VI. Дверь в никуда

Винтовая лестница, ведущая к вершине Астрономической башни, казалась не архитектурным сооружением, а бесконечной, закрученной в тугую спираль кишкой, уходящей не в небо, а прямиком в разверзнувшуюся преисподнюю. Мы неслись вверх, перепрыгивая через ступеньки, легкие горели от натуги, но ощущение было обратным — будто мы падаем в бездну. Воздух здесь изменился мгновенно, стоило нам миновать поворот пятого этажа. Он стал плотным, физически осязаемым, тяжелым, как мокрая шерсть. В нём висела удушливая смесь запахов: резкий, щиплющий ноздри озон от мощных разрядов боевой магии, едкая гарь от опаленных гобеленов и паленой человеческой плоти. Но страшнее всего была тошнотворная, густая, железистая сладость, которую невозможно спутать ни с чем во вселенной. Запах свежей, горячей крови. Он был настолько концентрированным, что оседал металлическим привкусом на языке, забивал легкие и ударил в сознание гораздо раньше, чем глаза успели выхватить источник этого кошмара. Желудок спазматически сжался, скрутившись в ледяной, болезненный узел где-то под ребрами. Мы буквально вылетели на верхнюю площадку перед входом на смотровую галерею. Инерция бега была такой сильной, что я едва не потеряла равновесие, резко затормозив. Подошвы ботинок с отвратительным скрежетом проехались по каменной крошке и осколкам кирпича, усеявшим пол. Я вцепилась в дверной косяк, чтобы устоять, и в ту же секунду картина, развернувшаяся перед нами, вышибла из головы все мысли о собственной усталости, о сбитом дыхании и той ноющей, тупой боли в боку, что преследовала меня последние пролеты. Время словно застыло, превратившись в вязкую смолу. Здесь, в неверном, лихорадочно колеблющемся свете факелов, отбрасывающих длинные пляшущие тени, сгрудилась жалкая горстка защитников замка. Они выглядели как призраки самих себя. Грейнджер, обычно такая собранная, стояла, сутулясь и прижимая дрожащую ладонь к разбитой в кровь губе; её глаза были остекленевшими от шока. Невилл, чья мантия превратилась в лохмотья, висящие клочьями, был покрыт слоем сажи и грязи, сквозь который проступали красные ссадины. И Джинни… Моя младшая сестра стояла, тяжело опираясь спиной о холодную каменную кладку, словно ноги больше не держали её. Её огненные волосы спутались в колтун, слиплись от пота и пыли, а на скуле, наливаясь зловещим фиолетовым цветом, расцветал огромный синяк. Но самое страшное было не в их виде. Страшное было в том, что они даже не повернули голов в нашу сторону. Их взгляды — застывшие, полные первобытного ужаса и абсолютного, раздирающего душу бессилия — были прикованы к одной точке в центре площадки. Там, среди хаоса из обломков каменных перил и битого стекла, в расползающейся луже, которая в полумраке казалась черной, как нефть, лежало тело. Это был Билл. Над ним склонились взрослые, образуя плотный кокон отчаяния. Тонкс, чьи обычно яркие волосы сейчас потускнели до безжизненного, мышино-серого цвета — верный признак того, что её способности метаморфа отказали от шока. Люпин с лицом серым, как пепел остывшего костра, в глазах которого читалась немая мольба. И Сириус. Блэк, всегда такой дерзкий и уверенный, сейчас что-то лихорадочно, сбивчиво шептал, пытаясь наложить кровоостанавливающие чары, но я видела, как предательски, крупной дробью дрожат его опытные руки, пачкаясь в багровой жиже. Я сделала один неуверенный, деревянный шаг вперед, чувствуя, как внутри всё обрывается, словно лифт сорвался в шахту. Взгляд скользнул по фигуре брата и замер на его лице… или на том, что от него осталось. К горлу подкатил ком желчи. Это не было похоже на аккуратную, хирургическую работу темных проклятий, вроде Seko. Это было звериное, хаотичное, первобытное насилие. Лицо Билла — его красивое, доброе лицо — было уничтожено. Глубокие, рваные борозды, похожие на каньоны, пересекали лоб, проходили через щеку, разрывали губы и уходили на шею. Словно какой-то гигантский хищник в бешенстве пытался содрать с него кожу живьем, не заботясь о том, чтобы убить сразу. Края плоти были вывернуты наружу, обнажая белизну кости и мышц, а кровь не просто текла — она пульсировала густыми, темными толчками в такт затухающему сердцу, мгновенно пропитывая мантии тех, кто тщетно пытался зажать эти страшные раны. Ноги приросли к полу. Я не решалась подойти ближе, боясь, что если увижу это вблизи, то мой рассудок просто не выдержит, боясь увидеть необратимое — смерть. В поисках хоть какой-то опоры я с трудом подняла глаза и встретилась взглядом с Джинни. В её карих глазах, которые я привыкла видеть теплыми, смеющимися или гневными, сейчас плескался ледяной, бездонный океан боли. Это был чистый, дистиллированный страх за нашего старшего брата, за того, кто всегда был нашей скалой. В этот краткий, звенящий миг между нами исчезла пропасть вражды, которую мы рыли годами. Исчезли факультеты, исчезли цвета галстуков, исчезли идеологии и «правильные» стороны. Осталась только кровь. Та, что текла в наших жилах, делая нас сестрами, и та, что сейчас потоками вытекала из истерзанного тела Билла на холодные камни. Она смотрела на меня не как на предательницу или соперницу, а как на единственного человека, способного разделить этот ужас целиком. Джинни забыла на секунду все обиды, всю накопившуюся желчь последних месяцев, все ядовитые слова. Её губы, в которых не осталось ни кровинки, шевельнулись, и она выдохнула одно-единственное имя. Оно прозвучало тихо, но в этой зловещей тишине показалось ударом молота, окончательным приговором: — Сивый. Мир качнулся и поплыл перед глазами. Фенрир Сивый. Самое страшное имя из детских сказок. Оборотень, который предпочитал детей. Чудовище, не знающее жалости. Осознание того, что именно это значит для Билла, даже если каким-то чудом он выживет, ударило под дых. Это были не просто шрамы. Это было проклятие, которое теперь будет течь в его венах вечно. Пока я стояла, превратившись в соляной столп, не в силах вдохнуть от сковавшего меня ледяного ужаса, время для Селесты, казалось, наоборот, ускорилось. Трэверс, которая еще минуту назад жалась к стене, напоминая испуганную фарфоровую куклу в своей безупречной мантии, вдруг преобразилась, словно сбросила чужую личину. В её движениях исчезла всякая плавность и аристократическая вальяжность — осталась лишь хищная, сфокусированная решимость. Она грубо, почти по-мужски оттолкнула Джинни с дороги плечом и буквально коршуном метнулась к лежащему телу. Я услышала влажный, чавкающий звук удара коленей о камень: Селеста рухнула прямо в месиво из грязи, каменной крошки и растекающейся крови Билла, ни на секунду не задумываясь о дорогой ткани своей мантии, которая мгновенно пропиталась багровой влагой. — Отойдите! Живо! — её голос хлестнул по ушам, как удар кнута. Она рявкнула это не нам, школьникам, а Люпину и Тонкс — закаленным бойцам Ордена. И в этом крике было столько стали, столько властной, непререкаемой силы, что взрослые волшебники инстинктивно отшатнулись, освобождая ей место. Её палочка уже мелькала в воздухе, но это не было похоже на дуэльные выпады. Движения кисти были короткими, резкими и невероятно точными, словно она орудовала не деревянным древком, а невидимым скальпелем. Я знала этот взгляд — остекленевший, направленный внутрь себя, полностью отрешенный от внешнего мира. Я видела его сотни раз в нашей спальне, когда глубокой ночью, при свете зеленоватого пламени камина, Селеста склонялась над ветхими, пахнущими плесенью и тмином фолиантами, которые тайком присылала ей бабушка. Род Трэверсов веками имел дурную славу. Их имя шепотом связывали с темнейшими ритуалами, с магией, замешанной на крови и жертвоприношениях. Но у этой медали была и обратная сторона, о которой знали немногие: чтобы эффективно убивать или проклинать плоть, нужно досконально знать, как она устроена. Трэверсы были виртуозами анатомии. Это было их семейное наследие, их мрачная гордость — абсолютное понимание механики жизни и смерти. Никто из их рода никогда не опускался до работы в Мунго — врачевание считалось уделом слуг и полукровок. Но Селеста… Селеста была одержима этим. Она перевернула философию своей семьи с ног на голову: она жаждала использовать эти жуткие знания, чтобы вырывать людей из лап смерти, а не толкать их туда. И сейчас, глядя на неё, я понимала: это не просто хобби. Это её истинное призвание, её стихия. Из кончика её палочки, обычно извергающего проклятия, сейчас струился густой, вязкий свет — не теплый золотистый, как у обычных лечебных чар, а холодный, серебристо-голубой, похожий на лунный свет, отраженный в ледяной воде. Едва этот свет касался изуродованного лица Билла, происходило невозможное: лоскуты кожи, вывернутые наизнанку, начинали шевелиться, словно живые, и тянуться друг к другу. Рваные края ран стягивались с тихим, влажным шипением. Кровь, которая еще секунду назад била фонтаном, вдруг загустела и остановилась, повинуясь невидимому приказу. Трэверс не умолкала ни на секунду. С её губ срывались длинные, певучие формулы на вульгарной латыни — древние, сложные заклинания, от ритма которых вибрировал воздух. Её лицо, обычно надменное, сейчас заострилось и окаменело; на нём не было ни тени брезгливости к развороченной плоти, ни страха перед количеством крови. Только холодный, расчетливый профессионализм хирурга, вступившего в схватку со смертью. Я судорожно втянула воздух, чувствуя, как легкие раздирает от запаха гари и железа. Нужно было отвести взгляд, перестать смотреть на брата, чтобы не сойти с ума, и довериться Селесте. Сейчас она была единственной, кто мог удержать его на этом свете. Я же была бесполезна здесь, на полу, но могла пригодиться в другом. — Почему вы не поднимаетесь туда? — мой собственный голос показался мне чужим — хриплым, скрежещущим, словно кто-то проворачивал ржавый ключ в замке. Я дернула подбородком в сторону темного провала винтовой лестницы, ведущей на самую вершину башни. Оттуда, из густой, неестественной темноты, не доносилось ни звука, и эта тишина пугала больше, чем крики битвы. Джинни, до этого не сводившая глаз с лица Билла, медленно повернула голову. Тот хрупкий мост, что возник между нами минуту назад, рухнул, рассыпавшись в прах. В её покрасневших глазах высохли слёзы, и теперь там полыхала чистая, незамутненная ненависть. Холодная ярость обожгла меня. — Дружки твоих любимцев, — Джинни выплюнула эти слова мне в лицо, словно это были сгустки яда. Её губы скривились в презрительной гримасе. — Они скрылись там, как испуганные крысы, забились в нору. Но перед этим они что-то сделали с лестницей. Там барьер. Невидимая стена, плотная, как камень. Никто из нас не может сделать и шага — нас просто швыряет обратно, как тряпичных кукол. Мы пытались пробиться… бесполезно. — Только Снейпу удалось пройти, — глухо, словно из бочки, прозвучал голос Люпина. Он не отрывал взгляда от рук Селесты, следя за каждым её движением, но я видела, что он слушает нас. В его голосе сквозила горечь и какая-то обреченная усталость. — Он даже не замедлил шаг. Просто пролетел сквозь барьер, взметнув полами мантии, словно преграды для него не существовало вовсе. Холод прошел по спине, и дело было не в сквозняке. Снейп там. С Малфоем и Пожирателями. И с Дамблдором, если он вернулся, конечно. — Как давно это было? — резко спросила я, чувствуя, как паника начинает подкатывать к горлу. Время утекало сквозь пальцы, как песок, и каждая песчинка могла стоить кому-то жизни. — Минут десять назад, — отозвался Невилл. Он стоял чуть поодаль, стирая рукавом кровь, капающую из разбитого носа, и выглядел постаревшим на десять лет. Десять минут. Мое сердце пропустило удар. В обычном мире это ничто, перерыв на кофе. Но здесь, в эпицентре сражения, десять минут — это целая вечность. Это эпоха. За десять минут можно разрушить империю. За десять минут можно убить человека сотню раз самыми изощренными способами. Или умереть самому, так и не дождавшись помощи. — Думаю, они наложили что-то вроде избирательного запрета на вход, сложный контур, который разрешен только тем, у кого есть Метка, — голос Грейнджер дрожал, срываясь на высокие ноты, в которых отчетливо слышалась паника. Она ходила взад-вперед перед первой ступенью винтовой лестницы, вглядываясь в пустоту с тем научным, почти отчаянным интересом, который всегда служил ей щитом от ужаса реальности. Её пальцы нервно теребили волшебную палочку. — Это тёмная магия, очень специфическая, древняя. Она считывает ауру волшебника или… непосредственно метку вассальной принадлежности. Иначе почему Снейп прошел? — Попробуй, сестрёнка, — жёстко, со злой усмешкой перебила её Джинни, делая шаг ко мне. В полумраке башни, разбавленном лишь всполохами заклинаний снизу и свечением палочек, её лицо казалось высеченным из камня маской ненависти. В голосе звенела неприкрытая, ядовитая провокация. — Ты же у нас сделала свой выбор. Ты выбрала их любовь вместо своей семьи. Ты же у нас теперь с ними заодно, спишь с врагами, ешь с врагами. Может, тебя пропустят? Иди, проверь, насколько глубоко ты увязла в этом болоте. Меня затрясло от негодования. Гнев вспыхнул мгновенно, горячий, ослепляющий, словно кто-то плеснул бензина в костер. Как она смеет? Здесь, в шаге от изувеченного, истекающего кровью тела нашего брата, пока Селеста творит невозможное, пытаясь спасти ему жизнь, Джинни продолжает этот бессмысленный, жестокий суд? — Как же вы меня заебали, — прорычала я, не сдерживаясь. Голос сорвался на хриплый крик, эхом отразившийся от каменных стен. Резким, дерганым движением, полным истеричной решимости, я рванула рукав левой руки вверх. Ткань затрещала, пуговица на манжете с жалобным звяканьем отлетела куда-то в темноту, но мне было плевать. Я задрала рукав мантии и блузки до самого локтя, обнажая бледную кожу предплечья. Она была абсолютно чистой. Ни черепа, изрыгающего змею. Ни чернильной тьмы. Ни единого пятнышка скверны. Только тонкая, голубоватая сетка вен, пульсирующая под кожей, да пара старых, почти заживших царапин от тренировок в Выручай-комнате. Я сунула руку ей под нос, буквально тыча своим «невиновным» предплечьем в её лицо, и с мстительным удовлетворением увидела, как расширяются от удивления глаза Грейнджер и как нервно дергается щека Джинни. — Ясно вам? — прошипела я, задыхаясь от ярости. — Смотрите! Внимательно смотрите! Сколько можно обсуждать мой выбор? Сколько можно меня хоронить заживо и записывать в Пожиратели? Я не принимала Метку! Я не одна из них, чёрт бы вас всех побрал! Я кричала это, глядя им в глаза, и чувствовала, как внутри ворочается холодный, скользкий ком лжи. Правду о том, что я уже встречалась с Тёмным Лордом, что я сидела перед ним, пустила в свою голову и получила от него личное задание, им знать было необязательно. Технически я была чиста. Моя кожа не носила клейма раба. Но душа… о моей душе мы поговорим позже. — Это дело времени, — упрямо процедила Джинни, хотя в её взгляде мелькнула тень смущения. Она отступила на полшага, скрестив руки на груди и выстраивая свою привычную глухую оборону. — Ты примешь её вслед за своими любимыми. Ты пойдешь за ними хоть в бездну, Ракель. Ты уже одной ногой там, даже если твоя кожа пока чиста. Раздражённо, с чувством горького бессилия махнув на нее рукой, я резко отвернулась. Спорить с ней сейчас было бесполезно — Джинни Уизли видела мир исключительно в контрастных, чёрно-белых тонах, где Гриффиндор — это абсолютный свет, а всё, что касается Слизерина — неизлечимая грязь. Я подошла к лестнице, оставляя за спиной глупую перепалку и тихие, болезненные стоны Билла. Передо мной зияла пустота — просто темные, истертые веками каменные ступени, ведущие вверх, во тьму Астрономической башни. Но воздух здесь был иным. Он дрожал. Едва заметная рябь, похожая на марево над раскаленным асфальтом в летний полдень, искажала пространство перед первой ступенькой. Оттуда веяло холодом и угрозой. Я протянула руку — медленно, осторожно, словно к дикому зверю. Едва кончик моего указательного пальца коснулся невидимой преграды, пространство взбунтовалось. — Ауч! — вскрикнула я, отдергивая руку. Меня оттолкнуло резко, с агрессивной силой, словно я коснулась оголенного провода под высоким напряжением. Невидимая пружина разжалась, ударив по пальцам, а по телу, от кисти до самого плеча, пробежал неприятный, колючий разряд тока. Он оставил после себя ощущение онемения, покалывание в кончиках пальцев и отвратительный привкус железа на языке. Это было не просто защитное заклинание. Это было издевательство. Барьер не просто не пускал — он унижал, причинял боль любому, кто посмеет приблизиться без приглашения, насмехаясь над попытками «недостойных» пройти. Я замерла, растирая ушибленную руку, пытаясь вернуть чувствительность пальцам, и всмотрелась в мерцающий в темноте барьер. Структура заклятия… она была мне до боли знакома. Этот холодный, математический расчет, эта элегантность в своей жестокости, это высокомерие, вплетенное в магические нити. — Почерк Драко, — прошептала я, чувствуя, как сердце пропускает удар и падает куда-то в желудок. Малфой. Это точно был он. Только он был любителем таких вот интеллектуальных издевательств. Драко, в отличие от агрессивного Тео, всегда презирал грубую силу, предпочитая сложные, ювелирно выверенные схемы, которые ставили оппонента в тупик, заставляя чувствовать себя идиотом. — Что ты сказала? — переспросила Грейнджер, подходя ближе, но теперь уже опасливо держась на расстоянии от ступеней. — Ничего сложного в схеме заклятия, если знать автора, — громче сказала я, оборачиваясь к ним. Голос мой звучал сухо и безжизненно, эмоции выгорели после вспышки гнева. — Здесь нет никакой привязки к Тёмной Метке, Грейнджер. Ты перемудрила, ища высшую тёмную магию там, где её нет. Это просто модифицированный барьер отторжения, Repello Inimicum с извращенной настройкой на определенные магические сигнатуры. Или, скорее, на отсутствие правильного «ключа», который он раздал своим. — И какой ключ? — быстро, с рычащими нотками спросил Люпин, впервые подав голос. Он стоял над Селестой, сжимая палочку так, что побелели костяшки, и выглядел готовым разнести эту лестницу к чертям собачьим. Я шагнула к черному мареву, игнорируя предостерегающий выкрик Тонкс. Вблизи барьер не выглядел как сплошная стена — это была вибрирующая, хаотичная тьма, похожая на рой потревоженных насекомых. От неё веяло холодом и озоном, но не той могильной стужей, что исходит от дементоров. Это была другая магия: нервная, истеричная, сбивчивая. Магия Драко. — Вы пытались пробить её Bombarda? Или Reducto? — спросила я, не оборачиваясь. Я чувствовала на своей спине тяжёлый взгляд Люпина. — Конечно, пытались. Гриффиндорская школа: видишь препятствие — бей. Я медленно подняла руку, но не сжала её в кулак, а расслабила пальцы, позволяя ладони мягко коснуться вихрящейся черноты. Поверхность под моей рукой мгновенно затвердела, стала прочной, как граник. Барьер огрызнулся, отталкивая меня с силой, пропорциональной моему нажатию. — Это Speculum Obscura, — тихо произнесла я, чувствуя, как губы кривятся в злой ухмылке. — Заклинание Зеркальной Тьмы. Редкость из семейной библиотеки Блэков, которую Нарцисса, должно быть, передала сыну. Драко рассказывал об этом. Суть проста до идиотизма: чем сильнее вы давите, тем плотнее становится стена. Вы сами заперли себя здесь. Ваша собственная сила, ваша ярость и желание спасти Дамблдора — вот из чего состоят эти кирпичи. Джинни издала сдавленный звук, что-то среднее между всхлипом и рычанием, но я уже не слушала. Моё внимание было приковано к вибрирующей тьме барьера, за которым решалась судьба мира. — Снейп прошел, потому что он знал секрет. Или потому что ему было всё равно, — жёстко бросила я, чувствуя, как холод камней просачивается сквозь подошвы. — Чтобы пройти, нужно не хотеть войти. Нужно сдаться. Слова замерли у меня на губах, оборванные внезапным физическим ощущением: воздух вокруг не просто дрогнул, он сгустился и завибрировал, передавая дрожь камням под ногами. Это был не резкий хлопок аппарации и не грохот взрыва. Это был звук, от которого инстинкты взвыли, требуя бежать. Топот. Тяжелый, неритмичный, нарастающий гул десятка ног, с силой ударяющих о каменные ступени. Грохот приближался с пугающей скоростью, и самое страшное в нём было направление — они не поднимались к нам на помощь. Они спускались с Астрономической башни. Первой из клубящегося облака известковой пыли и мрака вырвалась Алекто Кэрроу. Она не бежала, а неслась в каком-то гротескном, пьяном танце, её коренастая фигура содрогалась. Из её горла рвался смех — высокий, визгливый, скрежещущий по нервам, как металл по стеклу. Её палочка, зажатая в потной ладони, хаотично рассекала воздух, высекая искры, словно она уже праздновала победу над кем-то, кто не мог ответить. Следом за ней, тяжело дыша и скаля желтые, неровные зубы в предвкушении насилия, выскочил её брат Амикус. Его маленькие глазки бегали по сторонам, выискивая жертву, а лицо лоснилось от пота и возбуждения. За безумными Кэрроу, создавая пугающий контраст, спускался Яксли. Он двигался с обманчивой ленивой грацией, сохраняя ледяное, почти скучающее спокойствие. На его лице застыла гримаса брезгливого триумфа, словно всё происходящее вокруг — пыль, крики, хаос — было лишь неизбежной грязью на пути к его величию. Но следующий силуэт заставил кровь отхлынуть от моего лица. Фенрир Сивый. Он двигался не как человек, а как хищник, почуявший раненую дичь. Оборотень почти скользил по камням, слегка пригнувшись, его ноздри раздувались, с шумом втягивая воздух. От его грязной, свалявшейся мантии, казалось, даже на расстоянии разило сырой землей, протухшим мясом и металлическим душком свежей крови. Его когтистые пальцы подрагивали, готовые рвать плоть. Замыкал этот парад кошмаров Торфинн Роули. Громадный, как скала, он был вынужден пригибать голову, чтобы не чиркать макушкой о низкие своды винтовой лестницы. Его массивные шаги, казалось, и вызывали дрожь пола, которую я почувствовала первой. А затем, словно сама тьма отделилась от стены и обрела форму, появилась троица, при виде которой мое сердце пропустило удар и рухнуло куда-то в желудок. Снейп шел стремительно, разрезая пространство. Его лицо было непроницаемой маской, лишенной гнева, страха или торжества — абсолютная, пугающая пустота. Чёрная мантия вздымалась за его спиной, напоминая огромные крылья летучей мыши, и этот силуэт казался воплощением самой смерти. За ним, буквально спотыкаясь на ровном месте, следовали Малфой и Нотт. Они были бледны той нездоровой, меловой бледностью, которая бывает только у покойников или у тех, кто увидел ад своими глазами. На долю секунды наши взгляды встретились, и время для меня остановилось. Глаза Драко были широко распахнуты, но в них не было узнавания. В них вообще ничего не было. Ни страха, ни радужки, ни зрачков — только бездонная, засасывающая серая пустота. Остекленевший взгляд человека, чья душа только что треснула пополам. Он смотрел сквозь меня, сквозь стены Хогвартса, видя перед собой лишь то, что случилось на вершине башни. Это был взгляд существа, которое перешагнуло невидимую черту, навсегда отделяющую живых от проклятых. Теодор выглядел чуть более собранным, но это был контроль на грани срыва. Его челюсти были сжаты с такой силой, что на впалых щеках ходили желваки, а на виске билась синяя вена. Он двигался механически, словно марионетка, которую дергают за нитки, стараясь держаться как можно ближе к другу. Мне не нужны были слова. Истина обрушилась на меня не с логикой, а с тошнотворным ужасом понимания. Я увидела это в мелкой, неконтролируемой дрожи пальцев Драко. В том, как он судорожно, почти неосознанно вытирал правую ладонь о свою мантию. Раз за разом. Словно пытаясь стереть что-то липкое, горячее и невидимое, что въелось в кожу навсегда. Этот жест сказал мне больше, чем любой крик. Драко сделал это. Невыполнимое, чудовищное задание Тёмного Лорда было исполнено. Величайший свет, который защищал этот замок, погас, и теперь мы остались в полной темноте. Малфой убил Дамблдора. — Взять их! — рявкнул Яксли, и этот приказ прозвучал не как слова человека, а как щелчок кнута, рассекающий натянутый нерв тишины. В ту же секунду замерший в ожидании коридор превратился в преисподнюю. Воздух, еще мгновение назад густой и тяжелый, взорвался мириадами огней. Разноцветные лучи заклинаний — алые, зеленые, фиолетовые — распороли полумрак, отражаясь от древних каменных стен и ослепляя, словно мы оказались внутри гигантского калейдоскопа смерти. Запах озона мгновенно смешался с запахом гари и старой пыли. Люпин, человек, чьё лицо обычно носило печать мягкой, усталой доброты, преобразился за долю секунды. Из его груди вырвался звук, не имеющий ничего общего с человеческой речью — низкий, вибрирующий горловой рык, от которого волосы вставали дыбом. Он бросился наперерез Фенриру, и это была не дуэль волшебников в академическом смысле. Это была первобытная схватка двух хищников, встреча вожаков разных стай. Оборотень против оборотня. Сивый, оскалившись в безумной улыбке, даже не потрудился поднять палочку. Его пальцы скрючились, превращаясь в подобие когтей, он жаждал теплой плоти, а не магии. Он прыгнул, метя в горло Люпину, но Ремус, сохраняя невероятную концентрацию посреди звериной ярости, встретил его мощнейшим Depulso. Ударная волна отшвырнула массивное тело Сивого, и тот с тошнотворным хрустом костей врезался в каменную кладку противоположной стены. Штукатурка посыпалась на пол, но Сивый лишь рассмеялся — жутко, булькающе, сплевывая на пол густую темную кровь. Боль только раззадорила его. Он стряхнул с себя оцепенение и снова прыгнул, превращаясь в размытое пятно серой шерсти и ярости. Рядом со мной, плечом к плечу, Тонкс и Грейнджер вступили в смертельный танец с Алекто Кэрроу. — Stupefy! — крикнула Гермиона. Её голос звенел от напряжения, но палочка в руке не дрожала. Луч заклинания прочертил алую линию в воздухе. Алекто отбила его небрежным, ленивым взмахом, словно отгоняла назойливую муху, и тут же ответила широким веером зеленоватого, кислотного огня. Тонкс среагировала мгновенно. Её волосы, обычно розовые или фиолетовые, сейчас полыхнули огненно-красным цветом — чистая, дистиллированная ярость. Она двигалась с грацией опытного мракоборца, выставляя щит под таким углом, что пламя Алекто отрикошетило в потолок, оставив там черные подпалины. — Не смей трогать детей, ты, мерзкая гарпия! — прокричала Нимфадора. Она перешла в наступление, посылая в Пожирательницу каскад оглушающих и связывающих заклятий. Темп её атак был настолько высок, что Алекто, потеряв свою ухмылку, была вынуждена уйти в глухую оборону, пятясь и визжа от злости, как загнанная крыса. Чуть дальше разворачивалась еще одна драма. Невилл и Джинни приняли бой против Амикуса Кэрроу. Пожиратель, очевидно, совершил роковую ошибку, взглянув на них лишь как на испуганных школьников. Он лениво, почти играючи отмахивался от их лучей, его лицо кривилось в издевательской гримасе. — Предатели крови! — выплюнул он, уходя от луча Невилла. — Я научу вас уважению! Я покажу вам, где ваше место! Cruci… Он не успел договорить. — Reducto! — рявкнула Джинни. В этот крик она вложила всю свою ненависть, весь страх за семью, за друзей, за школу. Её заклинание, усиленное адреналином, пробило хлипкий щит Амикуса и с чудовищной силой ударило в каменную статую горгульи, нависавшую прямо над головой Пожирателя. Камень взорвался. Острые осколки и тяжелые куски гранита дождем посыпались вниз. Амикус взвыл, инстинктивно закрывая голову руками и отступая, спотыкаясь о собственные ноги и грязно матерясь. По его лбу текла кровь. Невилл не дал ему опомниться. С лицом, полным жесткой, взрослой решимости, он теснил врага, посылая заклятие за заклинанием, не давая Кэрроу даже шанса поднять палочку для ответного удара. Сириус взял на себя самого опасного противника — Яксли. Их дуэль была похожа на фехтование молниями: движения скупые, быстрые, смертельные. Вокруг них воздух дрожал от концентрации темной магии. Битва была в самом разгаре, превратив коридор в сверкающий хаос, когда мимо меня пронеслась тень. Снейп. Он не бежал, а летел, не обращая внимания на свистящие вокруг проклятия, словно был неуязвим. Декан двигался как призрак, его черный плащ взметнулся, задев мое лицо и обдав могильным холодом. Он даже не взглянул на меня. В его чёрных туннелях-глазах была лишь одна цель — выход. Он должен был вывести своих. Но те, кто шел за ним, не собирались проходить мимо. — Ракель! — голос Нотта прорезал шум битвы, резкий и отчаянный. Прежде чем я успела повернуться или поднять палочку для защиты, меня схватили. Теодор возник слева, его пальцы стальной хваткой вцепились в моё предплечье, сжимая до синяков. Он дёрнул меня на себя с такой силой, что я чуть не вывихнула плечо и потеряла равновесие. С другой стороны, словно из ниоткуда, появился Драко. Его лицо было мертвенно-бледным, покрытым бисеринами пота, но руки действовали с пугающей скоростью и жесткостью. Он перехватил меня поперек талии, буквально отрывая от пола, лишая опоры. — Пустите! — закричала я, паника затопила сознание. Я попыталась вырваться, ударить Малфоя локтем в ребра, пнуть Теодора, но тот ловко заломил мне руку за спину, блокируя любое сопротивление. — Мы уходим! Живо! — прорычал Тео мне прямо в ухо. В его голосе не было угрозы врага, в нём звучала паническая, безумная мольба. Он спасал меня, как умел — силой. Они потащили меня прочь от сражающихся магов, прочь от света и вспышек, вслед за удаляющейся фигурой Снейпа. Мои ноги волочились по камням, я пыталась упереться, затормозить, но они были сильнее. Краем глаза я увидела, как Грейнджер на мгновение обернулась на мой крик, её лицо исказилось ужасом. Я увидела, как расширились глаза Сириуса, когда он, парируя удар Яксли, заметил, что меня уводят. Он сделал движение в нашу сторону, но противник воспользовался моментом и послал в него струю фиолетового пламени, отрезая путь к спасению. Пожиратели, увидев, что «игрушка Нотта и Малфоя» захвачена, а Снейп уже почти у дверей, поняли сигнал. — Уходим! — рявкнул Роули, перекрывая шум схватки. Он развернулся всем корпусом, но направил свою толстую, грубую палочку не в людей Ордена. Он нацелил её в несущие опоры арочного свода над лестницей — единственную перемычку, отделявшую нас от преследователей. — Bombarda Maxima! Мир взорвался. Это был не просто звук — это был удар молота по барабанным перепонкам. Оглушительный грохот перекрыл все крики, все звуки заклинаний. Древняя кладка не выдержала. Потолок коридора со стоном обрушился вниз, поднимая плотную, непроницаемую стену из известковой пыли, тяжелых камней и обломков вековых балок. Земля под ногами содрогнулась так сильно, что мы все трое чуть не упали. Я успела увидеть последний кадр перед тем, как всё заволокло серой пеленой: Джинни и Невилл, закрывающие лица руками, исчезают за лавиной падающего камня. Сириус, бросающийся вперед, но натыкающийся на глухую стену завала. Путь назад был отрезан. Мы остались одни с убийцами. — Бежим! — заорал Драко, перехватывая мою руку, его ладонь была липкой и холодной. Теперь, когда мы были физически отрезаны от помощи, когда Орден остался по ту сторону завала, их хватка на моих руках стала ещё жёстче. Нотт и Малфой, не давая мне опомниться, поволокли меня по темным коридорам замка. Мы неслись прочь от руин, прочь от тела Дамблдора, лежащего у подножия башни, прочь от света и надежды. Мы бежали в ночь, в неизвестность, где единственным ориентиром была развевающаяся впереди чёрная мантия Северуса Снейпа. Ледяной ночной воздух ворвался в легкие болезненной, обжигающей волной, стоило нам вырваться из тяжелых дубовых дверей замка. Казалось, сама атмосфера Хогвартса, прежде защищавшая нас, теперь выталкивала прочь, в безжалостную неизвестность. Темнота снаружи была почти осязаемой, густой и вязкой, словно чернила; лишь редкие, болезненно-яркие вспышки молний где-то над Запретным лесом на доли секунды выхватывали из мрака мокрые силуэты деревьев, да слабый, дрожащий огонек в окне хижины Хагрида служил единственным ориентиром в этом хаосе. Мы бежали, не разбирая дороги. Мокрая от обильной росы трава превратилась в каток; подошвы скользили по грязи, ноги разъезжались, и каждый шаг давался с трудом. Впереди, подобно огромной летучей мыши, мчался декан. Его черная мантия развевалась на ветру, сливаясь с грозовым небом, он вел нас к воротам — к спасительной границе антитрансгрессионного барьера, за которой нас ждала свобода или окончательное падение. Моё сердце колотилось не в груди, а где-то в горле, перекрывая доступ кислороду. Каждый вдох отдавался острой, колющей болью в ребрах. Я чувствовала себя пойманным зверем: слева мою руку тисками сжимал Теодор, справа — Драко. Они не отпускали меня ни на секунду, их пальцы впивались в кожу жесткими, неотвратимыми кандалами, и эта хватка тянула меня вперед, в бездну, прочь от всего, что я знала и любила. Внезапно ночную тишину, нарушаемую лишь топотом наших ног и свистом ветра, распорол яростный, надрывный крик. В этом голосе смешались нечеловеческая боль и чистая ненависть: — Stupefy! Яркий красный луч, гудя от напряжения, прорезал темноту. Он пронесся всего в дюйме от головы Теодора, с шипением опалив кончики его темных волос — запах паленого моментально ударил в нос. Заклинание врезалось в сырую землю прямо перед нашими ногами, взметнув фонтан комьев грязи и ослепительных искр. Мы резко затормозили, едва не повалившись друг на друга, прочертив ботинками глубокие борозды в газоне. Позади, тяжело дыша, хрипя и спотыкаясь на каждом шагу, бежал Гарри. Вид его был ужасен и величественен в своем отчаянии. Очки перекосились и чудом держались на носу, школьная мантия была разодрана на плече, открывая грязную рубашку, а лицо искажено гримасой чистого, неразбавленного ужаса. Он остановился в десяти шагах от нас — одинокая, дрожащая фигура против группы врагов. Его рука с палочкой ходила ходуном, но острие смотрело точно в грудь Малфоя. — Отпустите её! — проревел Поттер. Его голос сорвался на высокий, почти детский визг, в котором звучала мольба. — Она с вами не пойдет! Остальные Пожиратели смерти — Кэрроу, массивный Роули и другие — на мгновение замерли, но, повинуясь безмолвному, едва заметному приказу Снейпа, не стали вступать в бой. Раздалась серия громких хлопков, похожих на выстрелы. Один за другим они начали скручиваться в пространстве, исчезая, растворяясь в черных вихрях трансгрессии прямо у кованых ворот. Снейп на секунду замедлил свой бег, обернулся через плечо; его черные туннели-глаза сверкнули во тьме, оценивая ситуацию, но Теодор сделал короткий, властный жест свободной рукой — мол, идите, я разберусь. — Уходи, Поттер! — крик вырвался из моего горла прежде, чем я успела подумать. Я инстинктивно дернулась вперед, к нему, пытаясь вырваться, но реакция Драко была молниеносной. Он резко дернул меня на себя, разворачивая спиной к собственной груди, и перехватил обеими руками поперек талии, блокируя любые движения. Его хватка стала стальной, почти болезненной, лишающей возможности дышать полной грудью. Он прижал меня к себе так сильно, что сквозь ткань его дорогого черного пиджака и моей одежды я почувствовала бешеный, заполошный ритм его сердца. Оно билось так же быстро, как и моё. — Не дергайся, Ракель, — горячий шепот Драко обжег мое ухо. Его дыхание было сбивчивым, прерывистым, но в голосе звенели жесткие ноты. — Не глупи, пожалуйста. Мы все тебе объясним позже. Только не сейчас. Я люблю тебя. — Не смей, Малфой! — зашипела я, пытаясь вырваться. В это время Нотт медленно, с ленивой грацией сытого хищника, повернулся лицом к Гарри. Контраст был разительным: Поттер — весь нерв, пот и грязь; Теодор — воплощение ледяного спокойствия. На его бледном лице не отразилось ни страха, ни напряжения — лишь холодная, аристократическая скука, густо замешанная на презрении. Он даже не потрудился принять классическую боевую стойку, держа палочку расслабленно, опущенной вниз, словно трость на прогулке. — Exspel… — начал Гарри, вкладывая в заклинание всю свою ярость, желая разорвать врага на части. — Protego, — тихо, даже не повышая голоса, произнес Теодор. Это было небрежное, почти скупое движение кисти, словно он отмахивался от назойливого комара, а не от смертельного проклятия. Плотный, мерцающий прозрачный щит мгновенно возник перед ним. Заклинание Поттера с лязгом ударилось о магическую преграду и, срикошетив, бесполезным фейерверком ушло в ночное небо. Гарри, окончательно ослепленный гневом и бессилием, бросился в самоубийственную атаку. Он начал сыпать заклинаниями, выкрикивая их одно за другим, беспорядочно, хаотично, без тактики и стратегии. — Incarcero! Expelliarmus! Нотт не сдвинулся с места ни на шаг. Он стоял как вкопанный, парируя удары одной левой, буквально играючи. Его защита была непробиваемой стеной. Разноцветные лучи разбивались о его щит или отклонялись в сторону короткими взмахами палочки. Каждое движение Теодора было экономным, выверенным до миллиметра, издевательски спокойным. Он словно танцевал на месте, каждым своим жестом унижая Гарри, демонстрируя абсолютное превосходство в мастерстве. Для Нотта это была не битва за жизнь, а легкая разминка перед ужином. — И это Избранный? — насмешливо бросил Теодор, лениво отбивая очередной красный луч в сторону хижины лесничего, где тот взорвал тыкву на грядке. — Жалкое зрелище. — Заткнись! — заорал Гарри, брызгая слюной. — Отдай её! Поттер, потеряв остатки самообладания, сделал резкий выпад вперед, пытаясь сократить дистанцию, чтобы пробить защиту, но это была роковая ошибка. Теодор мгновенно перестал защищаться. Холод в его глазах сменился жесткой концентрацией. Он перешел в нападение. Это длилось долю секунды. Нотт сделал резкий, хлесткий взмах палочкой, словно ударил невидимым хлыстом по воздуху. Движение было настолько быстрым, что глаз едва успел его уловить. Гарри даже не успел начать движение для блока. Мощная невидимая волна подхватила его, как тряпичную куклу, оторвала от земли и с чудовищной скоростью швырнула назад. Поттер пролетел несколько метров по воздуху, беспомощно взмахнув руками, и с глухим, тошнотворным звуком удара плоти о дерево врезался спиной в ствол старого дуба. Воздух с хрипом вылетел из его легких. Он безвольно сполз на землю к корням, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Его палочка выскользнула из ослабевших пальцев и отлетела куда-то в высокую траву. Тишина, наступившая после, была страшнее криков. Крик, полный животного ужаса и отчаяния, разорвал ночную тишину, больно резанув по моему собственному горлу. Я забилась в руках Драко, как пойманная птица, потеряв всякий контроль над собой. Ноги скользили по мокрой траве, бесполезно пытаясь найти опору, чтобы оттолкнуться, ударить, сделать хоть что-то. Мои ногти с остервенением впивались в рукава его мантии, царапали кожу на его запястьях, оставляя красные полосы, но он, казалось, даже не замечал боли. — Пусти! — вопила я, захлебываясь слезами и дождем. — Чёрт возьми, пусти меня! Он же убьет его! Ты не видишь?! — Тихо! — рявкнул Малфой мне прямо в ухо. Его голос дрожал от напряжения, но руки действовали с безжалостной механической точностью. Он перехватил меня еще жестче, так сильно сдавив ребра, что вдохнуть полной грудью стало физически невозможно. Драко притянул меня к себе вплотную, уничтожая любое расстояние между нами, и уткнулся лицом в мои мокрые, спутанные волосы. Я чувствовала, как тяжело вздымается его грудь за моей спиной, ощущала его горячее дыхание на своей шее. — Всё кончено, Ракель, — его шепот был лихорадочным, почти безумным. — Всё кончено. Прекрати. В это время Теодор, словно черный призрак, медленно и неотвратимо приближался к лежащему на земле Гарри. Поттер представлял собой жалкое зрелище: весь в грязи, мокрый насквозь, он отчаянно пытался подняться, опираясь на дрожащие локти. Кровь, густая и темная в ночном свете, струилась из разбитой губы по подбородку, капая на изодранную рубашку. Знаменитые круглые очки треснули, перекосившись на носу, но за ними горел взгляд, полный такой лютой, бессильной ненависти, что, казалось, она одна могла бы испепелить врага. Теодор возвышался над ним, как статуя, высеченная из мрамора и тьмы. Высокий, пугающе спокойный, безупречный даже в этом хаосе. Его мантия не шелохнулась, дыхание было ровным. Он наклонился чуть ближе, нависая над поверженным противником, чтобы Гарри мог отчетливо видеть его глаза — два осколка древнего льда, в которых не было ни капли сочувствия, лишь бесконечное, высокомерное презрение. — Ты ничего не понял, Поттер, — тихо произнес Нотт. Его голос был ровным и гладким, но каждое слово падало в грязь тяжелым камнем, звуча как окончательный приговор. — Она не пойдет с тобой не потому, что мы её держим силой. А потому, что ей не место среди проигравших. Среди пыли и грязи, в которой ты сейчас ползаешь. Теодор медленно выпрямился во весь рост, расправляя плечи, и с ленивой грацией направил кончик своей волшебной палочки прямо в центр лба Гарри, туда, где прятался шрам. — И запомни, пока ты еще в сознании, — добавил он, и на его губах заиграла жестокая, торжествующая ухмылка, от которой у меня внутри всё похолодело. — Она принадлежит только нам. Мне и Драко. Всегда принадлежала, даже когда ты думал иначе. — Нет… — прохрипел Гарри. Он дернулся, пытаясь поднять руку, сотворить хоть какое-то заклинание без палочки, но сил у него не осталось. — Somnus Maxima. Заклинание, слетевшее с палочки Теодора, не было похоже на обычный луч оглушения. Это была концентрированная, вязкая вспышка грязновато-серого света, напоминающая сгусток грозового облака. Она ударила Гарри прямо в грудь с глухим, плотным звуком, словно тяжелый мешок с песком врезался в живую плоть, выбивая из неё сам дух. Тело Поттера конвульсивно дернулось, словно через него пропустили электрический разряд, но это длилось лишь долю секунды. Его колени подогнулись, глаза закатились, скрывая яростный зеленый блеск под белизной белков, и он мешком, лишенным воли и силы, рухнул обратно в высокую, пропитанную дождем траву. Его рука, ещё мгновение назад пытавшаяся сотворить магию, бессильно откинулась в сторону, пальцы разжались, выпуская пустоту. Он погрузился в глубокое, принудительное небытие, темную бездну беспамятства, пугающе похожую на маленькую смерть. На секунду над поляной повисла звенящая, ватная тишина, нарушаемая лишь монотонным шумом дождя, барабанящего по нашим плечам. Теодор, не тратя ни мгновения, развернулся к нам на каблуках с грацией хищника, завершившего охоту. Он даже не потрудился наклониться и проверить пульс врага — Нотт слишком хорошо знал разрушительную силу своего удара и не допускал даже мысли о том, что Поттер сможет подняться в ближайшие часы. Его лицо, еще секунду назад искаженное жестокой торжествующей ухмылкой, мгновенно разгладилось, снова превратившись в ту самую непроницаемую, холодную маску аристократического безразличия, которую я знала так хорошо. — Уходим, — бросил он коротко, резким движением пряча палочку в рукав мантии, словно убирал кинжал в ножны. Нотт преодолел разделявшее нас расстояние быстрыми, широкими шагами. Он приблизился и грубо, властно перехватил мою свободную руку. Его длинные пальцы, холодные и жесткие, как мрамор могильных плит, сплелись с моими с такой силой, что суставы хрустнули. Это было не прикосновение защитника, но хватка собственника, окончательно заявляющего свои права на трофей. На мгновение он наклонился, и его прохладные губы вскользь, почти невесомо коснулись моих мокрых волос у виска — жест, в котором сквозило жуткое, извращенное успокоение, обещание безопасности в его личном аду. Драко, стоявший позади, ни на дюйм не разжал своих стальных объятий на моей талии. Его горячее тело было словно стена, отрезающая путь к отступлению. Я оказалась в капкане, намертво зажатая между ними — между льдом Теодора и пламенем Драко, пойманная в ловушку их подавляющей силы, их тёмной магии и пугающей, удушающей одержимости. Два полюса моей реальности сомкнулись, не оставив ни единого шанса на спасение. Мы одновременно шагнули за высокие кованые ворота Хогвартса, пересекая невидимую черту древних защитных чар. В то же мгновение мир сжался в одну крошечную, болезненную точку, пульсирующую где-то в районе солнечного сплетения. Ощущение было таким, будто на грудную клетку надели раскаленный железный обруч и резко, безжалостно затянули, выдавливая остатки кислорода. Воздух вышибло из легких с сиплым стоном, пространство вокруг исказилось, скручиваясь в спираль и превращаясь в беспросветную черноту. Ночная лужайка, запах озона и мокрой земли, поверженный в грязь Поттера и спасительные, но теперь недосягаемые стены замка — всё исчезло, растворилось в тошнотворном, давящем вихре аппарации, уносящем нас в неизвестность. Тиски аппарации безжалостно сжимали ребра, превращая тело в тонкую струну, натянутую до предела, но эта физическая пытка казалась ничтожной по сравнению с тем ледяным, всепоглощающим ужасом, что царил внутри. Разум, обычно холодный и расчетливый, сейчас бился в агонии, захлебываясь в цунами паники, которую я не могла контролировать. Перед мысленным взором, ярче любых вспышек заклинаний, застыла картина разрушения: обломки камня, удушливая пыль и Селеста, оставленная там, в темноте коридора, словно сломанная кукла. Образ Билла, чья жизнь, возможно, прямо сейчас вытекала алыми ручьями на древние плиты замка, пульсировал острой виной в висках. Но страшнее всего была мучительная неизвестность касательно сестры и Грейнджер. Воспоминание о той чудовищной, разрушительной силы стояло перед глазами ослепительным, ревущим огненным шаром. Успели ли они среагировать? Сработали ли их хваленые гриффиндорские рефлексы, выставили ли они щит за ту долю секунды, что отделяла жизнь от небытия? Наши отношения были отравлены годами взаимных упреков, язвительности и холодной войны; мы ранили друг друга словами острее кинжалов и презирали друг друга с искренней страстью. Но между «ненавидеть» и «желать смерти» лежала огромная пропасть, которую я, несмотря ни на что, никогда не собиралась переступать. Я не хотела видеть их мёртвыми. Мысль о том, что мое так называемое «спасение» куплено ценой их крови и дыхания, тяжёлым могильным камнем легла на сердце, давя сильнее, чем сжимающееся пространство. Тьма перемещения пожирала меня, и в этой вязкой черноте пришло, наконец, самое страшное, кристально чистое осознание. Мост сожжен дотла. Невидимая нить, связывавшая меня со школой, с прошлым, с хоть какой-то надеждой на искупление или нейтралитет, оборвалась с громким треском в тот момент, когда я шагнула за ворота. Мой уход в компании Пожирателей Смерти, пусть даже продиктованный инстинктом самосохранения и жёстким принуждением, для всего остального мира выглядел как акт предательства. Я сбежала с убийцами, оставив позади дымящиеся руины и тела защитников. Теперь для Поттера, для выжившей — я молилась об этом — сестры, для всего Ордена я стала врагом. Я встала под знамена тьмы не по метке на руке, а по факту своего побега. Я на их стороне. Окончательно, бесповоротно и навсегда.