тусклый, дрожащий свет с трудом выхватывал из полумрака центр зала. Там, подобно алтарю, стоял длинный стол из черного эбенового дерева. Его поверхность была отполирована до такого зеркального блеска, что казалась черным озером, в глубине которого отражалась зеленая пляска огня. Во главе этого стола, в высоком кресле с прямой спинкой, больше напоминающем трон из чьих-то ночных кошмаров, восседал он. Лорд Волдеморт. Никакие детские страшилки, никакие шепотки в коридорах Хогвартса и даже движущиеся колдографии в «Пророке» не могли подготовить к этому зрелищу. Увидеть его вживую было совсем не то же самое. Реальность ударила наотмашь, оказавшись куда страшнее самых смелых и жутких фантазий. Его присутствие искажало само пространство вокруг. Кожа Тёмного Лорда была неестественно, болезненно бледной, отливающей перламутром, словно у утопленника, пролежавшего в ледяной воде слишком долго. Она туго, как пергамент, обтягивала череп, делая черты лица пугающе острыми, хищными, лишенными мягкости. Носа не было вовсе — вместо него чернели две узкие, вертикальные щели, раздувающиеся, как змеиные ноздри, при каждом вдохе. Тонкие, абсолютно бескровные губы были сжаты в жесткую линию, не выражающую ничего человеческого — ни сомнений, ни жалости. Но самым страшным были глаза. Багровые, с узкими вертикальными зрачками, они горели во тьме капюшона его мантии, как два тлеющих угля из самой преисподней. Этот взгляд не просто излучал злобу — он транслировал абсолютное, бездонное отсутствие души, холодную пустоту, в которой умирало все живое. Встретиться с ним взглядом означало заглянуть в бездну. Он не смотрел на меня. Пока нет. Он что-то негромко, почти шёпотом, похожим на сухой шелест листьев, обсуждал с двумя фигурами, сидевшими по правую руку от него. Оба Пожирателя Смерти были недвижимы, как статуи, облаченные в глухие чёрные мантии, полностью скрывающие очертания тел. Их лица прятались за искусно сделанными серебряными масками. Витиеватые узоры на металле складывались в изображения скалящихся черепов, и в отсветах зеленого пламени серебро казалось жидким, текучим. Я поняла, что больше не могу прятаться. Вышла из спасительной тени у дверей, ступив на холодный камень пола. Я заставила себя идти намеренно твёрдо, чеканя каждый шаг, чтобы звук моих каблуков гулким эхом возвестил о моём присутствии раньше, чем предательски дрогнет голос. На лицо я с невероятным, почти физическим усилием натянула маску ледяного, отстраненного спокойствия. Но это была лишь внешняя оболочка. Внутри меня бушевал ураган паники, грозивший снести остатки рассудка. Сердце колотилось о ребра так сильно, что казалось, этот звук слышен во всем зале, оно билось, как пойманная птица в тесной клетке. Ладони моментально стали влажными и холодными. Я с кристальной ясностью осознавала свои шансы. Их попросту не было. Поляков забрал мою палочку — моё единственное оружие, мою связь с магией. Против троих опытных убийц, один из которых был величайшим и ужаснейшим темным волшебником столетия, я была беззащитна, как малый ребёнок перед стаей волков. Но где-то на периферии сознания билась одна-единственная мысль, холодная и трезвая: хищники чувствуют страх. Он пахнет потом и адреналином. Если я сейчас покажу хоть малейшую слабость, если позволю ужасу просочиться наружу — меня разорвут в ту же секунду. У меня не было магии, но у меня оставалась моя воля. И я вцепилась в неё, как утопающий в соломинку. Движение, которым Тёмный Лорд обратил на меня внимание, было тошнотворно плавным. Он не просто повернул голову — казалось, его шея лишена позвонков, позволяя ему двигаться с текучей, змеиной грацией, совершенно чуждой человеческой анатомии. Никакой резкости, никаких лишних жестов — только абсолютный, пугающий контроль над каждым мускулом. — А вот и наша долгожданная гостья, — прошипел он. Звук его голоса ударил по нервам, словно смычком провели по натянутой струне из жилы. Он был высоким, неестественно холодным и вибрирующим, напоминая скрежет острого льда по тонкому стеклу. Этот голос не просто слышался ушами — он резонировал в черепной коробке, пробирая морозом до самых костей, заставляя внутренности сжиматься в тугой узел. — Проходите, мисс Уизли, не стесняйтесь, — уголки его бескровных губ дрогнули, но глаза оставались мертвыми. — Мы заждались вас. Я заставила себя сделать шаг. Потом еще один. Ноги налились свинцом, и каждый метр полированного камня, отделявший меня от черного стола, давался с титаническим усилием, словно воздух в зале загустел, превратившись в тёмную, вязкую толщу воды. Я шла, чеканя шаг, стараясь, чтобы стук моих каблуков звучал ритмично и уверенно, заглушая бешеный ритм собственного сердца. Две фигуры в масках, сидевшие по правую руку от своего господина, синхронно, как по команде, прекратили безмолвную беседу. Теперь три пары глаз были прикованы ко мне. Я не видела лиц Пожирателей за серебряными черепами масок, но физически, кожей ощущала их тяжёлые, липкие взгляды. Они скользили по мне, оценивая, взвешивая, размышляя. Это вызывало волну отвращения и иррационального ужаса — табун мурашек пробежал вдоль позвоночника, заставив плечи напрячься. Мне казалось, эти двое видят меня насквозь: видят дрожь, которую я загнала вглубь тела, видят мою уязвимость, мое отчаяние, мой страх, который я пыталась замаскировать высокомерием. Воздух вокруг них был наэлектризован странной, пугающе знакомой энергией — Тёмной магией, смешанной с чем-то личным, что заставляло интуицию вопить об опасности. Подойдя к столу, я остановилась на почтительном расстоянии — достаточно близко, чтобы говорить не повышая голоса, но достаточно далеко, чтобы не нарушить незримую границу его личного пространства. Я не опустила глаз. Это стоило мне невероятных усилий воли, но я встретила багровый, пылающий адским огнем взгляд Волдеморта. — Милорд, — произнесла я. Мой голос прозвучал ровно, холодно и звонко, без единой нотки дрожи или раболепия. Только ледяная, выверенная учтивость. Я слегка, едва заметно склонила голову — ровно настолько, чтобы признать его чудовищную силу, но не настолько низко, чтобы это выглядело унижением. Я сохраняла достоинство даже перед лицом смерти. — Для меня честь стоять здесь. Ложь сорвалась с языка пугающе легко, гладко и естественно, словно я репетировала эту фразу всю свою жизнь перед зеркалом, готовясь к этому моменту. — Присаживайтесь… Ракель. Он произнес моё имя так, словно пробовал его на вкус, медленно перекатывая звуки на языке. Его глаза сузились, превратившись в две багровые щели. Он изучал меня с тем же бесстрастным, клиническим интересом, с каким ученый рассматривает под микроскопом редкое, возможно, ядовитое насекомое, решая, пришпилить его булавкой или позволить ползти дальше. Его рука поднялась над столом — бледная, почти светящаяся в полумраке, с неестественно длинными, тонкими пальцами. Она была похожа на лапу гигантского белого паука. Он небрежно махнул в сторону свободного жесткого стула напротив двух серебряных масок. — До меня дошла новость, что вы убили мою верную последовательницу, — продолжил он, не сводя с меня пристального взгляда. — Мисс Паркинсон, хозяйку этого славного поместья. В комнате повисла звенящая, абсолютная тишина. Казалось, даже дрова в камине перестали трещать, боясь нарушить момент. Воздух стал плотным, как перед грозой. Это был момент истины. Одно неверное слово, один неверный вздох, тень сомнения на лице — и зеленая вспышка станет последним, что я увижу. Но я знала правила этой жестокой игры. Жалость здесь считалась пороком. Милосердие — слабостью. Здесь уважали только грубую силу, холодный расчёт и способность переступить через труп врага. Я медленно опустилась на предложенный стул. Дерево было жёстким и холодным. Я выпрямила спину, превратив позвоночник в стальной стержень, и положила руки на черную поверхность стола перед собой. Пальцы я сцепила в плотный замок — единственная уступка моему волнению, способ скрыть возможную предательскую дрожь рук. — Всё так, Милорд, — ответила я, тщательно контролируя интонацию. Я вытравила из голоса все человеческое, оставив только безэмоциональную констатацию факта. — В этом мире выживает сильнейший. Я сделала паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе. — Панси оказалась недостаточно подкована в искусстве войны и тем более в методах допроса и пыток пленников. Она допустила фатальную ошибку, позволив эмоциям — своей обиде, своей злости — взять верх над холодным разумом. Она сама дала мне эту возможность, оставила непростительную брешь в защите. Было бы глупостью и оскорблением самой сути магии не воспользоваться шансом всадить кол ей в шею. Я говорила о жестоком убийстве так, словно обсуждала шахматную партию, глядя прямо в красные провалы глаз монстра напротив. — Слабости нет места в новом мире, который вы строите, не так ли? Волдеморт медленно, вальяжно откинулся на высокую спинку своего троноподобного кресла. Уголок его тонких губ дернулся вверх, искривляясь в подобии жуткой, одобрительной усмешки. Он явно не ожидал такой дерзости от пленницы, лишенной палочки, и, что удивительно, эта дерзость пришлась ему по вкусу. Мой циничный ответ попал точно в цель, срезонировав с его собственной извращенной философией власти. — Жестоко, — тихо прошипел он, и в этом звуке, похожем на шелест сухой листвы, слышалось неподдельное удовольствие. — И весьма… прагматично. Он слегка наклонил голову набок. — Вы правы, мисс Уизли. Слабость — это гниль, порок, который должен быть искоренен без остатка. Панси Паркинсон не оправдала возложенных на неё высоких надежд. Если она, имея палочку и власть, позволила безоружной пленнице переиграть себя в собственном доме… — его голос стал тише, но от этого еще страшнее, — …что ж, значит, она заслужила свою участь. Природа не терпит пустоты, и сильный всегда пожирает слабого. Таков закон. Волдеморт медленно, словно нехотя, оторвал от меня свой тяжелый взгляд и перевел его на двух безмолвных стражей, застывших по правую руку от него. Его внимание переключалось осязаемо, как луч прожектора в темной комнате. — Видите, друзья мои? — обратился он к ним с мягкостью, от которой кровь стыла в жилах. Он говорил тоном терпеливого наставника, демонстрирующего ученикам редкий, опасный реагент на уроке зельеварения. — Кровь Предателей иногда способна рождать весьма любопытные экземпляры. Вопреки ожиданиям, в ней есть тот стальной стержень, которого так не хватало бедняжке Панси. Та была слишком изнежена, слишком уверена в своем статусе… А здесь мы видим закалку, рожденную необходимостью выживать. Затем его взгляд снова метнулся ко мне. Он стал острым, как бритва, прорезая пространство между нами. Волдеморт положил руку на стол и начал медленно, ритмично постукивать длинным, отполированным ногтем указательного пальца по чёрной лакированной поверхности. Тук. Тук. Тук. Этот звук, тихий в огромном зале, эхом отдавался в моих висках, похожий на отсчет последних секунд перед казнью. — Однако, Ракель, — протянул он, и мое имя в его устах прозвучало как насмешка, — мне кажется, вы чувствуете себя несколько… неуютно в компании безликих теней. Его губы скривились в подобии улыбки, больше напоминающей оскал черепа. — К тому же, я уверен, что скрывать лица от столь очаровательной гостьи, с которой вы оба, насколько мне известно, весьма тесно знакомы, — он сделал ударение на этом слове, наполняя его грязным, липким подтекстом, — это верх неучтивости. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, перекрывая доступ кислороду. Тесно знакомы? Страшная догадка ледяной иглой кольнула мозг, но я гнала её прочь, пока реальность не обрушилась на меня со всей силой. — Снимите маски, — приказал Волдеморт. Голос его был тихим, почти шелестящим, но в нем звучала абсолютная, непререкаемая власть древнего божества, привыкшего повелевать судьбами. Ослушаться было невозможно. Мысль о неповиновении даже не могла родиться в этом зале. Две фигуры в чёрных мантиях синхронно подняли руки. В этом движении не было ни дрожи, ни колебаний — только пугающая, механическая слаженность марионеток, ведомых опытной рукой кукловода. Пальцы в перчатках сомкнулись на краях серебряных черепов. Маски медленно, словно неохотно, отделились от лиц и с глухим, тяжёлым стуком легли на тёмное дерево стола перед ними. Металл звякнул о дерево, и этот звук стал похоронным набатом для моих надежд. Мир вокруг меня качнулся. Пол ушёл из-под ног, воздух выбило из легких, словно меня с размаху ударили под дых бладжером. Я замерла, вцепившись пальцами в край стола до побеления костяшек, чувствуя, как кровь стремительно отливает от лица, а кончики пальцев немеют, будто я опустила их в жидкий азот. На меня смотрели не чудовища из детских сказок. Не безымянные садисты с перекошенными от злобы лицами. Справа сидел Теодор. Его тёмные кудрявые волосы были аккуратно, волосок к волоску, уложены, словно он собирался на званый ужин, а не на допрос. Лицо казалось высеченным из холодного, дорогого мрамора — спокойное, пугающе сосредоточенное, полное того самого острого ума, который я всегда в нем ценила. В его глазах не плескалось ни безумия, ни фанатичного блеска, лишь холодный, расчетливый интеллект и едва уловимая тень вековой усталости. Он смотрел на меня так, словно мы находились в запретной секции библиотеки Хогвартса и обсуждали сложную трансфигурационную формулу, а не сидели в логове самого опасного волшебника столетия. Эта будничность его взгляда пугала сильнее любой угрозы. А рядом с ним, с прямой, как натянутая струна, спиной, сидел Драко. Мой взгляд метнулся к нему и застыл. Его платиновые волосы, обычно уложенные в идеальную прическу, сейчас небрежно падали на высокий лоб, что делало его странно уязвимым, почти мальчишкой. Но это впечатление разбивалось о жесткость его черт. Лицо заострилось, скулы стали резче, словно обтянутые пергаментом, придавая ему вид изможденного, но смертельно опасного аристократа, загнанного волка, готового перегрызть глотку любому. Но страшнее всего были его глаза. Те самые серые глаза, которые я помнила полными любви, нежности, озорства или, на крайний случай, привычного слизеринского высокомерия. Сейчас они были абсолютно пустыми. Мёртвыми. В них застыла ледяная решимость человека, который уже переступил черту, сжег за собой все мосты и теперь стоит на пепелище собственной души. Там, где раньше было тепло, теперь была арктическая пустошь. Оба смотрели на меня внимательно, не мигая. Ни тени узнавания. Ни намека на наши прошлые разговоры, прикосновения, тайны. Ни капли жалости. Только холодная, анализирующая пустота профессиональных палачей, оценивающих жертву перед ударом. — Ну вот, — прошелестел Волдеморт, жадно впитывая мой шок, наслаждаясь моим побелевшим лицом как изысканным вином. Он упивался моим безмолвным ужасом. — Теперь мы все здесь друзья. Не правда ли, прекрасная компания для ужина? Узкий круг, так сказать. — Конечно, мой Лорд, — голос Тео прозвучал ровно, бархатно. Лёгкая, вежливая улыбка коснулась его губ, но она не затронула глаз. Его взгляд оставался прикованным ко мне, нечитаемый, непроницаемый, как стена окклюменции. — Ну, господа, что вы как не родные? — с издевкой пожурил их Волдеморт, откидываясь в кресле. — Вы же так подорвались на поиски своей возлюбленной, когда мои слуги устроили тот блестящий рейд на Хогсмид. Столько рвения, столько юношеского энтузиазма… Как видите, она жива. Правда, слегка физически изнемождена после… теплой встречи с мисс Паркинсон. Но жива. Он усмехнулся, и в этом звуке слышалось змеиное шипение. Его красные глаза вновь впились в меня, препарируя мою реакцию. — Признаться, мисс Уизли, я впечатлен, — продолжил он, сменив тон на почти деловой. — Ваша личность заинтересовала меня ещё два года назад. Мой верный и, к глубочайшему сожалению, покойный слуга Барти много рассказывал о вас, когда преподавал Защиту от Тёмных искусств под личиной Аластора Грюма. Крауч-младший обладал отменным чутьем на таланты. Он докладывал, что в вас есть скрытый потенциал и совершенно несвойственный вашей семье — о, этой семье предателей крови и магглолюбцев! — холодный расчёт. Волдеморт подался вперед, сплетая длинные пальцы в замок. — Долгое время я наблюдал за вами издалека. Это ведь такой интересный парадокс — Уизли среди змей. Староста Слизерина. Одна из лучших учениц курса. Подруга Гарри Поттера… ах, простите, по последним агентурным данным — экс-подруга. И при всем этом — избранница сразу двух наследников древнейших чистокровных родов, сидящих сейчас перед вами. Вы — аномалия, Ракель. Вы определенно стоите моего внимания. Однако, — его голос стал жёстче, в нем звякнула сталь, — не разочаруйте меня. Я не прощаю разочарований. Внутри меня бушевал ураган, разрывая грудную клетку изнутри. Мне хотелось кричать от первобытного, липкого ужаса, хотелось схватить тяжелый серебряный кубок и швырнуть его в эти застывшие, безразличные лица. Мне хотелось броситься к ним, ударить Драко в грудь, встряхнуть Тео за плечи, потребовать ответов, а в следующую секунду — разрыдаться и сказать, как я безумно, до дрожи рада их видеть живыми. Но внешне я превратилась в камень. Я зацементировала свои эмоции, залила раскаленную лаву чувств бетоном холодной решимости, спрятала боль и отчаяние в самый дальний, темный угол сознания, заперла их в сундук и проглотила ключ. Сейчас, перед лицом смерти, я не могла позволить себе роскошь быть слабой. Слабых здесь ломали. Слабых здесь убивали. — Благодарю, — произнесла я. Мой голос не дрогнул. Он прозвучал сухо, ровно, словно треск ломающегося льда. Лёгкая, зеркальная улыбка — точная, пугающая копия той, что часто играла на губах Теодора, когда он блефовал в карты в гостиной Слизерина — коснулась моих губ. Это была маска, приросшая к коже. Я заставила себя смотреть только на Волдеморта, в его красные, нечеловеческие глаза, полностью, демонстративно игнорируя пристальное, прожигающее внимание Драко и Тео. Для меня в этой комнате их больше не существовало. Они были мебелью. Пустым местом. Тенями. — Я постараюсь оправдать ваши ожидания, Милорд. Волдеморт медленно кивнул, его тонкие пальцы перестали барабанить по столу. Он откинулся назад, и свет камина заиграл бликами на его бледной, змееподобной коже. — «Постараюсь»… — эхом повторил он, смакуя слово. — Надежда — это чувство, свойственное смертным, Ракель. Я же предпочитаю уверенность. И я надеюсь на твою абсолютную, безоговорочную преданность. Однако, — он сделал паузу, и воздух в комнате сгустился, — у меня на тебя совсем другие планы, дитя. Мне не нужны еще одни руки, чтобы махать палочкой. Мне нужны глаза. И уши. Он подался вперед, и его голос снизился до доверительного шепота, от которого по спине пробежали мурашки. — Мне известно о твоем… скажем так, разладе с семьей. О том, как ты сбежала из Норы этим Рождеством. Очаровательная семейная драма, не правда ли? Глупые, ограниченные предатели крови узнали о твоей тайной, порочной связи с наследниками Малфоев и Ноттов. О твоей привязанности к этой… необычной триаде. Они не поняли тебя, отвергли, пытались запереть, словно нашкодившую кошку. Каждое его слово било точно в цель. Он знал. Он знал всё до мельчайших подробностей. — Ты нужна мне, Ракель, — его голос звучал не громко, но в абсолютной тишине зала он резал воздух, как натянутая струна. Каждое слово падало тяжелым камнем. — Ты станешь моим шпионом. Глазами, которые не моргают. Ушами, которые слышат каждый шепот. Волдеморт сделал паузу, его красные глаза сузились, изучая меня, словно бактерию под микроскопом. — Но прежде чем я доверю тебе эту миссию, я должен быть уверен. Абсолютно уверен. Отверженность собственной семьей — это мощное топливо, Ракель. Оно горит ярко и долго. Но кровные узы… — он скривил тонкие губы в гримасе отвращения, — они бывают назойливы. Они имеют свойство гнить и отравлять решимость сентиментальностью. Я должен убедиться, что к своей драгоценной семье, к этим Предателями крови, ты испытываешь лишь то, что они заслуживают. Ненависть. И ничего больше. Он не дал мне ни секунды на подготовку. Не было ни театрального замаха, ни предупреждающего жеста. Просто его белая, костлявая рука с палочкой молниеносно взмыла вверх, и острие тиса уставилось мне прямо в переносицу. — Legilimens. Мир не просто пошатнулся — он взорвался. Это было совершенно не похоже на те деликатные, почти хирургические касания Драко во время наших уроков окклюменции в Выручай-комнате. Малфой проскальзывал в сознание, как тень, ища уязвимые места. Волдеморт же не искал дверь. Он выбивал её тараном. Это было вторжение — грубое, насильственное, причиняющее физическую боль где-то за глазными яблоками. Словно ржавый бур ввинчивался в мой череп, разрывая синапсы и нервные окончания. Реальность гостиной поместья Паркинсонов— потрескивание камина, напряженные фигуры Драко и Тео, тяжёлый бархат штор — мгновенно исчезла. Всё растворилось в тошнотворном водовороте образов, звуков и ощущений, которые мне больше не принадлежали. Его сознание было ледяной чёрной водой, затапливающей мои лёгкие. Чужие мысли, острые и холодные, как скальпели, начали вспарывать мою память, не заботясь о сохранности рассудка. Я чувствовала, как он роется в моей голове, перетряхивая воспоминания, швыряя их в стороны, словно грабитель, вываливающий содержимое ящиков на пол в поисках драгоценностей. Вспышка. Рождество. Нора. Но вместо привычного тепла и уюта — удушающий запах хвои, смешанный с вонью безнадежно сгоревшего пирога. Дым ест глаза, но никто не обращает на это внимания. Крик мамы. Он был таким громким, что, казалось, стекла в окнах вот-вот лопнут. Её лицо, обычно такое доброе и мягкое, сейчас было искажено гримасой чистого, неконтролируемого гнева и глубокого отвращения. Оно было красным, пятнистым, мокрым от злых слез. — Не такой я тебя растила! — её голос гремел в моей черепной коробке, усиленный магией Волдеморта в сотни раз, превращаясь в невыносимую, визжащую какофонию. — Говорила я Артуру, что Слизерин до хорошего не доведет! Змея пригрелась на груди! Ты продала нас, продала свою семью за дорогие подарки и аристократические приемы! Решила поиграть в леди? Я съежилась внутри собственного разума. Каждое слово было ударом хлыста. Я видела отца. Артур Уизли, который всегда находил оправдание для каждого, сейчас смотрел на меня так, словно я была чем-то грязным, чем-то, что прилипло к подошве его ботинка. В его глазах читалось не просто разочарование — там был ужас от осознания моей «порочности». От того, что его дочь посмела любить двоих сразу, нарушив все мыслимые законы морали. Я видела Джинни. Моя маленькая сестренка, моя сообщница. Она отворачивалась, пряча взгляд, словно боялась заразиться моим предательством. Я видела Билла. Кожа на его лице налилась кровью от ярости. Он швырнул в меня свежий выпуск «Ежедневного пророка», и газета, кружась, упала к моим ногам. Заголовок кричал о моих отношениях с Драко и Теодором, но Билл смотрел на меня так, будто я лично держала палочку над жертвами. Вспышка. Сцена сменилась. Я бегу по снегу. Ночь, темнота, лишь бледный свет луны. Холод пробирает не просто до костей — он замораживает душу. Острый наст режет лодыжки, ледяной ветер хлещет по лицу, мгновенно высушивая горячие слезы. Это было чувство тотального, всепоглощающего одиночества. Космическая пустота. Чувство, что меня предали те, кто клялся любить безусловно. Те, кто должен был быть моим тылом, вышвырнули меня на мороз, как шелудивого пса. Волдеморт жадно пил эти эмоции, но он искал не боль. Он искал любовь. Он искал сомнения, искал жалость к ним. Он, как ищейка, вынюхивал ту тонкую, светлую ниточку привязанности, за которую можно было бы дернуть, чтобы манипулировать мной или вернуть меня обратно к свету. Я закусила губу. Сильно. Резко. До хруста. Вкус металла наполнил рот, теплая струйка крови потекла по подбородку, капая на мантию. Эта острая физическая боль стала моим единственным якорем в шторме ментальной атаки. Я держалась за неё, как утопающий за обломок мачты. Я не могла позволить ему увидеть всё. Глубоко, на самом дне сознания, под завалами фальшивых истерик, я прятала то, что могло нас уничтожить. Я не могла показать ему карту с отмеченными точками, где мы искали его крестражи. Не могла позволить просочиться информации о том, что Поттер встречается с моей подругой Селестой — это знание подписало бы ей смертный приговор. И, самое главное, я должна была спрятать от него истинную глубину моих чувств к Драко и Тео. Ту трепетную нежность, ту готовность умереть за них, которая делала меня уязвимой. Если Лорд увидит, как сильно я их люблю, он поймет, что это моя главная слабость. Он использует это против нас, превратит их в рычаги давления, сломает их, чтобы сломать меня. Я возводила ментальные щиты, кирпичик за кирпичиком, с бешеной скоростью, пока его сознание давило на меня прессом. Я строила стены из чистой, дистиллированной ненависти, укрепляла их раствором из детских обид и подросткового бунта. Я схватила воспоминание о ссоре в Норе и швырнула ему в «лицо», но исказила его. Я убрала боль и оставила только ярость. «Смотри! — кричала я безмолвно в пустоту своего разума. — Смотри, как я их ненавижу! Смотри, как я презираю их узость ума!» Я прокручивала перед его внутренним взором сцену скандала снова и снова, как заезженную пластинку. Я усиливала свою злость, раздувала искру обиды в лесной пожар, превращая её в концентрированный яд. Я заставляла себя верить — здесь и сейчас, — что я действительно желаю им смерти. Что я хочу видеть, как Нора полыхает. Я топила Лорда в своей боли, скрывая за этой мутной, грязной водой всё, что было мне по-настоящему дорого. Картинки сменялись с бешеной скоростью, создавая хаос, в котором невозможно было найти истину: крики Молли, звон разбитой посуды, мой уход в ночь, желание отомстить, желание доказать им всем, что я больше, чем просто очередная «Уизли», больше, чем «предательница». Давление на череп стало невыносимым. Казалось, голова сейчас просто расколется, как перезрелый орех, и мозги выплеснутся наружу. В ушах звенело, перед внутренним взором плыли кровавые круги. В реальности мои пальцы впились в край дорогого антикварного стола. Я сжимала лакированное дерево с такой нечеловеческой силой, что оно жалобно скрипнуло и треснуло под моими ногтями, оставляя занозы в коже. Но я не разжала рук. Я держала удар. Внезапно давление исчезло. Так же резко, как и появилось. Будто кто-то перерезал невидимый трос, на котором я висела над пропастью. Меня качнуло вперед. Колени подогнулись, превратившись в желе, и я бы рухнула со стула, если бы не ухватилась за край стола побелевшими пальцами. Я жадно, судорожно хватала ртом воздух, словно утопающий, только что вынырнувший на поверхность ледяного океана. Лёгкие горели, горло саднило, будто я кричала часами, хотя в реальности не издала ни звука. Перед глазами плясали чёрные и багровые круги, мешая сфокусировать взгляд. Комната вращалась в тошнотворной карусели: стол, парни, лицо Лорда — всё смазывалось в одно пятно. Сердце колотилось где-то в горле, гулкими ударами отдаваясь болью в рёбрах и висках, словно пытаясь проломить грудную клетку изнутри. Я провела тыльной стороной ладони по губам. Она стала мокрой и липкой. По подбородку всё ещё текла кровь, горячая и соленая, капая густыми каплями на мое платье, расцветая на ткани темными, уродливыми цветами. Волдеморт опустил палочку. Движение было медленным, почти ленивым. На его змеином лице играло выражение мрачного, хищного удовлетворения. Он не увидел правды. Он увидел то, что хотел увидеть — зеркальное отражение собственной тьмы. Обиду. Сломанную душу. Потенциал для разрушения. — Впечатляет, — тихо произнес он. Его высокий, холодный голос шелестел, как сухие листья на ветру, и в этом единственном слове было больше угрозы, чем похвалы. — Твой разум… это интересный лабиринт, Ракель. В тебе много гнева. Это хорошо. Гнев полезен. Он очищает. Он дает силу там, где любовь делает нас слабыми. Лорд снова постучал длинным белым пальцем по полированной поверхности стола. Тук. Тук. Тук. Этот звук эхом отдавался в мёртвой тишине зала. Он разглядывал меня, как ювелир разглядывает неограненный алмаз, пытаясь понять, стоит ли камень усилий или проще раздробить его в пыль. — Твоя семья мертва для тебя, я вижу это. Твоя ненависть к ним искренняя, она имеет вкус пепла и желчи, — продолжил он, склоняясь чуть ближе. Я заставила себя не отшатнуться, хотя каждая клетка тела вопила о бегстве. — Но одной ненависти недостаточно. Чёрная Метка — это не подарок, мисс Уизли. Это не украшение для скучающих аристократов. Это знак отличия. Величайшая честь. И её нужно заслужить кровью и верностью. Его взгляд скользнул по моему предплечью, чистому и незапятнанному. — Ты еще не готова носить её на своей коже. Пока что ты будешь моими глазами без знака. Моим безмолвным орудием. Докажи свою верность делом. Принеси мне то, что разрушит Орден изнутри — имена, явки, планы Поттера. Принеси мне их головы на блюде, фигурально или буквально, и тогда… — он сделал многозначительную паузу, и его тонкие губы искривились в подобии улыбки, от которой кровь стыла в жилах, — …тогда мы поговорим о твоём истинном месте в наших рядах. Затем он медленно перевел взгляд правее, туда, где напротив застыли, словно мраморные изваяния, Драко и Теодор. Я не видела их лиц, но чувствовала их страх. Он висел в воздухе тяжёлым озоновым запахом. — Господа, — обратился к ним Лорд с ленивой, издевательской грацией, словно хозяин, отдающий распоряжение слугам о выносе мусора. — Можете забирать свою возлюбленную. Теперь она полностью на вашем попечительстве. Его глаза сузились, превратившись в две раскаленные щели. — Отвечаете за неё головой. Буквально. Если она оступится, если солжет, если в её докладах будет хоть тень фальши — вы заплатите за это. Оба. Волдеморт усмехнулся, и в его глазах сверкнуло злое, садистское веселье. Ему нравилась эта игра. Ему нравилось держать нас всех на крючке, сплетая наши судьбы в узел, который можно разрубить одним взмахом палочки. — Уведите её, приведите в порядок. Выглядит она… неважно. Пока что она принадлежит вам. Всё-таки, — он сделал паузу, явно наслаждаясь моментом и унижением, которое сквозило в его словах, — негоже разлучать такую… необычную, столь редкую любовь. Идите. Вон. Когда Драко и Теодор одновременно поднялись со своих мест, их движения были резкими, напряженными, лишенными привычной плавности. Я чувствовала их приближение спиной — волну холода и сдерживаемой паники. Но я не смела повернуться, не смела оторвать взгляд от пола, пока Лорд не отпустил нас небрежным взмахом руки, словно отгоняя надоедливых мух. Чьи-то руки подхватили меня под локти. Слева — жесткая, судорожная хватка Тео. Справа — более мягкая, но такая же дрожащая рука Драко. Только ощутив их физическое тепло, я позволила себе выдохнуть, чувствуя, как ледяной холод в груди сменяется обжигающим, болезненным жаром адреналинового отката. Ноги едва слушались, когда они практически поволокли меня к выходу. Мы шли спиной к двери, не смея повернуться к Тёмному Лорду задом, пока не пересекли порог. Тяжелые дубовые двери захлопнулись за нами с глухим стуком, отрезая нас от монстра. Испытание закончилось, я выжила. Но, чувствуя, как дрожат руки моих парней, поддерживающих меня, я поняла: настоящий ад только начинался. Двери захлопнулись за нашими спинами, отсекая густую, пропитанную темной магией ауру тронного зала, но облегчения это не принесло. Тишина коридора была обманчивой, звенящей, как натянутая струна. Мои ноги всё еще дрожали после ментальной пытки, и я тяжелее, чем хотела бы, опиралась на руки Драко и Тео. Они шли плотно ко мне, создавая живой щит, невербально заявляя свои права на мое существование, которое только что было подарено обратно Тёмным Лордом. В полумраке коридора, небрежно прислонившись плечом к каменной стене, нас ждал Стефан Поляков. Он выглядел раздражающе расслабленным на фоне нашего взвинченного состояния. Скрестив руки на груди, русский маг наблюдал за нашим приближением из-под опущенных ресниц. Едва его взгляд скользнул по нам, ленивое выражение лица сменилось чем-то острым и хищным. Он заметил. Заметил то, как судорожно пальцы Драко сжимали мой локоть, как плечо Тео прижималось к моему, поддерживая мой вес. Эта очевидная, почти интимная близость, с которой они меня оберегали, вызвала у него гримасу, похожую на оскал. В его светлых, холодных глазах вспыхнул злой огонек — смесь ревности и мстительного торжества. Внутри у меня все похолодело, перекрывая даже остаточный страх перед Волдемортом. Я знала этот взгляд. Он собирался ударить. Он собирался вытащить на свет тот грязный, вынужденный секрет, который я надеялась похоронить в подземельях вместе с трупами. Поцелуй. Тот, что был платой за жизнь Селесты. Цена, которую мне пришлось заплатить, чтобы выиграть время. Поляков медленно выпрямился, и в его пальцах, словно игрушка, завертелась знакомая древесина. Моя палочка. — Палочка, — голос Теодора прозвучал низко и угрожающе, нарушая тишину. Он отпустил мою руку и сделал шаг вперед, протягивая ладонь. В этом жесте не было просьбы — только требование, подкрепленное готовой сорваться с пальцев магией. Стефан хмыкнул, скривив губы в презрительной усмешке. Он не спешил подчиняться. Его взгляд скользнул по лицу Нотта, затем перешел на Малфоя, и, наконец, остановился на мне, задерживаясь на моих разбитых губах. — Лови, — бросил он с пренебрежением, внезапно подбрасывая мое оружие в воздух высокой дугой, целясь так, чтобы она пролетела мимо нас. Реакция Драко была молниеносной. Годы тренировок на позиции ловца в Квиддиче въелись в его рефлексы глубже, чем любые манеры аристократа. Он даже не сдвинулся с места корпусом — просто метнул руку вверх и в сторону, перехватывая древко в воздухе с такой легкостью, словно это был снитч, а не кусок дерева. Его лицо при этом осталось каменным, ни один мускул не дрогнул. Драко тут же вложил палочку в мою ладонь. Ощущение знакомого тепла, пробежавшего по пальцам, немного вернуло меня в реальность. Древесина отозвалась вибрацией, признавая хозяйку. Я сжала её так сильно, что костяшки побелели, и, вырвавшись из опеки парней, сделала нетвердый шаг навстречу русскому. Мне нужно было вернуть себе хоть крупицу контроля. — Не забудь прибраться за своей сообщницей в подземелье, Поляков, — мой голос сорвался на хрип, горло саднило, словно я глотала битое стекло, но я заставила себя выплюнуть эти слова. Я старалась вложить в них столько яда, сколько вообще осталось в моем опустошенном теле. — Мы с Трэверс оставили там достаточно крови. Да и труп нужно было бы отдать отцу Панси. Он, определено, хотел бы лично заняться захоронением… или утилизацией. Это была отчаянная попытка вернуть себе почву под ногами, свести весь тот кошмар, что произошел ранее, к циничным «рабочим моментам». Я хотела поставить его на место, указать, что здесь, в коридорах поместья, он всего лишь обслуживающий персонал, чистильщик, убирающий грязь за настоящими игроками. Но Стефан не клюнул. Наоборот, его губы растянулись шире, обнажая ровный ряд зубов в улыбке, которая не предвещала абсолютно ничего хорошего. Он медленно, с грацией сытого хищника, отлип от стены. Каменная кладка словно неохотно отпустила его фигуру. Поляков сделал шаг в мою сторону, затем еще один, намеренно нарушая личное пространство, сокращая дистанцию до неприличия. От него пахло холодом, озоном и чем-то металлическим — запахом чужой магии. — Убирать за тобой грязь, рыжая? — протянул он с издевательской, тягучей лаской, полностью игнорируя тяжелые, налитые свинцом взгляды слизеринцев за моей спиной. Его глаза скользнули по моему лицу, задерживаясь на губах. — Только если снова поцелуешь. Мир на секунду замер. Воздух в коридоре, казалось, сгустился и затрещал от статического электричества, словно перед грозовым разрядом. Я почувствовала спиной, кожей, всем своим существом, как Драко и Теодор окаменели. Тепло их тел, которое только что было поддержкой, исчезло, сменившись аурой абсолютного, ледяного бешенства. Их напряжение стало почти осязаемым, превратившись в тёмную волну холодной ярости, накрывшую нас с головой. — Что? — тихо, почти беззвучно выдохнул Драко. В этом шепоте, прозвучавшем на грани слышимости, было больше угрозы, чем в самом громком крике. Это был звук затвора, звук взводимого курка. Стефан, наслаждаясь произведенным эффектом, даже не посмотрел на Малфоя. Он не сводил с меня глаз, в которых плясали бесы. Он упивался моим замешательством, моим стыдом и их растущим гневом, как дорогим вином. — Ты была прекрасна, милая, — продолжил Поляков, понижая голос до интимного, бархатного баритона, создавая иллюзию, словно мы были здесь одни, в коконе порочной тайны. — Особенно когда с таким жаром отвечала мне. Жаль, что у нас было так мало времени, но ничего… теперь мы на одной стороне. У нас будет много возможностей повторить. Каждое его слово было подобно капле грязи. Они были липкими, вязкими, они обволакивали, искажая реальность, превращая акт отчаяния, самопожертвования и спасения в пошлую, грязную интрижку. Он марал меня своими словами перед теми, кто был мне дорог. Я боковым зрением видела, как побелели скулы Теодора, как дернулась жилка на его шее. Я слышала шелест мантии Драко — его рука уже потянулась к собственной палочке. Они не знали контекста. Парни слышали только голый факт: я целовала его. И Поляков, этот манипулятор, прекрасно знал, куда бить, чтобы рана была смертельной. Стыд мгновенно выгорел, уступив место ярости. Она вспыхнула во мне, горячая, обжигающая, вытесняя слабость и страх. Кровь ударила в виски. — Рот нахер закрой! — рявкнула я, и мой голос, усиленный магическим выбросом, эхом отразился от высоких каменных сводов, заставив даже портреты предков на стенах испуганно вздрогнуть и недовольно поморщиться. Я рванулась вперёд, вырываясь из поля напряжения за спиной. Шагнула к нему вплотную, вкладывая в движение всю оставшуюся злость. Резко вскинула руку, вонзая кончик палочки ему в грудь, прямо туда, где под слоями дорогой ткани билось его подлое сердце. Я нажала сильно, желая, чтобы он почувствовал эту боль физически. — Ты прекрасно знаешь причину произошедшего, ублюдок, — шипела я, наклоняясь к его лицу. — Ты знаешь, что это была цена за жизнь моей подруги. Я цедила слова сквозь стиснутые зубы, глядя ему прямо в глаза, расширенные от моей внезапной агрессии. Я хотела, чтобы он увидел в моем взгляде не страх загнанной жертвы, а обещание кровавой расправы. — Не смей перекручивать факты. И запомни раз и навсегда: сотрудничать с тобой — это последнее, что я буду делать в этой жизни, даже если ад замерзнет. Ещё одно слово в таком тоне, еще один намек, и тебе придется объяснять Лорду, почему его новое «безмолвное орудие» выжгло тебе язык прямо в глотке. Моя рука дрожала, но не от страха, а от дикого, неконтролируемого желания проклясть его прямо здесь, размазать по этой стене. Я чувствовала за спиной давящее, вопросительное молчание Драко и Тео. Я знала, что мне предстоит тяжёлый разговор, что мне придется оправдываться за то, что спасло жизнь другой. Но сейчас, глядя в наглые, ледяные глаза Полякова, я хотела только одного — стереть эту самодовольную ухмылку с его лица вместе с кожей. Я резко, судорожно отдернула руку, словно пальцы коснулись не теплой человеческой кожи, а чешуи ослизлой, ядовитой твари, выползшей из болотной жижи. Фантомное ощущение этого физического контакта мгновенно вызвало волну иррациональной, удушающей тошноты, которая горьким комом подступила к самому горлу. Мне хотелось немедленно стереть этот след, содрать кожу, лишь бы избавиться от липкого чувства осквернения. Смерив Полякова последним, полным нескрываемого отвращения и презрения взглядом, я резко развернулась на каблуках. Я успела сделать всего пару шагов к выходу, намереваясь как можно скорее оставить этот проклятый, пропитанный лицемерием коридор позади, когда тишину разорвал звук. Это был не вскрик и даже не возглас. Это был глухой, влажный, тошнотворный хруст — звук ломающейся лицевой кости и рвущихся хрящей, от которого мороз прошел по позвоночнику. За ним, с долей секундного запоздания, последовал тяжёлый, мешковатый удар тела о холодный каменный пол. Я замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар, и медленно, словно во сне, обернулась. Стефан, ещё минуту назад излучавший невыносимое высокомерие и сальную самоуверенность, теперь бесформенной грудой валялся на мраморных плитах. Он скрючился, инстинктивно прижимая ладони к нижней части лица, и сквозь его холеные пальцы уже обильно сочилась тёмная, густая кровь, быстрыми каплями пачкая его безупречную парадную мантию. Над ним, возвышаясь словно античное изваяние неотвратимого возмездия, стоял Теодор. Его лицо оставалось пугающе спокойным, почти безмятежным, лишенным каких-либо человеческих эмоций, но в глубине глаз плескалась концентрированная тьма, чернее самой бездны. Он медленно, подчеркнуто лениво стряхивал невидимую пыль с костяшек правой руки. Кожа на них была сбита, и костяшки уже наливались злым багровым цветом, смешанным с чужой кровью. Удар был нанесен с хирургической точностью профессионального убийцы и дикой, звериной силой. — У тебя слишком грязный рот, Поляков, — тихо, почти вкрадчиво произнес Нотт. Его бархатный голос звучал ровно, пугающе буднично, словно он обсуждал смену погоды или сорт вина, а не только что сломал человеку челюсть в трех местах. — Я просто помог тебе его захлопнуть. Надеюсь, теперь тебе будет сложнее молоть языком всякую хуйню. Стефан попытался что-то простонать, издать какой-то булькающий звук, дернуться всем телом. Возможно, он хотел потянуться за палочкой, выпавшей из рукава и откатившейся в сторону, но в этот момент тень упала на него с другой стороны. Драко сделал шаг вперёд. Без тени колебаний, с холодной, присущей только высшей аристократии жестокостью, Малфой опустил ногу в тяжёлом ботинке из драконьей кожи прямо на кисть Полякова. Он не просто наступил — перенёс вес тела и с силой вдавил жесткий каблук в тонкие фаланги пальцев, а затем медленно, садистски провернул его. Он смотрел на корчащегося внизу мага сверху вниз, с брезгливостью, с какой смотрят на раздавленное, мерзкое насекомое, посмевшее заползти в чистый дом. Сдавленный, влажный, булькающий стон Стефана эхом отразился от высоких сводов коридора, смешиваясь с хрустом мелких костей кисти. — Это предупреждение, — ледяным тоном, от которого стыла кровь, процедил Драко. Он склонился над поверженным врагом, но ногу не убрал, продолжая давление. Его серые глаза, обычно холодные, сейчас превратились в закаленную сталь. — Если ты еще раз… хоть раз посмеешь упомянуть её имя своим поганым языком, коснуться её взглядом или даже просто подумать о ней в таком ключе… мы не будем ждать приказа Лорда или разбирательств. Драко надавил ещё сильнее, до белых костяшек на собственных кулаках, заставив Полякова выгнуться дугой от невыносимой боли. — Мы разорвем тебя на куски и скормим псам. Ты понял меня, мудила? Не дожидаясь ответа, который Стефан физически не мог дать, Малфой с абсолютным пренебрежением убрал ногу, словно только что испачкался в навозе, и перешагнул через поверженное тело. Теодор бросил на Стефана последний, уничтожающий взгляд, обещающий скорую расправу при малейшей ошибке, и последовал за другом. Они подошли ко мне. Ни один из них не сказал ни слова. В их резких движениях сквозила жесткость, с трудом сдерживаемая, клокочущая ярость, которая теперь искала выход, но пока держалась на коротком поводке самоконтроля. Драко тяжело дышал, хищно раздувая ноздри, его грудь вздымалась от переполнявшего гнева. Теодор сжимал и разжимал кулак, пытаясь успокоить пульсирующую боль в ушибленных костяшках, но взгляд его был прикован ко мне. Мы вышли из здания в гробовом, давящем молчании. Холодный ночной воздух ударил в лицо, но он не принёс ожидаемого облегчения, лишь обострил чувства. Гравий громко хрустел под нашими ногами, и этот звук казался оглушительным, как пушечные выстрелы, в нависшей, наэлектризованной тишине. Никто не пытался заговорить. Никто не спросил, как я, не предложил помощь. Это молчание было тяжелее любых криков и обвинений. Оно было густым, наполненным невысказанной ревностью, собственничеством и мрачным осознанием того, что черта была перейдена. Мы шли к массивным кованым воротам, к границе антиаппарационного барьера, и каждый шаг давался мне с трудом, словно к ногам привязали гири. Я физически чувствовала их присутствие спиной — двух опасных хищников, идущих по обе стороны от меня. Они защищали меня, создавая невидимый щит, но в то же время были готовы растерзать любого, кто посягнет на то, что они считали безоговорочно своим. Включая меня саму.

***

Этот вечер был пропитан густым, обманчивым спокойствием, напоминающим золотистую патоку, в которой вязли звуки и мысли. Тишина, окутавшая замок, казалась не столько отсутствием шума, сколько плотным одеялом, обещающим вечный покой, хотя где-то на периферии сознания скреблось тревожное чувство — так бывает перед грозой, когда воздух становится слишком тяжёлым для лёгких. Экзамены, высасывавшие из нас жизнь последние две недели, наконец остались позади. Чернила на последних свитках пергамента давно высохли, а въедливая, нервозная дрожь, превращавшая пальцы в ледышки, сменилась странной, тягучей негой — смесью истощения и свободы. Я провела весь день в библиотеке, намеренно избегая шумных гостиных и праздных разговоров. Я забилась в самую дальнюю, пыльную нишу Запретной секции, отгородившись от мира баррикадами из фолиантов по темным искусствам. Я искала здесь не знания — к чёрту учебу, — я искала одиночества. Запах старой, рассыпающейся бумаги, кожаных переплетов и вековой пыли действовал на меня как наркотик, успокаивая взвинченные нервы. Здесь, в полумраке, среди шёпота страниц, мне удавалось на время забыть о том ядовитом клубке змей, в который превратилась моя собственная жизнь, запутавшаяся в интригах, лжи и сложных чувствах. Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая стены в багрянец, я наконец покинула убежище. Я шла по абсолютно пустынному коридору четвертого этажа. Мои шаги гулко отдавались от каменных плит, создавая иллюзию чьего-то незримого присутствия. Я рассеянно поправляла сползающую лямку сумки, размышляя о том, стоит ли идти на ужин, когда мир вокруг внезапно содрогнулся. Это началось не со звука, а с вибрации. Пол под ногами дрогнул — сначала едва ощутимо, словно гигантское сердце глубоко в недрах земли пропустило удар. Но уже через секунду вибрация переросла в низкий, утробный гул, от которого завибрировали зубы, а затем — в оглушительный, разрывающий барабанные перепонки грохот. Высокие стрельчатые окна взорвались звоном: стекла в рамах задребезжали так яростно, что казалось, они вот-вот вылетят наружу. Сам замок застонал. Это был жуткий, протяжный звук сдвигаемых тектонических плит и ломающегося камня, словно Хогвартс был живым существом, которому только что нанесли смертельную, рваную рану. Равновесие изменило мне. Я едва удержалась на ногах, когда пол качнулся, словно палуба корабля в шторм. Инстинкты сработали быстрее мысли: я вцепилась в холодный, шершавый камень стены, сдирая ногти, лишь бы не упасть. С потолка посыпалась штукатурка и вековая пыль, мгновенно забиваясь в нос, оседая горьким привкусом на языке и заставляя глаза слезиться. — Какого чёрта… — прошептала я побелевшими губами. Голос сорвался, потонув в остаточном гуле. Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, всё сжалось в ледяной комок от дурного, тошнотворного предчувствия. Это не было землетрясением. Магия замка кричала от боли. Оттолкнувшись от стены, я метнулась к ближайшему окну, не обращая внимания на дрожь в коленях. Пейзаж за стеклом, ещё минуту назад окрашенный в умиротворяющие тона закатного пурпура и золота, стремительно менялся. Небо чернело с пугающей скоростью, словно кто-то невидимый опрокинул на небосвод ведро густых чернил. Тучи, налитые свинцом, закручивались в неестественную, спиральную воронку прямо над шпилем Астрономической башни. Ветер выл, сгибая верхушки деревьев Запретного леса. А затем эту искусственную тьму разорвала вспышка. Она не была похожа на молнию. Ядовито-зеленая, фосфоресцирующая, ослепительная до рези в глазах. Свет сложился в гигантские, четкие контуры исполинского черепа, зависшего над школой, словно проклятие. Изо рта черепа, извиваясь, медленно выползала огромная змея, обвивая его, как петля висельника. Тёмная метка. Здесь. Прямо над Хогвартсом. Над самым безопасным местом в Британии. Кровь мгновенно отхлынула от лица, оставляя меня ледяной статуей. Сердце пропустило удар, а потом забилось с бешеной скоростью, ударяясь о ребра, как птица в клетке. Нападение Пожирателей Смерти. Барьеры пали. Война пришла на порог. В голове вихрем, сметая рациональность, пронеслись сотни панических мыслей: «Где Гарри?», «Где Дамблдор?», «Как они прошли?». Но одна мысль билась набатом, громче и больнее остальных, заглушая инстинкт самосохранения: почему я не знала? Осознание ударило под дых сильнее любого заклятия. Ни Драко, ни Теодор не сказали мне ни слова. Ни единого намека, ни тревожного взгляда, ни клочка пергамента, подсунутого в книгу. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Конечно, последние месяцы были адом. После той роковой встречи с Волдемортом, когда им пришлось стать свидетелями моего унижения и неофициального принятия, между нами выросла ледяная стена. А новость о том, что я целовала Полякова — пусть и ради спасения Селесты, пусть и без капли чувств — стала последней каплей. Парни находились на пике своей темной, собственнической ревности, граничащей с безумием. Их уязвленное мужское самолюбие кровоточило, требуя возмездия, наказания или хотя бы ледяной дистанции. Мы почти не разговаривали, обмениваясь лишь колючими взглядами. Но мы же, чёрт возьми, были не просто любовниками, делящими вечера. Мы были сообщниками. Командой. Единым целым, связанным тайнами, которые могли убить любого из нас. Они знали, что сегодня случится. Они готовили это. И они должны были предупредить меня, что в школу войдут убийцы, не разбирающие своих и чужих. Ведь так? Или нет? Холодный ужас прокрался под кожу. Неужели они решили наказать меня неведением? Оставить одну, беззащитную, посреди надвигающейся бойни, чтобы проучить? Или, что ещё хуже, они больше не считали меня частью своего круга? — Чёрт, — выдохнула я, и этот звук вернул меня в реальность. Рука метнулась к поясу, пальцы сомкнулись на рукояти палочки. Теплое дерево привычно легло в ладонь, и магия отозвалась легким покалыванием, немного успокаивая неконтролируемую дрожь в пальцах. Обида, горькая, как полынь, и злость на них вспыхнули внутри ярким пламенем, грозясь сжечь меня изнутри. Я хотела кричать на них, хотела ударить, хотела потребовать ответа. Но я с силой, почти физическим усилием, затолкала эти чувства глубоко внутрь, в самый темный угол сознания. Запечатала. Сейчас не время для драмы. Разберемся позже — если выживем. Сейчас нужно просто выжить. Я сорвалась с места, несясь по коридорам. Мир превратился в смазанное пятно. Я перепрыгивала через куски осыпавшейся штукатурки и сорванные со стен гобелены, которые теперь напоминали павшие знамена. Лестницы, казалось, взбунтовались: они с диким скрежетом меняли направление прямо под ногами, пытаясь сбить меня с пути, задержать, отрезать. Но я не останавливалась, балансируя на краю ступеней, проскальзывая в закрывающиеся проходы. Внизу, со стороны мраморного вестибюля, уже не было тишины. Там разверзался ад. До меня доносились отчаянные крики, грохот взрывов, характерный свист атакующих заклинаний и звон разбитого камня. Битва началась. Я вылетела из тёмного коридора на верхнюю площадку парадной мраморной лестницы — и мир вокруг взорвался. Вестибюль, обычно величественный и гулкий в своей пустоте, превратился в арену безумия. Картина хаоса, развернувшаяся внизу, ударила по чувствам с физической силой. Воздух здесь был не просто спертым — он был густым, наэлектризованным дикой магией настолько, что кожа мгновенно покрылась мурашками, а волосы на затылке встали дыбом, реагируя на статические разряды заклятий. Пахло озоном, паленой тканью и едкой каменной крошкой. Пространство разрезали лучи — красные, зеленые, фиолетовые. Они вспыхивали в полумраке, как стробоскопы, выхватывая из тени искаженные животной яростью лица, оскаленные рты и развевающиеся мантии. Первой я увидела Тонкс. Её волосы, обычно меняющие цвет под настроение, сейчас пылали отчаянным, неестественно-ярким розовым оттенком, превращая её в идеальную мишень в этом сумраке. Она сражалась с Корбаном Яксли. Пожиратель, массивный и жестокий, теснил её к массивным дубовым дверям Большого зала. Он двигался как танк, неторопливо и неотвратимо, осыпая метаморфа градом тяжелых, темных проклятий, от которых она едва успевала выставлять щиты. Чуть дальше, у самого подножия лестницы, разворачивалась другая, более страшная дуэль. Люпин и Блэк стояли плечом к плечу — привычка, выработанная годами школьной дружбы и первой войны. Сириус выглядел жутко: впалые щеки, безумный, лихорадочный блеск в глазах и оскал загнанного волка. Они вдвоем отбивались от Але‌кто и Ами‌куса Кэрроу. Брат и сестра, коренастые и сутулые, двигались с пугающей, почти телепатической синхронностью. На их лицах застыли зеркальные садистские ухмылки. Они не просто сражались — они играли, посылая в Мародёров одно Непростительное за другим, наслаждаясь каждым зелёным лучом Авады, пролетающим в дюйме от цели. Я замерла на верхней ступени. Время для меня сжалось в одну бесконечную, тягучую долю секунды. Внизу были люди из моего прошлого. Орден Феникса. Моя семья, пусть и названная. Люди, которые когда-то гладили меня по голове и учили сражаться с Боггартом. Но теперь… теперь они считали меня предательницей. В их глазах я была шлюхой, продавшей душу за шёлковые простыни Нотта и влияние Малфоя. Они были уверены, что я выбрала тьму, что метка на моей руке (которой не было, но они верили в обратное) важнее крови. Мы не общались более полугода. Между нами лежала пропасть из молчания и взаимного презрения. Холодная логика, которой меня учили на Слизерине, шептала на ухо: «Уйди. Пройди мимо. Пусть они умрут. Это докажет твою верность Лорду. Это обезопасит Драко и Тео. Если ты вмешаешься, ты подпишешь смертный приговор вам троим». Я должна была стоять и смотреть. Или, что было бы правильнее с точки зрения моей нынешней роли, ударить им в спину, закончив работу Кэрроу. Но в этот момент Амикус сделал резкий выпад. Из его палочки вырвался грязно-фиолетовый луч — проклятие, разрывающее внутренности, — и устремился в незащищенную спину Сириуса, который отвлекся на сестру Пожирателя. Что-то щёлкнуло внутри меня. Громко, как ломающаяся кость. Тело сработало быстрее, чем разум успел закончить мысль о политической выгоде. К чёрту политику. К чёрту Лорда. К чёрту всё. Я перемахнула через перила, пропуская последние три ступени, и приземлилась на мраморный пол мягко, пружинисто, как кошка, гася инерцию согнутыми коленями. Не останавливаясь ни на миг, я вскинула руку. — Confringo! — рявкнула я, вкладывая в заклинание всю накопившуюся злость и страх. Я целилась не в людей, а в пол между ними. Расчёт был верным. Взрывная волна разнесла мраморные плиты в крошку. Ударная сила отшвырнула обоих Пожирателей в стороны, как тряпичных кукол. Амикус с тошным хрустом ударился затылком о каменные перила лестницы и безвольно сполз вниз, оставляя кровавый след. Алекто повезло больше — её просто отбросило. Она взвизгнула, похожая на разъяренную крысу, и попыталась перегруппироваться, поднимая палочку. Но я уже была рядом. Я сократила дистанцию в два огромных шага. Жёсткий, рубящий взмах палочкой сверху вниз — безмолвное оглушающее, усиленное чистой магической мощью, — врезалось ей в грудь. Алекто захлебнулась криком и рухнула рядом с братом, мгновенно потеряв сознание. Сириус и Люпин резко развернулись на шум, их палочки дернулись в мою сторону, готовые встретить нового врага. Но, увидев меня, стоящую над поверженными Пожирателями, они застыли. На лице Римуса отразилась сложная гамма чувств: от дикого напряжения до недоверия и, наконец, болезненного облегчения. — Что происходит? — жёстко, без прелюдий спросила я, стараясь перекричать грохот битвы, доносящийся из других концов зала. Я игнорировала их шокированные взгляды, сканируя пространство вокруг. — Каким образом Пожиратели здесь оказались? Барьеры пали? Где Дамблдор? Я не успела получить ответ. Почувствовала движение воздуха за спиной раньше, чем услышала шаги. А потом холодное, твёрдое дерево чужой палочки с силой уперлось мне в шею, прямо в чувствительную точку под ухом, вдавливая кожу. Я замерла, чувствуя, как пульс бьется о кончик чужого оружия. — Твои хахали не ввели тебя в курс дела, сестрёнка? — раздался сзади грубый, до боли знакомый голос, пропитанный ядом. Билл. Я не дернулась. Не вскрикнула. Не испугалась. Вместо страха сознание затопила ледяная, кристально чистая ярость. Это было так похоже на них — сначала обвинять, потом думать. Медленно, с грацией опасного хищника, я чуть повернула голову, скашивая глаза. Обернувшись, я встретилась с его взглядом. Голубые глаза, точно такие же, как у меня, смотрели сейчас с нескрываемым презрением, болью и разочарованием. — И тебе привет, — произнесла я абсолютно невозмутимым тоном, словно мы встретились за чаем в Норе, а не посреди поля боя. Мое движение было молниеносным, отточенным на тренировках, о которых моя семья даже не подозревала. Перехват запястья свободной рукой, резкий шаг в сторону, уход с линии огня и поворот корпуса. Через мгновение ситуация зеркально изменилась: теперь моя палочка глубоко вдавливалась в его горло, упираясь прямо в кадык. — Представь себе, нет, — процедила я ему в лицо. Мы стояли друг напротив друга, брат и сестра, Уизли против Уизли (пусть я и отказалась от фамилии), готовые проклясть друг друга посреди разрушенного замка. Вокруг летали заклинания, кричали люди, а мы застыли в центре собственного урагана. — Счастье трещит по швам? — выплюнул Билл, даже не пытаясь опустить палочку, хотя мое преимущество — острие у горла — было очевидным и смертельным. Его лицо исказила злая гримаса. — Неужели слова близнецов оказались пророческими, и эти слизеринские мрази тебя просто использовали? Открыли ворота, впустили убийц, а свою подстилку даже не предупредили, чтобы не путалась под ногами? Его слова были не заклинаниями, но жалили больнее любого Cruciatus. Они попадали точно в цель, в те уязвимые, кровоточащие сомнения, что терзали меня всего пять минут назад в коридоре. Он озвучил мой самый главный страх: что я была лишь пешкой в игре Драко и Тео. Но я не позволила ни единой эмоции отразиться на лице. Моя маска была безупречна. — Я никогда и никому не позволяю себя использовать, Билл, — жёстко отрезала я, глядя ему прямо в глаза, не моргая. Мой голос звучал как сталь, лязгающая о камень. — И сейчас не время выяснять отношения. — Билл, угомонись! — рявкнул Блэк, подходя ближе. Сириус выглядел потрепанным, мантия была порвана, но взгляд оставался ясным и трезвым. Он грубо схватил руку Уизли своей рукой и с силой опустил её вниз. — Опусти палочку, идиот, — прорычал он. — Она только что спасла наши шкуры. И да… я рад видеть тебя, Ракель. В его голосе звучала искренность, но я не могла её принять. Слишком поздно. Слишком много всего произошло. Я не ответила на приветствие крёстного Поттера. Лишь коротко, сухо кивнула, сохраняя маску ледяного безразличия, за которой пряталось сердце, колотящееся от адреналина и обиды. Поджав губы, я кинула последний взгляд в сторону брата — взгляд, полный холодного, уничтожающего презрения, который должен был ранить его сильнее любых слов. Резким движением я отмахнула его палочку от себя своей собственной, словно она была ядовитой змеей, к которой мне противно прикасаться, и сделала шаг назад, разрывая дистанцию. — Директор где? — мой голос прозвучал резко, почти приказным тоном. Я смотрела исключительно на Сириуса, игнорируя брата. В данный момент Блэк казался мне единственным, кто способен мыслить тактически, а не эмоционально. — Если Метка висит над Астрономической башней, значит, они пришли не на экскурсию. Они пришли убивать. — Они с Гарри куда-то трансгрессировали ещё днем, — быстро ответил Люпин, нервно оглядываясь через плечо. Там, в глубине зала, Тонкс продолжала свою дуэль. С коротким, яростным вскриком она послала сложное заклинание, которое заставило Яксли отлететь назад и врезаться в кучу обломков, подняв облако известковой пыли. — Альбус позвал нас четверых на защиту Школы через патронус, — продолжил Римус, вытирая пот со лба. — Он предполагал, что сегодня может что-то произойти, но не сказал деталей. Он просил лишь «присмотреть за коридорами». — Ясно, — бросила я, чувствуя, как ледяной ком падает в желудок. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, мешая дышать. Дамблдора нет. Поттера — Избранного, чёрт бы его побрал, — тоже нет. Замок беззащитен, а внутри Пожиратели. Пазл сложился мгновенно, и картинка мне не понравилась. Драко… Драко все-таки решился. Он должен был выполнить задание, о котором шептались стены Слизерина весь год. Он так и не сказал мне, что именно придумал, как собирается провести врагов в самое сердце защищенной крепость. «Я всё улажу, Ракель. Тебе не нужно знать, так безопаснее», — говорил он, целуя мои пальцы. Идиот. Самоуверенный, красивый идиот. Они с Теодором морозили меня столько времени, убеждая, что у них есть план, что они контролируют ситуацию. Если Пожиратели здесь, значит, это и есть его план — безумный, суицидальный план. Мне нужно было найти их. Немедленно. Пока их не убили авроры или пока они сами не натворили того, что уже нельзя будет исправить. Перехватив палочку поудобнее, я резко развернулась на каблуках, намереваясь покинуть их общество. Инстинкты вопили: беги на Астрономическую башню или в подземелья — туда, где могли быть Малфой и Нотт. Но не успела я сделать и шага, как стальная, болезненная хватка сомкнулась на моём предплечье. Билл дернул меня назад с такой силой, что я едва не потеряла равновесие, споткнувшись о кусок мрамора. — К ним идёшь, да? Бежишь спасать своих ублюдков? — процедил он, брызгая слюной от ярости. Его лицо, обычно открытое и добродушное, сейчас было искажено страшной гримасой отвращения и боли. — Мы дали тебе время, Ракель. Целых шесть месяцев мы надеялись, что ты одумаешься, что это просто подростковый бунт! — кричал он, перекрывая шум битвы. — Ты игнорировала наши письма, посылала Гарри, Гермиону и Джинни к херам собачьим, когда они пытались поговорить, не приехала на Пасхальные каникулы… Мать выплакала все глаза! Ты ведёшь себя так, будто тебе плевать на семью, будто мы для тебя — грязь под ногами. Неужели их постель настолько хороша, что любовь затуманила твой разум и лишила совести? Неужели шёлк и деньги Малфоев стоят твоей души? Я задохнулась от возмущения. Вокруг нас буквально рушился мир. Вспыхивали смертельные проклятия, крошились вековые стены, кричали раненые, а мой старший брат, гордость семьи, решил устроить воспитательную сцену посреди поля боя. Эта слепая, фанатичная уверенность в своей правоте, это гриффиндорское узколобие, неспособное видеть полутона, взбесили меня больше, чем прямая угроза смерти. — Руки убрал! — прошипела я, вырывая руку из его захвата резким рывком и грубо отталкивая его в грудь свободной ладонью. Билл пошатнулся, но не отступил, продолжая сверлить меня взглядом. Мои глаза сузились, превращаясь в две щели. — Я вам все сказала ещё на Рождество, Билл, и с тех пор ничего не изменилось. Вы слышите только себя. Ваши предрассудки всегда были выше моих чувств и желаний. Вы не пытались понять меня, а пытались исправить, словно я какая-то сломанная кукла или проклятая вещь! Для вас любовь — это только то, что одобрено Дамблдором! Я сделала шаг к нему, наступая, заставляя его невольно отступить под напором моей ярости. — И я не хочу это сейчас обсуждать, Уизли, — выплюнула я его фамилию как ругательство. — Если ты не заметил, на Школу напали! Студенты в опасности! Первокурсники в спальнях без защиты, пока вы играете в героев в вестибюле! А разговор о моих «неправильных отношениях» и «грязных наклонностях» — последнее, что стоит делать, когда над головой висит Метка Волдеморта. Займись делом, защищай детей, или уйди с дороги! Не дожидаясь ответа, я развернулась. Я чувствовала спиной их тяжёлые, осуждающие взгляды — Билла, полного разочарования, и Сириуса с Люпином, полных тревоги. Но я не обернулась. Я рванула в темноту коридора, туда, где тени были гуще. Мне нужно было найти Драко и Тео. Даже если они предали меня своим молчанием, даже если утаили такую важную информацию и использовали меня как прикрытие — я должна была убедиться, что они живы. Потому что, как бы Билл ни был прав насчет затуманенного разума, моё сердце уже давно не принадлежало светлой стороне. Оно билось в унисон с теми двумя, кто сейчас, возможно, совершал самую страшную ошибку в своей жизни. Бежать становилось почти невыносимо. Легкие горели огнем, словно я вдыхала не воздух, а битое стекло, а каждый вдох сопровождался болезненным хрипом. Дыхание сбивалось, ритм сердца заглушал даже гул сражения, стуча в висках набатом. В горле першило от едкой, известковой пыли, висящей в воздухе плотной, почти осязаемой завесой — она забивала нос, оседала на языке горьким привкусом разрушения. Старинные факелы в потемневших от копоти настенных креплениях чадили и мигали, словно сопротивляясь наступающей тьме. Их неровное пламя отбрасывало на пол дерганые, пугающие тени, которые плясали на стенах, принимая очертания чудовищ, готовых наброситься из-за угла. Где-то этажом выше, словно сам замок вскрикнул от боли, прогремел особенно мощный взрыв. Звук был таким плотным, что он ударил по ушам, на мгновение оглушив меня. Пол под ногами содрогнулся с такой силой, что меня подбросило, и я едва не потеряла равновесие. С высокого сводчатого потолка, с протяжным, тошнотворным треском разрываясь, посыпалась штукатурка и увесистые камни — древняя кладка не выдерживала напора темной магии. — Protego! — выкрикнула я на бегу, голос сорвался на визг. Инстинкты сработали быстрее разума: я вскинула палочку над головой, создавая прозрачный купол. Я едва успела. Огромный кусок каменной кладки, отколовшийся от карниза — весом, способным размозжить человека, — с грохотом рухнул всего в метре от меня. Он врезался в пол, разлетевшись на сотни острых осколков, напоминающих шрапнель. Каменная крошка и удушливая пыль ударили в магический щит, ослепив меня на секунду серой пеленой. Не останавливаясь ни на мгновение, подгоняемая животным ужасом, я перепрыгнула через дымящийся завал, чувствуя, как мелкие камушки отвратительно хрустят под подошвами, и резко свернула за спасительный угол, ведущий к слизеринским владениям. На повороте, не успев затормозить, я на полной скорости врезалась в кого-то, кто в панике выбегал из бокового прохода. Удар был сильным, кости столкнулись с костями — мы обе отлетели в разные стороны, с трудом удержавшись на ногах и скользя по гладким плитам пола. Я уже хищно вскинула палочку, кончик которой светился опасным светом, готовая проклясть любого, кто встанет на пути, но тут же опустила руку, узнав знакомый силуэт. — Селеста! Трэверс выглядела так, словно сама только что выбралась из эпицентра взрыва. От её всегдашнего лоска не осталось и следа. Безупречно уложенные волосы растрепались, превратившись в спутанное гнездо, дорогие шёлковые ленты мантии были безжалостно порваны, свисая грязными лохмотьями, а на бледной, как мел, щеке темнела грубая полоса сажи. Но страшнее всего были её глаза. В них больше не было той холодной, надменной аристократической скуки, которой она так гордилась. Там горел лихорадочный, пугающий огонек — след того надломленного безумия, которое поселилось в ней с того рокового дня, когда Паркинсон пытала её прямо на моих глазах. Это был взгляд загнанного в угол зверя, готового перегрызть глотку любому, кто сделает хоть одно неверное движение. Узнав меня, она судорожно выдохнула, словно воздух наконец-то попал в её легкие, и бросилась мне на шею, едва не сбив с ног повторно. Я стиснула её в объятиях до хруста ребер, чувствуя, как её тело бьет крупная дрожь. — Живая, — выдохнули мы одновременно, отстраняясь друг от друга через мгновение. Времени на сентиментальность не было. Я схватила её за плечи, больно впиваясь пальцами в ткань мантии, и вгляделась в перекошенное страхом и адреналином лицо подруги. — Где парни? — с отчаянной надеждой спросила я. Я молилась всем богам, чтобы она сказала, что они трусливо спрятались в гостиной. Что они в безопасности. Что всё это — какая-то чудовищная ошибка. Селеста нервно облизнула пересохшие, потрескавшиеся губы и медленно покачала головой. В её взгляде мелькнула детская, горькая обида. — Кель, я не видела их с обеда, — голос её предательски дрогнул, срываясь на шепот. — Они умотали куда-то, даже о тебе ничего не спрашивая, как обычно. Просто исчезли, шепчась по углам, как заговорщики. Оставили нас. Она сделала паузу, затравленно оглядываясь на тёмный коридор, откуда я пришла, и где все ещё гремело эхо сражения, перемежающееся вспышками заклинаний. — Это они, да? — тихо спросила Трэверс, и её губы сжались в тонкую, бескровную линию. — Они каким-то образом умудрились провести сюда Пожирателей? Этот их «великий план», о котором они молчали весь год? Врать не было смысла. Истина висела в воздухе, тяжёлая и неотвратимая, как запах гари. Я опустила веки и кивнула, проводя дрожащей ладонью по лицу, размазывая пыль и холодный пот. Внутри всё сжалось в ледяной комок от осознания того, что пути назад больше нет. Рубикон перейден. — Нам надо к Астрономической башне, — процедила я сквозь зубы, хватая Селесту за холодную, влажную ладонь. Пальцы Трэверс тут же судорожно, до боли сжали мою руку в ответ. — Если Чёрная Метка висит над ней, то эти тупицы должны быть там. Раз Дамблдора нет в школе, они будут ждать его возвращения именно там. Это ловушка, Селеста. И они — наживка. Девушка посмотрела на меня расширившимися до предела глазами. В этом взгляде читалась дикая смесь ужаса и какого-то болезненного, мазохистского любопытства. — Думаешь, Драко сможет его… убить? — прошептала она, и в мертвой тишине коридора этот вопрос прозвучал громче любого взрыва. Слова повисли между нами, тяжелые как камни. — Он же… он не убийца, Кель. Он просто мальчишка. Перед глазами всплыло жёсткое, заострившееся лицо Малфоя последних месяцев. Я вспомнила его рассказы о тренировках новобранцев, то, с каким ледяным спокойствием они с Тео угрожали Полякову, когда мы покидали поместье Паркинсонов. Я помнила тот холод в их глазах. Они были безжалостны, абсолютно беспощадны, когда дело касалось нас троих. Их любовь была такой же острой, как их ножи. — Я уже ни в чём не уверена, — глухо ответила я, чувствуя горечь правды на языке. Мы переглянулись. В глазах Селесты отразилась та же отчаянная решимость, что чувствовала и я. Страх никуда не делся, но он уступил место чему-то более важному. Плевать на войну, плевать на стороны, на Дамблдора и Тёмного Лорда. Там, наверху, под зеленым черепом в небе, были наши близкие. И если они собирались совершить непоправимое или умереть, мы должны были быть рядом. Мы развернулись и двинулись к выходу из подземелий, прочь от спасительной глубины слизеринских коридоров, навстречу самой высокой точке замка, где сейчас решалась судьба всего волшебного мира — и наших сломанных жизней.