VI. Тени на стене

Апрель в Шотландии сдавался неохотно, с боем отступая под натиском весны, словно капризная, своенравная девица, которую битый час уговаривают снять лишний, уже ненужный слой одежды. Холодные, пронзительные ветры, спускающиеся с заснеженных горных вершин, всё ещё жадно кусали за открытые участки кожи — шею, запястья, щеки, — напоминая о том, что зима здесь правит бал большую часть года. Но солнце, висевшее в бледно-голубом небе, уже начало припекать с той настойчивой, ласковой тяжестью, которая недвусмысленно обещала скорый и неизбежный приход настоящего тепла. Воздух был густым и насыщенным: он пах жирной, напитанной талым снегом мокрой землей, едва пробивающейся сквозь прелую листву молодой травой и той специфической, сладковато-соленой озёрной тиной, которая любому другому показалась бы неприятной, но нам почему-то казалась лучшим ароматом на свете — запахом свободы и юности. Чёрное озеро сегодня оправдывало свое мрачное название лишь отчасти. Под косыми, золотистыми лучами полуденного солнца его поверхность утратила привычную чернильную густоту и напоминала гигантское полотно расплавленного стекла, по которому кто-то щедрой рукой рассыпал вкрапления слюды и бриллиантовой крошки. Вода искрилась так ярко, что было больно смотреть. Гигантский кальмар, древний страж этих глубин, видимо, тоже решил, что зима официально сложила свои полномочия. Он лениво, словно в замедленной съемке, вытянул одно из своих чудовищных щупалец на поверхность, позволив ему дрейфовать по волнам, чем вызвал панику и визг стайки первокурсников, подошедших слишком близко к зыбкой кромке воды. Мы, как и всегда в такие дни, оккупировали наше законное, «прибитое» негласными правилами место под корнями раскидистого векового дуба. Это была наша маленькая, неприступная крепость, отделенная от шумного школьного двора и остального мира невидимой, но вполне ощутимой стеной аристократического снобизма и абсолютного спокойствия. Плед из плотной шотландской шерсти, тщательно зачарованный от влаги, холода и насекомых (отдельное спасибо паранойе и брезгливости Теодора), был в хаотичном беспорядке завален толстыми томами учебников по Трансфигурации и Древним Рунам, которые никто из нас даже не думал открывать. Рядом, словно натюрморт, валялись глянцевые зеленые яблоки, украденные за завтраком, которые тоже никто не ел — они служили скорее декорацией к нашему безделью. Я сидела, удобно прислонившись спиной к шершавой, тёплой от солнца коре древнего дерева, ощущая каждую её неровность сквозь мантию, и чувствовала себя неподвижным центром этой странной, но идеально сбалансированной вселенной. Драко бесцеремонно, с привычной для него хозяйской небрежностью, оккупировал мои колени, раскинувшись на траве так, словно этот крошечный клочок земли у озера, как, впрочем, и все остальные земли в Британии, принадлежал ему по праву рождения и древности крови. Его глаза были закрыты, длинные светлые ресницы отбрасывали тени на высокие скулы, а на губах играла ленивая, самодовольная ухмылка сытого кота, который только что украл сливки и знает, что ему за это ничего не будет. Я медленно, почти медитативно, погружая пальцы в его волосы, перебирала платиновые пряди. Они были удивительно мягкими, шелковистыми, прохладными на ощупь, словно текучая вода, и пахли чем-то сложным и неприлично дорогим — морозной свежестью, сандалом и, вероятно, тем самым эксклюзивным шампунем, флакон которого стоит больше, чем годовой бюджет средней семьи волшебников. — Если ты остановишься, — вдруг промурлыкал Малфой низким, тягучим голосом, даже не подумав открыть глаза или изменить позу, — я буду вынужден написать официальную жалобу в Министерство Магии. Отдел регулирования магических популяций, секция особо ценных экземпляров. Формулировка: «Жестокое обращение с редкими, уникальными магическими существами». — Ты всерьез считаешь себя редким существом, Малфой? — хмыкнула я, не удержавшись, и слегка, в шутку, дернула его за длинную прядь у виска, отчего он театрально, с наигранным страданием поморщился. — Скорее уж, ты вредитель. Сорняк, который невозможно выгнать с грядки, сколько ни пытайся. — Я — исчезающий вид, национальное достояние, — мгновенно парировал он, с кошачьей ловкостью перехватывая мою руку в полете и прижимая мою ладонь к своей щеке. Его кожа была прохладной, гладкой, как мрамор, и этот контраст с моей теплой ладонью вызывал мурашки. Он потерся щекой о мою руку, словно требуя ласки. — Красивый, сказочно богатый и абсолютно невыносимый. Идеальное комбо, не находишь? Скажи, Нотт, — он чуть повернул голову, не открывая глаз, — разве я не великолепен в своем эгоцентризме? Теодор, сидевший вплотную ко мне, настолько близко, что грань между нашими личными пространствами давно стерлась, даже не шелохнулся. Наше плечо и бедро соприкасались, создавая непрерывную линию тепла, которая служила мне якорем в этой реальности. Он даже не поднял головы от книги, его профиль оставался пугающе безмятежным, словно высеченным из слоновой кости, но я чувствовала, как напряглись мышцы под его дорогой тканью. — Ты великолепен ровно настолько, насколько великолепна головная боль после огневиски, Драко, — произнес он ровным, бесстрастным тоном, не отрывая взгляда от строчек. — Ты есть, пульсируешь в висках, от тебя никуда не деться, и ты заставляешь жалеть о вчерашнем дне. В руках Нотт держал томик маггловской прозы в потрепанной мягкой обложке. Дешёвая, желтоватая, шершавая бумага создавала удивительный, почти кощунственный контраст с его мантией из тончайшей акромантуловой шерсти и длинными аристократическими пальцами, унизанными тяжёлыми фамильными перстнями с гербами, которые помнили ещё Основателей. В последнее время Тео был одержим маггловской литературой начала двадцатого века, находя в ней, как он сам выражался, «очаровательную, честную безысходность», лишенную возможности взмахнуть палочкой и все исправить. — Что там сегодня? — спросила я, лениво заглядывая через его плечо и вдыхая запах старой бумаги и его парфюма — сложного аромата кедра и чернил. — Снова русские классики, которые страдают на пятистах страницах, попутно убивая старушек или бросаясь под поезда? — Хемингуэй, — ответил Тео, переворачивая страницу с таким сухим, шелестящим звуком, будто подписывал кому-то смертный приговор. — «Фиеста». Они просто пьют, ездят по Европе и бесконечно грустят из-за войны и женщин. Это до смешного напоминает мне нашу гостиную Слизерина по пятницам, только без магии, без проклятий и с неоправданно большим количеством разъяренных быков. Тебе бы понравилось, душа моя: там слишком много драмы и слишком мало смысла. Идеальное чтиво для разложения личности. Я рассмеялась, запрокинув голову, и вибрация моего смеха, кажется, передалась им обоим, как электрический разряд по единой цепи. Драко чуть удобнее устроил голову на моих коленях, словно подушка стала мягче, а Тео едва заметно улыбнулся самым уголком губ — тень эмоции, предназначенная только для нас. Он на секунду оторвался от текста, чтобы скользнуть по мне внимательным, сканирующим взглядом глаз, проверяя, действительно ли мне весело. Внезапный порыв ветра, налетевший с озера, бесцеремонно взъерошил мои волосы, бросив пряди на лицо, и принес с собой холодную свежесть, напоминая, что реальность никуда не делась. Лето неумолимо приближалось, нависая над нами, как грозовая туча, а вместе с ним и неизбежные вопросы, которые я трусливо откладывала в самый дальний, пыльный ящик своего сознания. Но сейчас, в этом коконе безопасности, созданном теплом их тел и шумом воды, казалось единственно правильным озвучить их именно здесь и сейчас. Я набрала в грудь побольше воздуха, чувствуя, как сердце предательски ускорило ритм, и слегка повернулась к Нотту, касаясь подбородком его плеча, обтянутого мягкой тканью. — Тео… — начала я, стараясь, чтобы голос звучал легко и беззаботно, хотя внутри все сжалось в тугой, болезненный узел от страха быть отвергнутой или показаться навязчивой. — Могу я на лето поехать в твой дом у моря? Эффект был мгновенным. Драко перестал изображать спящего красавца, его расслабленность испарилась в долю секунды. Он приоткрыл один глаз — серую льдинку, в которой сейчас плескался острый интерес, — и внимательно наблюдал за реакцией друга. Теодор же медленно, с пугающей аккуратностью закрыл книгу, заложив страницу длинным указательным пальцем, и наконец посмотрел на меня прямо. В его взгляде не было ни капли удивления, которого я так боялась, только глубокое, почти пугающее своей древностью понимание и спокойствие. — Своего дома у меня, по сути, больше нет, — продолжила я торопливо, чувствуя необходимость оправдаться, заполнить тишину словами, хотя они никогда — ни единого раза — этого не требовали. — А в Нору я возвращаться не собираюсь. По вполне логичным причинам, которые мы обсуждали сотню раз. Молли все ещё надеется, что я «одумаюсь», расстанусь с вами — «этими Пожирательскими отродьями», как она думает, — и вернусь в лоно семьи, униженно попросив прощения. Хотя, по сути, моей вины нет. Она стабильно раз в три дня присылает сову с письмом, полным пассивно-агрессивных извинений и слёзных просьб, но… — я запнулась, подбирая слово, которое не звучало бы слишком пафосно, — я не пойду у них на поводу. Я не продам свою свободу и вас только из-за крыши над головой и тарелки супа. Теодор хмыкнул, и в этом коротком звуке было столько концентрированного, ядовитого сарказма, что его можно было намазывать на хлеб вместо масла и травить им врагов. — Душа моя, — его голос понизился на октаву, приобретая те самые бархатные, обволакивающие нотки, от которых у меня всегда предательски слабели колени и по спине бежали мурашки. — Не задавай глупых вопросов. Это оскорбляет мой интеллект, а я, как ты знаешь, ценю его выше большинства человеческих жизней. Он отложил книгу на траву, словно она перестала существовать, и полностью развернулся ко мне корпусом, беря мою свободную руку в свою. Его ладонь была сухой и горячей, пальцы сжали мою кисть уверенно и собственнически. — Я специально наложил на тот особняк кучу защитных чар высшего порядка. Кровная магия, фиделиус, древние родовые щиты Ноттов. Таких, что даже твой занудный братец Перси со всем авроратом Министерства не прорвется через порог, даже если будет стучать в дверь официальным ордером на обыск, подписанным самим Министром. Я нанимал лучших мастеров-архитекторов из Италии и, в принципе, доделал недавно ремонт. Полностью. Под ключ. И исключительно по твоему вкусу, чтобы ты в нем жила, а не гостила. Он сделал паузу, наблюдая за моим лицом, и его губы тронула легкая усмешка. — Я безжалостно выбросил всю ту мрачную готическую рухлядь, пропитанную тёмной магией, которую так любил мой дражайший покойный отец, сжег старые гобелены и заказал столько мебели в пастельных тонах, столько светлого дерева и воздушных тканей, что меня чуть не вырвало радугой в процессе утверждения эскизов. Я смотрела на него, ошарашенная, забыв, как дышать. Мир вокруг сузился до его насмешливых, но теплых глаз. — Ты… сделал ремонт? Специально для меня? — Я предполагал, что от Уизли ты свалишь, это был лишь вопрос времени, — Тео небрежно пожал плечами, словно говорил о прогнозе погоды на завтра, а не о глобальной перестройке поместья. — Правда, не знал, как скоро у тебя лопнет терпение. Я ставил на Рождество, думал, ты продержишься дольше из сентиментальности. Драко, циничный ублюдок, ставил на Пасху. Я выиграл десять галлеонов, кстати. Ты оказалась решительнее, чем я думал. — Эй! Вы делали ставки на мою семейную драму?! — возмутилась я, задохнувшись от возмущения, и с силой пихнула Драко в бок локтем. Тот лишь самодовольно, лениво ухмыльнулся, окончательно просыпаясь и потягиваясь, как большой хищный кот. Он сел, грациозным движением отряхивая безупречную мантию от несуществующих пылинок. — Я всегда знал, что у тебя есть вкус и чувство собственного достоинства, детка, — протянул Малфой, и в его голосе звучала неподдельная гордость. — Жить в Норе, где вечно пахнет капустой, а на чердаке воет упырь — это забавно только первую неделю, как этнографическая экспедиция. Потом нужен комфорт. Ты создана для большего. И, кстати, — он подмигнул мне с той дьявольской искрой в глазах, которая всегда обещала неприятности или безумное удовольствие, — я лично выбирал шёлковые простыни для главной спальни. Итальянский шелк, цвет «шампань». Надеюсь, ты оценишь. Они чертовски скользкие, но эффектные. Тебе понравится ощущение их прохлады на коже. — Дом полностью в твоем распоряжении, — закончил Теодор, с нарочитым безразличием игнорируя вульгарную ремарку Драко про скользкое белье, хотя я заметила, как в глубине его глаз, обычно холодных и анализирующих, лукаво блеснули озорные искры. Он слегка сжал мои пальцы, закрепляя свои слова тактильным обещанием. — Ключи — тяжёлая связка с зачарованным брелоком, который невозможно потерять, — уже лежат в верхней полке твоей прикроватной тумбочки в Хогвартсе. А домовые эльфы, Фрэнки и Монки, проинструктированы выполнять любые, абсолютно любые твои капризы. Захочешь клубнику в три часа ночи? Они достанут. Захочешь ванну из парного молока? Организуют. Он сделал театральную паузу, скользнув взглядом по моему лицу. — Даже если ты в приступе семейного безумия захочешь перекрасить фасад, который сейчас имеет благородный оттенок слоновой кости, в какой-нибудь насыщенный винный или, упаси Мерлин, алый… Хотя нет, — он поморщился, словно от зубной боли, представив эту картину. — Если ты это сделаешь, я лично сожгу дом дотла. У меня есть эстетические принципы, душа моя, и они незыблемы. Но в остальном — полная, безграничная свобода. Я смотрела на них, чувствуя, как реальность вокруг обретает новые, яркие краски. На Драко — надменного, с его вечно вздернутым подбородком и маской скучающего принца, которая сейчас дала трещину, обнажая теплую, почти щенячью преданность. И на Теодора — спокойного, расчетливого стратега, чья забота была похожа на невидимый купол, защищающий от любых бурь. Мои «слизеринские змеи». Опасные для всего мира, ядовитые для врагов, но свернувшиеся уютным кольцом вокруг меня. Моя семья. Не та, в которой я родилась и где должна была соответствовать чужим ожиданиям, а та, которую я выбрала сама, вопреки всему. — Вы невозможны, — выдохнула я, чувствуя, как глупая, широкая, абсолютно счастливая улыбка сама собой расползается по лицу, и я ничего не могу с этим поделать. В груди разливалась сладость, похожая на патоку. — Оба. Просто невыносимы. Спорили на меня? Серьёзно? — Это был исключительно деловой подход к неизбежному, — ухмыльнулся Тео, наклоняясь ко мне ближе. Его лицо оказалось в опасной близости от моего, и я могла пересчитать длинные черные ресницы, обрамляющие его умные глаза. — Мы не сомневались в результате, только в сроках. Ну так что? Каков вердикт? Ты едешь? Или мне придется применить грубую силу, оглушить тебя заклятием и трансгрессировать туда перекинутой через плечо, как мешок с картошкой? Он понизил голос до интимного шепота, и его дыхание коснулось моей щеки: — Я как раз читал в этой дурацкой маггловской книжке, что похищение невесты — это очень романтично. Варварство, конечно, но в нём есть определенный первобытный шарм, ты не находишь? — Только попробуй, Нотт, — рассмеялась я, и звук моего смеха смешался с шумом ветра и плеском воды в озере. Солнце, пробиваясь сквозь листву, играло в его темных волосах, заставляя их отливать каштановым золотом. — Я знаю достаточно сглазов, чтобы превратить твою жизнь в ад, даже связанной. Я сделала паузу, позволяя серьезности на мгновение вернуться в мой голос, чтобы они поняли: это не шутка, это потребность. — Я еду. Конечно, я еду. Но только при одном, нерушимом условии. Вы оба будете там. Не наездами, не по выходным, а все лето. Мне нужно, чтобы кто-то читал мне этого депрессивного Хемингуэя вслух, пока я буду пить вино, и мне жизненно необходимо, чтобы кто-то ходил рядом и артистично жаловался на песок, забившийся в дорогие ботинки из драконьей кожи. Иначе я просто умру со скуки в этом твоем «идеальном раю». Драко фыркнул, узнав в описании себя, но его глаза потеплели. Он протянул руку и накрыл своей прохладной, холеной ладонью наши с Тео сцепленные руки, замыкая круг. Это был жест абсолютного единения, безмолвная клятва. — Договорились, — кивнул Малфой, и в его голосе прозвучало удовлетворение собственника, получившего желаемое. — Я готов терпеть песок ради того, чтобы видеть тебя в том доме. Но чур, лучшая спальня — моя. Та, что с видом на море и балконом. Мне нужно пространство для размышлений о бренности бытия и, разумеется, для моего гардероба. Теодор медленно перевёл взгляд на блондина, и выражение его лица стало воплощением вселенского терпения, смешанного с мягкой насмешкой над наивностью друга. Он закатил глаза так выразительно, что это могло бы стать отдельным видом искусства. — Спальня у нас будет общая, идиот, — ровно произнес Тео, словно сообщал, что вода мокрая, а небо голубое. — Я не для того заказывал кровать размером с небольшой аэродром и укреплял её чарами незримого расширения, чтобы мы разбегались по разным углам, как поссорившиеся первокурсники. Повисла звенящая тишина, наполненная лишь шумом ветра, но в этой тишине не было неловкости — только густое, электрическое напряжение и осознание того, что это лето действительно изменит всё. Драко моргнул, переваривая информацию, а затем его губы растянулись в самой порочной и довольной ухмылке, на которую он был способен. Я поперхнулась воздухом, словно вместо кислорода вдохнула ледяную крошку — настолько ошеломила меня эта безапелляционная, граничащая с безумием наглость. Рефлексы сработали быстрее разума: я резко, почти судорожно выдернула свою ладонь из их теплого, уютного кольца рук, разрывая тот странный электрический контур, что замкнулся между нами троими. Кожа, только что согретая их касаниями, мгновенно остыла на ветру, и это ощущение потери контакта почему-то разозлило меня ещё больше. Скрестив руки на груди — жест скорее символический, призванный воздвигнуть хоть какую-то баррикаду между моим здравым смыслом и их напором, чем реально защитный, — я выразительно фыркнула. Я старалась всем своим видом, каждой черточкой лица и поворотом головы продемонстрировать крайнюю степень возмущения. — Даже не мечтайте, — отрезала я, чеканя каждое слово. Я изо всех сил старалась, чтобы голос звучал твёрдо, как сталь гоблинской ковки, и не дрогнул, но предательский жар уже полз вверх, обжигая шею и заливая щеки пунцовым румянцем. — Спать в одной комнате? В одной кровати? С вами двумя одновременно? Нет, нет и ещё раз — категорическое нет. Я перевела взгляд с одного на другого, впиваясь глазами в их лица в отчаянной попытке найти хоть тень смущения, хоть каплю раскаяния за столь непристойное предложение. Но я наткнулась лишь на глухую стену уверенности. На меня смотрели две пары насмешливых, опасно блестящих глаз, в которых не было ни грамма стыда — только выжидающий интерес хищников, загнавших добычу в угол. Тео лишь уголком губ обозначил улыбку, а Драко и вовсе сиял, как начищенный галлеон. — Мне нужно личное пространство! — продолжила я, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев, смешанный с паникой. — Мне жизненно необходимы хотя бы те пять-семь часов, когда я нахожусь в бессознательном состоянии. Мне нужно место — мое собственное место! — где я могу раскинуться морской звездой на весь матрас, не рискуя получить случайно острым локтем под ребро от ворочающегося Нотта или не проснуться посреди ночи, стуча зубами от холода, только потому, что эгоист Малфой во сне стянул на себя всё одеяло, чтобы построить из него кокон! Я перевела дух, но останавливаться не собиралась. — Мне нужен воздух, тишина, отсутствие чужого дыхания над ухом и… и вообще, — я резко понизила голос, выпрямилась, вздернула подбородок и постаралась придать тону ледяную, чопорную строгость, от которой первокурсники падают в обморок. — Это совершенно, абсолютно неприлично. Вы вообще думали о последствиях? Что скажет леди Нарцисса, если узнает, во что ввязывается её сын? У вас же там, в Мэноре, свои чистокровные замашки, этикет, протокол… Разве наследники древних родов ведут себя подобным образом? Повисла секундная пауза, а затем Драко вдруг расхохотался. Это был не тот холодный, лающий, надменный смех, которым он обычно награждал врагов или грязнокровок, заставляя их съеживаться. Нет, это был глубокий, бархатистый, искренний и до неприличия довольный звук, который вибрировал в воздухе. От этого звука у меня по позвоночнику предательски побежали мурашки, а колени на мгновение ослабели. Он откинул голову назад, подставляя бледную, изящную шею лучам солнца, и его смех, казалось, отражался от каменных стен замка. Отсмеявшись, он снова посмотрел на меня. В серых глазах плясали бесята, а на губах играла улыбка с нескрываемым ехидством. — Неприлично? — переспросил он, медленно смакуя это слово, пробуя его на вкус, словно кислую дольку лимона в сладком чае. — Ракель, радость моя, наивная ты душа… Ты правда думаешь, что понятие «приличия» всё еще применимо к нам в глазах общественности? Ты безнадежно, катастрофически отстала от жизни. Он лениво, с грацией сытой пантеры, приблизился ко мне, бесцеремонно сокращая дистанцию, которую я только что так старательно пыталась установить. Его близость давила, окутывала ароматом дорогого парфюма и какой-то морозной свежести. — Да вся магическая Британия только и делает, что строит теории, рисует схемы на салфетках в пабах и чуть ли не гадает на кофейной гуще, пытаясь понять, как именно мы спим, — Драко криво ухмыльнулся, и в этой ухмылке было столько яда, самодовольства и порочного знания, что её можно было разливать по флаконам и продавать в Лютном переулке как запрещенное зелье. — Споры идут ожесточенные: кто лежит с краю, кто посередине, меняемся ли мы местами по чётным дням, и спим ли мы вообще или занимаемся чем-то иным. «Ежедневный Пророк» пока стесняется писать об этом прямым текстом на первой полосе — цензура, знаешь ли, — но я лично видел, как Рита Скитер крутится вокруг, пуская слюни на потенциальную сенсацию. Ей только дай повод, и она распишет всё в красках, которых даже не существует в природе. Он приблизился снова, заставляя меня невольно отклониться, пока моя спина не уперлась в дуб. — А уж в Школе… — подхватил он, понизив голос до вкрадчивого, заговорщического шепота, в котором, однако, слышалось откровенное, булькотящее веселье. — О, Мерлин, если бы ты только слышала, какие слухи гуляют по гостиным факультетов после отбоя. Некоторые из них настолько грязные, порочные и технически сложные, что мне становится искренне смешно и даже немного лестно. У наших однокурсников, оказывается, пугающе богатая фантазия, которую они скрывали годами. Особенно у пуффендуйцев, кто бы мог подумать? Эти милые любители барсуков приписывают нам такие акробатические этюды и использование таких специфических заклинаний расширения пространства и выносливости, о которых даже я не читал в Запретной секции, хотя перерыл там всё. Драко склонил голову набок, изучая мою реакцию. Его глаза сияли таким озорством, что, казалось, они сейчас начнут светиться. Он протянул руку и аккуратно, почти невесомо, заправил выбившуюся прядь волос мне за ухо, и от этого прикосновения меня бросило в жар. — Так что, милая, забудь о правилах. Твоя репутация «приличной леди», о которой ты так печешься, уже давно превратилась в пепел и развеяна по ветру. — Его голос стал ниже, бархатнее, обволакивая сознание. — Наслаждайся пожаром, Ракель. Им всем просто завидно, что они могут только фантазировать, пока они не знают правды. А правда… она куда интереснее.

***

Хогсмид в этот день выглядел до подозрительного идеально. Казалось, будто реальность подкрутила настройки насыщенности на максимум или кто-то опрокинул на деревню ведро с глянцем, превратив её в ту самую приторную открытку, которую обычно впаривают наивным туристам в Косом переулке за три галлеона. Весна в шотландском высокогорье — дама с характером стервозной бывшей: обычно она одаривает нас ледяным дождём и ветром, способным снести первокурсника, но сегодня у природы, видимо, случился приступ неуместной щедрости. Она словно пыталась неуклюже извиниться за месяцы, когда небо напоминало прокисшую овсянку, а холод пробирал до костей даже через три свитера. Солнце, огромное и подозрительно ласковое — я даже заподозрила подвох или темную магию, — заливало брусчатку густым, медовым светом. Подтаявший снег на крышах сверкал так ярко, что хотелось надеть солнцезащитные очки, чтобы не ослепнуть от этого «бриллиантового» великолепия. Воздух звенел от чистоты и переизбытка кислорода, в наглую смешиваясь с запахами влажной земли, хвои и, разумеется, удушающе-сладкой выпечки из «Сладкого королевства». Этот аромат безошибочно бил по рецепторам, заставляя желудок предательски урчать. Где-то в небесной лазури, которой позавидовали бы мантии Локхарта, захлебывались от восторга птицы. Их истеричные трели переплетались с беспечным гоготом студентов, которых наконец-то выпустили из каменного мешка замка на выгул, как стадо счастливых барашков. Мы шли в темпе улиток-пенсионеров, наслаждаясь редким моментом, когда никто не пытается нас убить домашним заданием. Гравий под ботинками хрустел так уютно, словно мы шагали по рассыпанному печенью, а ветерок игриво трепал края мантий. На этот раз он не пытался проморозить нас до состояния ледяной скульптуры, а работал скорее как личный вентилятор, остужая лица. — Как же это, чёрт возьми, замечательно, что до конца этой каторги остался всего месяц, — протянула Селеста, внезапно замирая посреди улицы и создавая небольшую пробку из младшекурсников. Она картинно подставила своё бледное, породистое лицо под лучи, всем своим видом говоря: «Смотрите, я фотосинтезирую величие». Сейчас она напоминала сытую, дорогую кошку, которая нашла единственное солнечное пятно в особняке и теперь презирает всех, кто находится в тени. Её ресницы подрагивали, а на губах блуждала мечтательная полуулыбка, которая обычно предвещала большие траты. — А потом — два месяца свободы, Ракель. Ты чувствуешь этот запах? Нет, это не фантом навозных бомб от твоих братье-полудурков. Это запах свободы. Я уже ментально там: лежу в шезлонге в нашем поместье под Провансом, в руке бокал неприлично дорогого винтажного вина, который стоит больше, чем метла моего брата, и единственная проблема мирового масштаба, которая меня волнует — это выбор платья к ужину. Синее или, может быть, цвета «я богаче вас всех»? — Трэверс, у тебя план на жизнь — спиться и сбежать в страну круассанов, — хмыкнула я, крепче перехватывая её под локоть и буквально буксируя дальше, пока она окончательно не впала в астрал посреди дороги. — Спустись на землю, принцесса. Лучше подумай о том, что следующий год заканчивается Ж.А.Б.А. Мы еще СОВы толком не отпраздновали — или не оплакали, тут как посмотреть, — а на горизонте уже маячит этот кошмар. Профессора с нас не просто шкуры спустят, они из них коврики сделают. Макгонагалл уже точит когти. — Зато потом — прощай, чёртов Хогвартс! — фыркнула подруга, резко распахивая глаза. Вся её аристократическая томность испарилась, уступив место тому самому бунтарскому огоньку, который она обычно прятала за маской ледяной вежливости и хорошими манерами. — Никаких эссе длиной в три свитка о свойствах слизи флоббер-червя, никаких отработок за дыхание в неположенном месте и никакой Макгонагалл с её вечно поджатыми губами, будто она лимон целиком проглотила. Уизли, ради Мерлина, сегодня такой день, что даже дементор бы улыбнулся! Сбрось ты уже свою броню «хладнокровной суки», она тебе жмет, и просто насладись со мной жизнью. Мы молоды, дьявольски красивы, и у нас есть деньги на сливочное пиво. Что ещё нужно для абсолютного счастья? Может, ещё ведро жареной картошки? Я уже открыла рот, чтобы выдать какую-нибудь занудную тираду о том, что ответственность — это не пустой звук, и что готовиться к экзаменам нужно заранее, а не за ночь до смерти, но слова застряли в горле, подавившись собственной важностью. Всё изменилось в одно мгновение, словно кто-то невидимый и бесконечно жестокий щёлкнул рубильником, обрубая питание нашей идиллии. Птицы замолчали разом, будто их крошечные глотки были перерезаны одним взмахом незримого лезвия. Солнце, ещё секунду назад ласково гревшее кожу, вдруг потускнело, подёрнулось серой пеленой, словно на него накинули грязный погребальный саван. Небо начало стремительно наливаться болезненной, чернильной темнотой, закручиваясь в неестественные, пульсирующие воронки прямо над центром деревни. Цвета мира выцвели, уступая место оттенкам гнилой сливы и пепла. Воздух стал густым, вязким, как кисель, и ледяным; приятный аромат выпечки мгновенно сменился резким запахом озона и прелой, могильной земли. А потом грянул гром. Не тот величественный рокот природы, к которому мы привыкли, а тошнотворный треск магического разрыва — звук раздираемой ткани мироздания. Хлопки аппарации раздались со всех сторон, сливаясь в сухую, трескучую пулемётную очередь. Чёрные клубы дыма, плотные и маслянистые, ударили в мостовую, материализуясь в высокие фигуры. Их скрывали угольно-чёрные балахоны, развевающиеся на поднявшемся ветру, а лица были спрятаны за серебряными масками с узорами, имитирующими оскаленные черепа. — Пожиратели! — истошный, срывающийся на визг крик какого-то третьекурсника разорвал наступившую тишину, послужив сигналом к началу конца. Хогсмид погрузился в абсолютный, животный хаос. Люди побежали, образуя давящую, паникующую биомассу. Кто-то толкался, пробивая путь локтями, кто-то падал, и по нему, не замечая, бежали другие. Разноцветные лучи заклинаний расчертили полумрак, взрывая витрины магазинов, как картонные коробки. Осколки стекла брызнули во все стороны смертоносным дождем, звеня о брусчатку. Я видела периферийным зрением, как яркая, жизнерадостная вывеска «Зонко» вспыхнула ядовито-зелёным пламенем, осыпаясь искрами и погребая под собой чью-то надежду на шутки. — Ракель! — голос Селесты сорвался на ультразвук. Она вцепилась в мой рукав так сильно, что её ухоженные ногти, кажется, пробили ткань и впились в кожу до крови. В её глазах плескался первобытный ужас. — Бежим! К замку, живо! Не стой столбом! — рявкнула я, перекрикивая грохот взрывов и чей-то плач. Я дёрнула её за собой, лавируя между мечущимися телами, стараясь не упасть и не стать частью мостовой. Но мы не успели сделать и десяти шагов. Прямо перед нами, отрезая путь к спасительной тропинке, ведущей к школе, из вихря чёрного дыма соткался Пожиратель Смерти. Он был огромен, шире любого нормального человека, его мантия хлопала на ледяном ветру, как крылья гигантской летучей мыши. В узких прорезях маски я не видела глаз — только беспросветную, голодную пустоту. Он даже не стал тратить время на приветствия. Его палочка описала короткую, жестокую дугу. — Confringo! — выкрикнула я первой, не дожидаясь, пока он нас испепелит. Мой луч ударил ему в грудь, но разбился о невидимую стену, рассыпавшись снопом оранжевых искр. Пожиратель глухо рассмеялся — звук был похож на скрежет камней. В ответ он хлестнул палочкой, словно кнутом. Фиолетовая молния, извиваясь как змея, прорезала воздух. Я едва успела толкнуть Селесту в грязь и упасть сама. Заклятие ударило в каменную кладку за моей спиной, превратив валун в пыль. — Stupefy! Expulso! — я посылала заклятия одно за другим, перекатываясь по земле. Адреналин бил в виски набатом. Враг лениво отмахнулся, и брусчатка под моими ногами вдруг ожила. Камни выстрелили вверх, превращаясь в острые пики. — Reducto! — я разнесла ближайший шип в крошево, но осколки полоснули по щеке, оставив горящий след. Селеста, всё ещё лежащая на земле, попыталась что-то скастовать, но её рука дрожала так сильно, что из палочки вылетели лишь жалкие красные искры. Пожиратель сделал шаг вперёд, и я почувствовала, как воздух вокруг него сгущается, давя на плечи тяжестью могильной плиты. Он прошептал что-то на латыни — длинное, тягучее заклятие. Из кончика его палочки вырвался поток чёрного огня, принимая форму скалящейся гончей. — Aquementis Maxima! — заорала я, вкладывая в заклинание всю панику и злость. Мощная струя воды ударила в огненную тварь, шипение пара заполнило переулок, на мгновение ослепив нас всех белым туманом. Я вскочила, хватая Трэверс за шиворот мантии, чтобы поднять её, но Пожирателю, видимо, надоело с нами возиться. Сквозь пар он не стал стрелять очередным проклятием. Он резко дёрнул левой рукой, бросая что-то сквозь белую пелену прямо в нашу сторону. Это был старый, ржавый медный чайник, сплющенный с одного бока, выглядевший до нелепости обыденно посреди магической бойни. Он летел, вращаясь, прямо в лицо Селесте. — Осторожно! — я инстинктивно дернулась, пытаясь оттолкнуть подругу с траектории полета странного снаряда. Я хотела выставить щит или просто сбить предмет рукой, но Селеста, потеряв равновесие на скользких камнях, в панике вскинула руки и схватилась за моё запястье и ладонь. Мои пальцы коснулись холодного, шершавого, покрытого патиной металла чайника ровно в ту же секунду, как его коснулось плечо Трэверс. Мир схлопнулся. Знакомый, тошнотворный рывок где-то за пупком — будто невидимый крюк подцепил внутренности и потянул их вверх — вывернул сознание наизнанку. Хогсмид, крики, запах гари, ледяной ветер и искаженные страхом лица исчезли, размазавшись в вихре безумных, тошнотворных красок. Ноги оторвались от земли, и нас закрутило в бешеном водовороте пространства и времени. Тело сжимало со всех сторон, словно мы пытались пролезть через узкую резиновую трубку, легкие горели от нехватки воздуха. В ушах свистел ветер, заглушая даже бешеный стук собственного сердца, который отдавался в горле. Спустя вечность, длившуюся всего пару секунд, пространство выплюнуло нас. Удар был жестким, безжалостным. Я рухнула на колени, больно ударившись о каменный пол, и по инерции проехала вперед, сдирая кожу на ладонях до крови. Селеста упала рядом мешком с картошкой, глухо вскрикнув и тут же закашлявшись. Чайник с грохотом откатился в сторону, его миссия была выполнена. Вокруг было темно, хоть глаз выколи, и сыро. Воздух здесь был спёртым, тяжёлым. Пахло вековой плесенью, старой пылью, крысиным помётом и чем-то металлическим, сладковатым… безошибочно напоминающим застарелую кровь. Это был не Хогвартс. И уж точно не солнечная Франция. Холод здесь пробирал не снаружи, а изнутри, моментально вытесняя последние воспоминания о весеннем солнце. Мы были в подвале. Сверху не доносилось ни звука — ни птиц, ни взрывов. И, судя по давящей, зловещей тишине, помощи ждать было неоткуда. Мы остались одни. Тяжёлая, вязкая тишина подземелья давила на барабанные перепонки, создавая иллюзию вакуума. Воздух здесь был спёртым, пропитанным запахом плесени, старого камня и чего-то неуловимо гнилостного — так пахнет безысходность. Я первой попыталась пошевелиться, но тело отозвалось ноющей болью. Конечности затекли настолько сильно, что казались чужими, набитыми ватой и свинцом. Я с трудом подняла голову, пытаясь проморгаться, но темнота вокруг была почти осязаемой, словно густые, холодные чернила, залившие всё пространство. Она липла к коже, забивалась в нос и рот. Рядом, совсем близко, послышалось тяжелое, прерывистое дыхание, срывающееся на тихий свист — это была Селеста. — Ты как? — хрипло спросила я. Мой собственный голос показался мне чужим — надтреснутым и слабым; он эхом отразился от влажных стен, и этот звук тут же потонул в мраке. — Жива, — коротко отозвалась подруга, но в её голосе слышалась откровенная дрожь, которую она даже не пыталась скрыть. — Где мы? Я ничего не вижу, Ракель. Абсолютно ничего. Паника холодными иглами кольнула сердце. Я попыталась нащупать палочку в кармане мантии, в рукаве, на полу рядом с собой. Пальцы скользили по холодному, склизкому камню, натыкаясь лишь на грязь и мелкую крошку. Её не было. Во время хаотичного перемещения, когда нас схватили, она, должно быть, отлетела в дальний угол камеры. Или её забрали. Наконец, пальцы нащупали до боли знакомую древесину. — Lumos! Ничего не произошло. Тьма не дрогнула. Вместо привычного теплого отклика на кончике палочки, вместо искры, готовой разгореться в сияние, я почувствовала глухой, болезненный удар где-то в солнечном сплетении. Это было похоже на то, как если бы я с разбегу врезалась в невидимую стену. Магия была там, внутри, она бурлила, кипела и требовала выхода, как кровь в венах, но натыкалась на непреодолимую преграду. Меня скрутило от приступа дурноты. — Lumos! — со злостью, смешанной с нарастающим ужасом, повторила я громче, вкладывая в слово всю волю. Снова пустота. И новый спазм боли, на этот раз такой сильный, что у меня перехватило дыхание. — На комнате стоят ограничители, — с ужасом выдохнула я, бессильно опуская руку. Осознание обрушилось на меня ледяной волной. — Они блокируют поток. Мы… мы как магглы. Мы беспомощны. В этот момент мертвую тишину разорвал скрежет металла о металл — лязг отодвигаемого тяжелого засова. Звук был настолько резким, что казалось, он царапает сам мозг. Тяжёлая железная дверь со скрипом, от которого сводило зубы, отворилась. В камеру ворвался резкий, режущий глаза оранжевый свет факелов из коридора. Я зажмурилась, инстинктивно прикрывая лицо руками, чувствуя, как слезятся глаза от внезапной вспышки. По каменному полу зацокали каблуки — уверенно, ритмично, угрожающе. Каждый шаг отдавался гулким эхом, приближая к нам неизбежное. — Как жалко вы выглядите, — раздался холодный, тягучий голос, от которого у меня по спине пробежал мороз. В нём было столько яда, что им можно было бы отравить колодец. Когда глаза немного привыкли к свету, я, щурясь, посмотрела на вошедшую. Силуэт в дверях был четким и резким на фоне огня. Это была Панси Паркинсон. Но она изменилась. О, как она изменилась. Исчезла та школьная, немного карикатурная злоба, исчезла неуклюжая попытка подражать взрослым. Теперь перед нами стояла взрослая, красивая и по-настоящему опасная девушка. Её мантия, сшитая по последней французской моде, была безупречна, осанка — идеально ровной, как струна. Но в глазах, подведенных тёмным, плескалось безумие, смешанное с торжеством хищника, загнавшего добычу в угол. — Паркинсон… — выплюнула я это имя, как проклятие. Я попыталась подняться, рванулась вперёд, но внезапно появившиеся из пола магические путы оплели мои лодыжки, заставив рухнуть обратно на колени. Панси медленно подошла ближе, брезгливо оглядывая нас, словно мы были грязью на её дорогих туфлях. — Удивлена, Уизли? — она скривила губы в усмешке, которая больше напоминала звериный оскал. — Думала, что избавилась от меня навсегда? Думала, что победила? Она резко, почти театрально взмахнула палочкой. Из воздуха материализовался массивный деревянный стул с высокой спинкой. Ещё один взмах — и невидимая сила грубо дернула меня вверх, швырнула на сиденье. Веревки, возникшие из ниоткуда, змеями обвили мое тело, прижимая руки и ноги к дереву так плотно, что веревки врезались в кожу. — Ты разрушила мою жизнь, сука, — тихо, почти шёпотом произнесла Панси, наклоняясь ко мне. Её лицо было совсем близко, я чувствовала запах дорогих духов, смешанный с запахом её ярости. — Гляди на меня! Из-за тебя меня вышвырнули из Хогвартса, как шелудивого пса. Из-за твоих интриг, из-за твоих показаний мракоборцы чуть не упекли меня в Азкабан. Ты хоть представляешь, чего стоило моему отцу откупить меня? Ты знаешь, как звучит звон золота, уходящего на взятки, чтобы я не гнила в камере с дементорами, пока ты отводила подозрения? Панси выпрямилась, её голос сорвался на истеричный крик, эхом ударивший по стенам темницы: — Меня еле приняли в Шармбатон! Меня! Чистокровную волшебницу из рода Паркинсонов! Мне пришлось унижаться, кланяться этим французским снобам, доказывая, что я достойна обучения, пока ты здесь строила из себя идеальную старосту, купалась в славе и любви! Я молчала, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Я знала, что любые слова сейчас — это бензин в костер её безумия. Оправдываться было бессмысленно, нападать словами — опасно. Но Панси и не ждала ответа. Ей нужен был не диалог, а зритель для её триумфа. Её блуждающий, горячечный взгляд скользнул в сторону и остановился на Селесте. Трэверс вжалась в стену, бледная, как полотно, её глаза были расширены от ужаса. — И ты здесь, Трэверс, — протянула Паркинсон, и в её голосе зазвучали кошачьи, мурлыкающие нотки, предвещающие беду. — Очень хорошо. Просто замечательно. Предательница крови и её верная шавка. Именно с тобой я и поиграю. — Только тронь её, мразь, — прорычала я, дернувшись вперед всем телом. Стул скрипнул, путы натянулись до предела, но не поддались. — Твои счёты со мной, Панси. Она здесь ни при чем. Отпусти её, и делай со мной что хочешь! — О, нет, дорогая, — Паркинсон рассмеялась, запрокинув голову. Этот смех был страшнее любых угроз, он был пустым и звонким, как битое стекло. — Если я причиню боль тебе, это будет слишком просто. Слишком банально. Ты, Уизли, привыкла к боли. Ты выросла с ней. Да и я не могу навредить той, кому дала клятву на крови. А вот смотреть, как страдают другие из-за тебя… как платят за твои грехи… это куда изысканнее. Это та боль, которая не проходит. Панси медленно, наслаждаясь каждым мгновением, подняла руку и направила кончик своей палочки прямо в грудь Селесте. — Нет! — закричала я, срывая голос, дергаясь в путах, как пойманный зверь. — Не смей! Панси, посмотри на меня! Но она не смотрела. Она улыбалась. — Crucio! Слово сорвалось с её губ легко, почти ласково. Красная вспышка озарила камеру, и Селеста выгнулась дугой, издав звук, который больше никогда не сотрется из моей памяти — нечеловеческий, пронзительный вопль абсолютной, разрывающей агонии. Моё сердце колотилось о рёбра так сильно, что, казалось, сломает их изнутри, но внезапно этот бешеный ритм сменился ледяным спокойствием. Это было то чувство, когда переступаешь черту страха и оказываешься на территории чистой, кристаллизованной ненависти. Я перестала рваться в путах. Мои мышцы расслабились, а взгляд, устремленный на Паркинсон, стал пустым и тяжёлым, как могильная плита. — Ты закончила? — мой голос прозвучал тихо, пугающе ровно, разрезая истеричную атмосферу подземелья. Панси замерла, её палочка всё ещё указывала на дрожащее тело Селесты. Она медленно повернула голову ко мне, ожидая увидеть мольбу, но встретила лишь обещание смерти. — Я не просто убью тебя, Панси, — начала я, и каждое слово падало в тишину, как капля расплавленного свинца. — Когда я выберусь отсюда — а я выберусь, — я не стану использовать магию. Это было бы слишком быстро, слишком милосердно для такой падали, как ты. Я сделаю это руками. Я найду нож, тупой и ржавый. Я начну с твоих пальцев, ломая фалангу за фалангой, превращая их в месиво, чтобы ты больше никогда не смогла удержать палочку. Я срежу твои веки, чтобы ты не могла закрыть глаза, когда я буду методично, слой за слоем, снимать кожу с твоего красивого лица. Ты будешь молить меня о смерти, Паркинсон. Ты будешь выть и скулить, как побитая сука, но я буду поддерживать в тебе жизнь зельями ровно столько, сколько потребуется, чтобы ты сошла с ума от собственной боли. Лицо Панси на мгновение дрогнуло, её зрачки сузились. Моя хладнокровная детализация, лишённая истерических ноток, явно выбила её из колеи, задела тот животный страх, который прятался глубоко под маской безумного триумфатора. Но через секунду она оскалилась, возвращая себе контроль. — Какая богатая фантазия, Уизли, — прошипела она, и в её смехе зазвенели нотки настоящей психопатии. — Мне нравится. Но ты забываешь, кто здесь держит палочку. Она резко развернулась к Селесте, и её лицо исказила гримаса наслаждения. — Crucio! Заклинание ударило с новой силой. Селеста, которая только начала приходить в себя, выгнулась на полу неестественной дугой. Её позвоночник хрустнул, жилы на шее вздулись, готовые лопнуть. Крик, вырвавшийся из её горла, был уже не человеческим — это был звук разрываемой плоти и ломающегося рассудка. Паркинсон хохотала, и этот смех смешивался с воплями моей подруги в чудовищную симфонию. Она вкладывала в проклятие всё своё безумие, всю свою обиду, наслаждаясь тем, как тело Трэверс содрогается в конвульсиях, как пена выступает на её губах. — Смотри! Смотри, как она корчится! — визжала Панси перекрывая крики. — Это всё из-за тебя! Каждая секунда её боли — твоя вина! Она держала проклятие целую вечность, пока Селеста не затихла, превратившись в безвольную, вздрагивающую куклу. Только тогда Панси опустила палочку, тяжело дыша, с горящими румянцем щеками, словно после бурной ночи. — Хочешь открою маленький секретик твоей лучшей подружки? — ядовито улыбнулась Паркинсон, подходя ко мне ближе. Она резко схватила меня за подбородок. Её длинные, ухоженные ногти с силой впились в кожу, оставляя глубокие лунки, но я даже не дрогнула, продолжая сверлить её ненавидящим взглядом. Мы были так близко, что я видела лопнувшие капилляры в её безумных глазах. — Знала ли ты, что та, кому ты всецело доверяешь, на самом деле предаёт тебя? — прошептала она мне прямо в губы, смакуя каждое слово. — Что ты несёшь? — выплюнула я ей в лицо, чувствуя лишь отвращение. — Ох, милая, давай расскажем ей про Поттера? — Панси резко отпустила мой подбородок и с театральной наигранностью обернулась в сторону лежащей на полу Селесты. Трэверс с трудом приподняла голову. Её лицо было серым, волосы слиплись от пота, но в глазах всё ещё горел огонь непокорности. Она сплюнула кровь на пол и прохрипела, глядя на мучительницу: — Пошла ты нахер, Паркинсон… Если я встану… клянусь Магией… я выпотрошу тебе кишки и задушу тебя ими же… тварь… Панси лишь рассмеялась, словно это был лучший комплимент, и снова обернулась ко мне, её глаза сверкали злорадством. — Слышишь, как поёт? Но суть не в этом. Твоя подружка, оказывается, встречается с твоим бывшим лучшим другом, представляешь? — Она сделала паузу, наслаждаясь эффектом. — Гарри Поттер и Селеста Трэверс. Золотой мальчик Гриффиндора и принцесса Слизерина. Запретные отношения, какая ирония! Святой Поттер осудил тебя, уничтожил твою репутацию, отвернулся от тебя вместе с твоей семьёй только из-за того, что ты посмела связаться с Ноттом и Малфоем. Он называл тебя предательницей, подстилкой Пожирателей… Однако сам делает то же самое. Трахает змею. Лицемер, правда? Слова падали, как камни. Я замерла, чувствуя, как мир вокруг слегка покачнулся. Не от боли, не от страха, а от внезапного осознания абсурдности услышанного. Я перевела взгляд на Селесту, ища опровержение. Ища ярость в её глазах, отрицание. Но вместо этого я увидела вину. В глазах Трэверс, затуманенных болью, читалось глубокое, искреннее сожаление. Она не смотрела на Панси, а смотрела только на меня. — Я хотела рассказать, Кель… — шепнула она, и её голос сорвался на жалкий всхлип. По её щеке, смывая грязь, покатилась слеза. — Клянусь… Но потом произошла вся эта заваруха с «Пророком», статья Риты Скитер, вы с ним так страшно поссорились… Я видела, как тебе больно, и поняла, что тебе просто не до этого. Я боялась… боялась, что ты подумаешь, будто я на его стороне. Прости меня. В камере повисла тишина. Панси сияла, её грудь вздымалась от торжества. Она ждала криков, ждала, что я сломаюсь, что наша дружба рассыплется в прах прямо здесь, доставляя ей финальное удовольствие. Селеста ждала, что я отвернусь от единственного человека, который был со мной в этом аду. Я медленно перевела взгляд с заплаканной девушки обратно на торжествующую физиономию Паркинсон. Внутри меня всё кипело, но это была не злость на подругу. Это было презрение к ничтожеству, стоящему передо мной. — Ну и? — я холодно выгнула бровь, скептически посмотрев на Панси, словно она только что сообщила мне прогноз погоды. — Это всё? Это и есть твой грандиозный финал? Думаешь, этим фактом разрушишь мою дружбу? Думаешь, мне есть дело до того, с кем спит Поттер, если моя подруга счастлива? Улыбка Панси начала медленно сползать с лица, сменяясь недоумением и яростью. — Выкуси, мерзкая тварь! — рявкнула я, вкладывая в эти слова всё своё презрение. — Ты облажалась, Паркинсон. У нас есть то, чего у тебя никогда не было и не будет. Верность. Мои слова о верности стали той самой искрой, которая окончательно взорвала пороховую бочку безумия Паркинсон. Её лицо исказилось, потеряв последние остатки человеческой красоты, превратившись в маску чистой, неразбавленной ненависти. Она зарычала — низко, гортанно, как дикий зверь, загнанный в угол. — Верность?! — взвизгнула она, брызгая слюной. — Я покажу тебе верность! Я выжгу её из вас обеих! Воздух в подземелье сгустился, став вязким и тяжелым, словно перед грозой, но вместо электричества он был насыщен чистой, дистиллированной злобой. Панси резко развернулась к Селесте, даже не поднимая палочку в классическую дуэльную позицию, а просто полоснув ею воздух, как хлыстом, которым наказывают непослушное животное. Её движение было лишено изящества, в нём была только грубая, рваная сила. — Crucio Maxima! В этот раз заклинание звучало иначе. Если раньше в её голосе скользило холодное высокомерие, то теперь это был вопль истерички, теряющей контроль. Магия вырвалась из её палочки не направленным лучом, а хаотичной, пульсирующей волной, пропитанной безумием самой Паркинсон. Селеста закричала сразу, без малейшей подготовки, без того вдоха, который обычно предшествует крику боли. Её голос сорвался на визг, от которого закладывало уши и вибрировали барабанные перепонки. Это был звук, который человеческое горло не должно издавать — звук разрываемой плоти и ломающейся психики. Её тело подбросило на каменном полу, словно через неё пропустили тысячи вольт. Она билась в конвульсиях, ударяясь затылком о холодные плиты, её позвоночник выгибался дугой под невозможными углами. Я слышала, как её ногти скребут по камню, оставляя на нём кровавые борозды, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом океане агонии. Я не могла отвести взгляд, хотя каждая клеточка моего тела кричала от ужаса. Но именно этот ужас, смешанный с тошнотворным запахом страха и сырости, стал катализатором. Я поняла, что следующей буду я. И я не собиралась встретить свой конец, сидя привязанной, как жертвенная овца. Пока Панси, трясясь от возбуждения и упиваясь криками моей подруги, стояла ко мне спиной, я начала действовать. Мои руки за спиной онемели, но я заставила их ожить. Веревки были грубыми, волокнистыми, они впивались в запястья, перекрывая кровоток, но я нащупала узел. Он был тугим, слишком тугим для пальцев. Тогда я пустила в ход единственное оружие, которое у меня осталось. Мои ногти. Я изогнула кисти так, что суставы хрустнули, и впилась ногтями в переплетение пеньки. Это было похоже на попытку перепилить стальной трос зубочисткой. Я с остервенением царапала волокна, чувствуя, как мой идеальный маникюр превращается в крошево. Ноготь на большом пальце треснул посередине, острая боль пронзила руку до локтя, но я лишь закусила губу до крови, подавляя стон. Режь. Рви. Ломай. Я чувствовала, как горячая, липкая влага начинает течь по ладоням. Я сдирала кожу с подушечек пальцев, ломала ногти под корень, превращая свои руки в окровавленное месиво, но мне было плевать. Кровь пропитывала веревку, делая её скользкой, но в то же время размягчая жесткие волокна. Я пилила путы остатками ногтей, сдирая верхние слои веревки, миллиметр за миллиметром, движимая животным инстинктом самосохранения. Боль в пальцах отрезвляла, она вытесняла страх, оставляя только холодную, звенящую ярость. Стул подо мной скрипнул. Это был тихий звук, едва слышный за истошными воплями Селесты, но для напряженного слуха Панси он прозвучал как пушечный выстрел. Крики Селесты резко оборвались — Паркинсон сняла заклятие, но не из милосердия. Она замерла. Её плечи перестали трястись. Медленно, с грацией хищника, почуявшего движение в кустах, она повернула голову. Её глаза, налитые безумием, встретились с моими. Взгляд метнулся вниз, к моим плечам, которые ходуном ходили от усилий, к напряженным мышцам предплечий, спрятанным за спинкой стула. Она поняла всё мгновенно. — Куда-то собралась, Уизли? — прошипела она, и её голос был тихим, ласковым и бесконечно жутким. — Ты думала, я забыла про тебя? Думала, пока я занята твоей грязной подружкой, ты сможешь сбежать? Она даже не стала полностью разворачиваться. Паркинсон просто лениво махнула палочкой в мою сторону, словно отгоняла надоедливую муху. — Crucio! Мир взорвался белым цветом. Это было не похоже на боль от порезов или ожогов. Это было так, словно каждый нерв в моём теле оголили и окунули в кипящую кислоту. Словно кости превратились в расплавленный свинец, а кровь закипела в венах. Я дернулась всем телом, пытаясь свернуться в клубок, чтобы защититься от этой пытки, но веревки держали меня крепко. Этот рывок стал фатальным для моего равновесия. Тяжёлый дубовый стул, к которому я была привязана, накренился. Я почувствовала, как центр тяжести смещается, и мир перевернулся. С грохотом я рухнула на бок вместе со стулом. Удар о каменный пол выбил из меня воздух. Моё плечо встретило жесткие плиты с глухим стуком, голова мотнулась, и висок обожгло острой болью от удара. Деревянная спинка стула больно врезалась в рёбра, а веревки на запястьях натянулись до предела, едва не вывихивая суставы. Но заклятие не прекратилось. Даже лежа на боку, привязанная к опрокинутому стулу, как нелепая сломанная кукла, я билась в конвульсиях. Пыль подземелья забивалась в нос и рот, перед глазами плясали кровавые круги, мышцы сводило судорогой такой силы, что казалось, они сейчас порвутся. А потом всё прекратилось так же внезапно, как если бы кто-то резко перерезал невидимый провод, питающий этот кошмар. Мир, который ещё секунду назад взрывался ослепительно-белыми вспышками агонии, вдруг схлопнулся в звенящую, ватную тишину. Панси опустила палочку. Грудь её тяжело вздымалась, на лбу выступила испарина, но в позе сквозило торжество. Она стояла надо мной, расставив ноги, и смотрела сверху вниз с выражением глубокого, почти наркотического удовлетворения, густо замешанного на брезгливости. Словно она разглядывала раздавленное насекомое, которое испачкало её дорогой ковёр. — Жалкое зрелище, — выплюнула она, и каждое её слово падало на меня тяжелым камнем. — Посмотри на себя, Ракель. Валяешься в пыли, в собственной крови и слюнях. Королева Слизерина… Мерлин, какая ирония. Я лежала, судорожно хватая ртом холодный воздух подземелий, чувствуя металлический вкус крови и землистую горечь грязи на языке. Моё тело всё ещё жило своей жизнью: мышцы подрагивали от остаточных спазмов, словно по ним всё ещё бежали фантомные электрические разряды. Нервные окончания горели, кожа казалась содранной заживо, а сердце колотилось где-то в горле, пытаясь проломить ключицы. Но в глубине сознания, там, в самом центре моего «я», куда не смогла дотянуться даже эта ослепляющая боль, что-то необратимо изменилось. Щёлкнул невидимый тумблер. Я ожидала, что это сломает меня. Я боялась, что мой рассудок рассыплется на осколки, что я превращусь в пустую оболочку, буду скулить и умолять, целовать подол её мантии, лишь бы это не повторилось. Именно этого она хотела. Именно этого жаждала. Но вместо всепоглощающего ужаса я почувствовала… разочарование. Горькое, холодное разочарование. Боль была адской, да. Это было похоже на тысячи раскаленных ножей, проворачивающихся в каждой клетке тела одновременно. Но я всё ещё была здесь. Я была в сознании. Мой рассудок не помутился, не уплыл в спасительное безумие, как у несчастных родителей Лонгботтома. Я помнила своё имя. Я помнила, кто я. И, что самое главное, я всё ещё могла ненавидеть. Эта ненависть стала моим якорем, кристально чистой линзй, через которую я теперь смотрела на мир. С моих разбитых, пересохших губ сорвался звук. Странный, влажный, булькающий звук, похожий на лопающийся пузырь. Панси нахмурилась, её торжествующая маска дала трещину. Она склонила голову набок, напоминая любопытную, но глупую птицу. — Ты плачешь? — в её голосе прозвучала жадная надежда. Ей нужно было моё унижение, мои слёзы. Я снова издала этот звук. Он заскрежетал в горле, перерос в мучительный, лающий кашель, выплевывая сгустки крови на камень, а затем трансформировался в смех. Это был сухой, каркающий, страшный смех, от которого мои отбитые рёбра вспыхивали огнём, но я физически не могла остановиться. Это была истерика наоборот — не от страха, а от осознания абсурдности происходящего. Я смеялась, лежа щекой на грязном холодном полу, и мой взгляд был прикован к безупречно начищенным туфлям моей мучительницы, в лаковой коже которых отражался свет факелов. — Ты… ты смеешься? — голос Паркинсон предательски дрогнул, поднявшись на октаву. Она сделала неуверенный шаг назад. Девушка явно не ожидала такой реакции. Жертвы не смеются. Жертвы плачут. Это выбивало её из колеи, рушило её тщательно прописанный сценарий абсолютной власти, где она была госпожой, а я — рабом. Я с невероятным трудом, преодолевая свинцовую тяжесть в шее, приподняла голову. Щека с чавкающим звуком оторвалась от липкой плиты. Спутанные, мокрые от пота волосы упали на лицо, скрывая левый глаз, но правым я смотрела прямо на неё. В упор. Я медленно растянула разбитые в кровь губы в кривой, страшной улыбке, чувствуя, как трескается корочка на ранах. — И это всё? — прохрипела я. Мой голос был слабым, похожим на шелест сухих листьев, но в нём было столько концентрированного яда, сколько я смогла собрать со всего своего существа. Панси отступила ещё на шаг, её лицо исказилось от смеси ярости и внезапного, иррационального страха перед тем, что она не могла понять. — Что ты сказала? — взвизгнула она. — Я сказала… — я набрала в рот слюны и с силой сплюнула густой сгусток крови на пол, прямо к носкам её туфель, оскверняя их идеальный блеск. — Слабо, Паркинсон. Очень слабо. Я снова засмеялась, глядя, как её бледное лицо наливается уродливой пунцовой краской. Мой смех звучал как приговор её компетентности. — Твое непростительное такое же жалкое и посредственное, как и ты сама, — продолжила я, выговаривая каждое слово с наслаждением, смакуя каждый момент её растерянности. Боль отступила на второй план, уступая место холодному триумфу. — В нём нет настоящей силы. В нём нет истинного намерения причинить боль ради искусства. Только истерика маленькой, обиженной, завистливой девочки, которая украла папину палочку. Я видела, как её рука задрожала. Кончик палочки плясал в воздухе, выдавая её неуверенность. — Беллатриса Лестрейндж умерла бы от стыда прямо на месте, увидев такую бездарную, халтурную работу, — добила я её, зная, что бью по самому больному. Панси всегда хотела быть похожей на тёмную элиту, но была лишь бледной тенью. — Ты ничтожество. Я знала, что сейчас будет больно. Я знала, что мои слова спровоцируют её на новый удар, и в этот раз она, возможно, вложит в него всю свою злость, и это будет гораздо больнее, чем в первый раз. Может быть, она даже убьет меня. Но я также знала с абсолютной, кристальной ясностью, что уже победила в этом раунде. Я забрала у неё самое главное оружие — страх. Я забрала у неё сладкое удовольствие от моей покорности. Я превратила её триумф в фарс. — Ты даже пытать не умеешь, Панси, — прошептала я, обессиленно роняя тяжёлую голову обратно на холодный камень, но не переставая улыбаться в темноту пола. — Пустое место. Лицо Паркинсон исказилось до неузнаваемости. Мои слова, брошенные с отчаянием обреченного, не просто задели её — они пробили брешь в той непробиваемой броне аристократического высокомерия, которую она носила как вторую кожу. Маска холодной стервозности треснула, обнажив под ней истеричную, уязвленную натуру. Она взвизгнула, задыхаясь от прилива неконтролируемой ярости, и воздух вокруг нас, казалось, завибрировал от напряжения её магии. Паркинсон резко вскинула палочку. Движение было рваным, лишенным той изящности, которой их учили на дуэльных клубах. Кончик тёмной древесины мгновенно налился зловещим, пульсирующим багровым светом. Это не было предупреждение. В её расширенных зрачках я читала приговор: она собиралась не просто наказать или причинить боль — она жаждала уничтожить, стереть меня в порошок, превратить мой разум в кисель. — Cru… — первый слог Непростительного заклятия сорвался с её губ, влажных от бешенства. В глазах плескалось чистое, неразбавленное безумие. Но смертоносное слово так и осталось незавершенным. Из густой, вязкой темноты за её спиной, словно материализовавшийся сгусток самого мрака, отделилась тень. Я даже не заметила, в какой момент Селеста сумела подобраться так близко. Все это время она казалась лишь частью декораций, сломанной куклой, брошенной в дальнем углу подвала. Тихая, неподвижная, раздавленная — именно такой её видела Панси, и в своем нарциссическом упоении властью она совершила фатальную ошибку: она списала жертву со счетов раньше времени. Селеста двигалась не как человек. В её движениях не было ничего от школьницы или волшебницы; это был бросок дикого зверя, загнанного в ловушку и решившего продать свою жизнь подороже. Она прыгнула на спину Паркинсон с низким, гортанным рычанием, полным концентрированной, первобытной ненависти, копившейся часами пыток. Удар был страшным в своей примитивности. Никаких изящных пассов, никакой латыни. Только чистая, незамутненная физическая ярость. Тонкие, но неожиданно стальные пальцы Селесты сомкнулись на горле мучительницы. Длинные, безупречно ухоженные ногти Панси были её гордостью, но ногти Селесты — обломанные, грязные — теперь стали смертоносным оружием. Я услышала влажный звук разрываемой кожи, когда они с силой вонзились в нежную шею Паркинсон, раздирая плоть до крови. — А-а-агх! — торжествующий выкрик Панси захлебнулся, превратившись в булькающий всхлип. Её голова мотнулась назад под весом нападавшей, глаза едва не вылезли из орбит от шока и вспышки острой боли. Рука с палочкой дрогнула, и заклинание, предназначавшееся мне, сорвалось бесконтрольным лучом вверх. Потолок отозвался глухим взрывом, и на нас дождем посыпалась каменная крошка и известковая пыль, мгновенно забивая лёгкие. Это был мой шанс. Единственный. Крошечное окно возможностей, которое захлопнется через пару секунд. Время словно загустело, превратившись в тягучий сироп. Каждый звук, каждое движение отпечатывались в сознании с кристальной четкостью. Я видела, как Панси, хрипя и брызгая слюной, пытается сбросить с себя обезумевшую Селесту. Её пальцы судорожно царапали воздух, пытаясь нащупать врага за спиной. Концентрация, необходимая для поддержания магических пут, удерживающих меня, рухнула в то же мгновение, как боль пронзила её тело. Я физически почувствовала это изменение. Невидимые веревки, что ещё секунду назад впивались в мое тело подобно стальным тросам, вдруг обмякли, превратившись в ветхую, гнилую паутину. Магия, лишенная воли хозяйки, умирала. С рыком, рождающимся где-то глубоко в диафрагме, я рванулась всем телом. Мышцы, затекшие и скрученные судорогой, вдруг напитались горячим, обжигающим адреналином. Это было похоже на вспышку молнии внутри вен. Путы лопнули с сухим, трескучим звуком, разлетаясь вокруг меня искрами угасающего волшебства. Я была свободна. Не тратя ни доли драгоценной секунды на то, чтобы подняться на ноги по-человечески, я действовала на инстинктах. Оттолкнувшись от холодного каменного пола ладонями и коленями, я бросилась вперёд в едином, слитном движении, словно пружина. Мой взгляд, рыщущий в поисках оружия, упал на останки стула, к которому я была привязана. Какая ирония. Моя рука метнулась к полу, пальцы хищно сомкнулись на длинной, зазубренной щепке из лакированного дерева. Острая, как кинжал, она легла в ладонь идеально, словно была продолжением моей собственной руки. Я даже не почувствовала, как занозы вонзились в мою кожу — боли не существовало, была только цель. Панси пошатнулась, делая неуверенный шаг назад под весом висящей на ней Селесты. Она потеряла равновесие, и в этот момент её защита рухнула окончательно. Голова была запрокинута, открывая горло — исполосованное ногтями, кровоточащее, но все ещё живое. Беззащитное. Я выпрямилась прямо перед ней — грязная, окровавленная фурия, восставшая из пепла. Мы оказались лицом к лицу. В её глазах, расширенных от животного ужаса, я успела увидеть своё отражение — перекошенное лицо, оскаленные зубы. В этот миг в её взгляде мелькнуло осознание. Она поняла. Она всё поняла за долю секунды до конца. — Нет… — просипела она, выдувая кровавые пузыри сквозь стиснутые зубы. Я не стала ничего говорить. Слов больше не было, они закончились, сгорели в пламени ненависти. Осталось только действие. Коротким, жестоким, отработанным самой яростью ударом снизу вверх я вогнала деревянный осколок в боковую часть её шеи. Туда, где под тонкой, бледной кожей яростно билась жилка жизни. Дерево вошло с тошнотворным, влажным звуком — чвяк — разрывая мышечные волокна и пробивая яремную вену. Я почувствовала сквозь дерево тошнотворное сопротивление хрящей, а затем — горячую, пульсирующую податливость, когда острие достигло цели. Этого было мало. Я провернула зазубренную щепку в ране, превращая аккуратный прокол в рваную дыру, и резко выдернула её обратно. Панси замерла, словно налетела на невидимую стену. Её руки, только что пытавшиеся отбиться от Селесты, бессильно упали плетьми вдоль тела. Из разверстой раны толчком, в такт угасающему сердцу, выплеснулась густая, почти чёрная в тусклом свете факелов кровь. Она хлынула потоком, который невозможно остановить, заливая её дорогую мантию, мои руки и каменный пол. Запах меди и смерти мгновенно наполнил подвал. Её ноги перестали её держать. Колени подогнулись, и она рухнула на пол с тяжелым стуком, судорожно хватаясь руками за шею. Её пальцы скользили в собственной крови, безуспешно пытаясь зажать рану, удержать жизнь, которая стремительно, неумолимо утекала сквозь них. Селеста отскочила в сторону, тяжело, с присвистом дыша. В её глазах горел безумный, лихорадочный блеск. Она смотрела на агонию врага завороженно, не в силах отвести взгляд. Я стояла над поверженной мучительницей, сжимая в руке окровавленную деревяшку, с которой падали тяжелые капли. Я смотрела, как свет в глазах Панси Паркинсон меркнет, как ужас сменяется стеклянной, равнодушной пустотой. Её последние судороги затихли, тело обмякло, превращаясь в просто груду костей и мяса. Смеяться мне больше не хотелось. Внутри была лишь звенящая, ледяная тишина. Ледяной холод каменного пола просачивался не просто сквозь подошву ботинок — он, казалось, вгрызался в сами кости, замораживая даже костный мозг. Воздух в подземелье был густым, почти осязаемым; в нём витал тошнотворный коктейль из вековой сырости, едкой черной плесени и резкого, бьющего в ноздри металлического запаха свежей крови. Этот привкус осел на языке горьким, вяжущим налетом, от которого невозможно было избавиться, сколько бы я ни сглатывала. Я сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь наполнить легкие хоть чем-то, кроме смерти, и изо всех сил стараясь подавить предательскую дрожь в руках. Это был не страх — страх выгорел ещё в первые минуты боя. Это был откат. Адреналин, бурливший в венах раскаленной лавой во время схватки, теперь, когда последний враг пал, начал стремительно отступать. Он уходил, оставляя после себя звенящую пустоту, головокружение и опустошающую, свинцовую усталость, которая навалилась на плечи неподъемным грузом. Я медленно наклонилась, чувствуя, как натягиваются мышцы спины. Пальцы привычно сомкнулись на рукояти моей палочки. Древесина отозвалась мгновенным, живым теплом, словно верный пёс, приветствующий хозяйку, и магия внутри неё слабо завибрировала, успокаивая. В паре метров, у ножки перевернутого в пылу битвы тяжелого табурета, валялась палочка Селесты. Подхватив и её, я шагнула к подруге. Трэверс сидела, привалившись к шершавой каменной стене, словно это была единственная опора в рушащемся мире. Она прижимала окровавленные ладони к лицу, пряча глаза, но я видела, как её плечи вздрагивают. Лицо её было белее мела, на виске пульсировала голубая венка, и когда она отняла руку, я увидела, что её глаза лихорадочно блестят в гнетущем полумраке подземелья — слишком ярко, слишком безумно. — Нам нужно выбираться отсюда, — мой собственный голос прозвучал чуждо, хрипло и надтреснуто, эхом отражаясь от низких, давящих сводов камеры. — Прошёл минимум час с нападения Пожирателей на Хогсмид. Я думаю, Драко и Теодор уже перевернули небо и землю, они ищут нас. И твой Поттер, надеюсь, тоже где-то мечется. Но от него толку мало в таких делах, у него вечно всё на удаче держится. — Ракель, насчёт Гарри… — начала было Трэверс. Её голос дрожал, срываясь на шёпот, а взгляд панически метнулся в сторону, избегая встречи с моими глазами. Я проследила за её взглядом, но тут же пренебрежительно махнула свободной рукой. Моё внимание на секунду приковал труп Паркинсон. Панси лежала в неестественной, ломаной позе, словно тряпичная кукла, которую капризный ребенок в ярости швырнул об стену. Её остекленевшие, подернутые мутной пеленой глаза смотрели в никуда, в вечную темноту, а на перекошенных губах застыла жуткая гримаса последнего, так и не выкрикнутого проклятия. Я смотрела на неё и ловила себя на мысли, что внутри меня нет ни капли жалости. Ни грамма сожаления. Только холодное, рассудочное удовлетворение от того, что угроза устранена навсегда. Она хотела убить нас — мы убили её. Простая арифметика войны. — Сел, я не злюсь, — твёрдо, с нажимом произнесла я, протягивая ей руку и рывком помогая подняться. Она навалилась на меня всем весом, ноги её почти не держали, и я всем телом почувствовала, как её крупно, неконтролируемо трясет. Посттравматический шок накрывал её с головой. — Я последняя, от кого можно получить осуждение за выбор любимого человека, — продолжила я, перехватывая её поудобнее. — Учитывая, с кем связалась я сама… Драко и Теодор — не святоши. Так что просто скажи мне, что тебе с этим шрамированным придурком хорошо, и всё. Этого достаточно. Селеста судорожно, всхлипывая, вздохнула, пытаясь найти равновесие на ватных ногах, и наконец посмотрела мне прямо в глаза. В этот краткий миг в её взгляде не было страха перед Пожирателями или смертью. Там была только оголенная искренность, граничащая с отчаянием утопающего. — Я люблю его, — едва шевеля побелевшими губами, выдохнула она, и это признание повисло в воздухе тяжелее любого заклятия. — Ну и совет вам да любовь, кучу детишек и домик у моря с белым заборчиком, — фыркнула я, стараясь звучать цинично, чтобы сбить градус патетики, и закинула её руку себе на плечо, принимая на себя добрую часть её веса. — А сейчас надо уходить отсюда, пока сюда не нагрянули «гости». Мы двинулись к выходу из пыточной камеры. Каждый шаг давался с невероятным трудом, будто мы шли сквозь болото. Подземелья родового поместья Паркинсонов были построены на совесть, веками впитывая злобу своих хозяев — узкие, клаустрофобные коридоры давили на психику, стены, сочившиеся влагой, казалось, наблюдали за нами. Камни под ногами были неровными и скользкими. Мы шли медленно, спотыкаясь, дыхание с хрипом вырывалось из груди. Стук наших шагов, многократно усиленный акустикой туннеля, нарушал могильную тишину, и мне постоянно, до зуда между лопатками, казалось, что из непроглядной темноты за нашими спинами кто-то наблюдает, готовясь к прыжку. Винтовая лестница, ведущая наверх, показалась мне бесконечной спиралью в ад. Ступени были высокими, крутыми и истертыми поколениями ног. Селеста тяжело, со свистом дышала, иногда тихо шипя сквозь стиснутые зубы, когда неосторожное движение отдавалось острой вспышкой боли в теле, измученном Crucio. — Ещё немного, — шептала я, как мантру, скорее самой себе, чтобы не упасть, чем ей. — Держись, Сел. Не смей отключаться. Только не здесь. Когда мы наконец преодолели последний пролет, и я, собрав остатки сил, толкнула тяжелую дубовую дверь, окованную железом, нам в лицо ударил спертый, сухой и пыльный воздух. Контраст с сыростью подземелья был разительным. Мы оказались в огромном темном готическом зале поместья. Это место было воплощением мрачного величия и упадка древнего чистокровного рода. Высокие стрельчатые окна были наглухо занавешены плотными, тяжелыми бархатными шторами, не пропускавшими ни единого лучика света. Но даже в этой густой тьме угадывались очертания громоздкой резной мебели, старинных гобеленов, изображающих сцены охоты, и белеющих во мраке мраморных бюстов предков Паркинсон, взиравших на нас пустыми глазницами с немым укором за вторжение. Здесь было тихо. Слишком тихо. Эта мертвая тишина давила на уши сильнее, чем яростные крики в бою. Она была неестественной, выжидающей. Я резко остановилась, поддерживая покачивающуюся Селесту локтем, и подняла палочку, описывая в воздухе сложную, плавную дугу. — Homenum Revelio! — шепнула я, вкладывая в заклинание остатки магической концентрации, чувствуя, как энергия покидает тело. Невидимая магическая волна сорвалась с кончика моей палочки, расходясь в пространстве беззвучной рябью. Я чувствовала, как заклинание сканирует зал, проникает в каждый темный угол, скользит за каждую портьеру, огибает каждое кресло. Я ждала, замерев и почти не дыша, готовая в любую долю секунды выставить Protego. Ничего. Пустота. Ни души. Ни звука чужого дыхания, ни стука сердца, ни отблеска чужой ауры. Только мы вдвоем посреди этого роскошного склепа. Даже странно. — Мы одни, — выдохнула я, чувствуя, как стальной обруч напряжения, стягивавший плечи, наконец немного разжимается. — Надо понять, как выбираться отсюда, пока сюда не явился кто-то посерьезнее Паркинсон, — нахмурилась Селеста, тревожно оглядывая мрачный, утопающий в тенях интерьер зала. Она провела ладонью по лбу, стирая испарину, смешанную с грязью и копотью. Было видно, как стремительно покидают её силы: колени дрожали, а взгляд то и дело расфокусировался. — Мерлин, я бы сейчас душу продала, лишь бы лечь в постель и уснуть. Хотя бы на неделю. Без сновидений. Я невесело усмехнулась, чувствуя, как собственные мышцы ноют от перенапряжения. Мысль о мягкой, чистой постели казалась несбыточной, сладкой галлюцинацией, но реальность, ожидающая нас за стенами этого проклятого дома, была куда суровее. — Боюсь, прежде чем нам дадут отдохнуть, мне придется выслушать гнев парней, — я скривилась, живо представив эту картину. Воображение услужливо подкинуло ледяное, уничтожающее бешенство в серых глазах Драко и тихую, расчетливую ярость Теодора, густо замешанную на едком сигаретном дыме и виртуозной нецензурной лексике. — Они же явно сейчас всю страну вверх дном переворачивают. Поднимают связи, пытают осведомителей, выжигают землю… Знаешь, Панси на самом деле повезло умереть от наших рук — быстро и относительно безболезненно. Если бы до неё добрались Нотт и Малфой, они бы от неё мокрого места не оставили. Они бы превратили её последние часы в такой изощренный ад, о котором стыдливо умалчивают даже самые грязные гримуары по Тёмным искусствам. — Это точно, — хмыкнула подруга, и в её слабом, надломленном голосе проскользнула тень жутковатого понимания той тьмы, которая плотным кольцом сжималась вокруг нас. — Твои мальчики убьют за тебя, не задумываясь. Буквально. И сожгут этот мир дотла, если потребуется, просто чтобы найти тебя в пепле и забрать себе. Усмехнувшись уголком губ — в этом была доля пугающей правды, — я покачала головой, отгоняя наваждение, и сосредоточилась. Надеюсь, антимагический барьер стоит только на подвале. — Фрэнки! — позвала я, вкладывая в голос призыв к магии. Нотт приставил ко мне эту эльфийку именно для таких случаев. Воздух с хлопком разорвался, и через секунду перед нами возникло маленькое существо. Эльфийка была одета в аккуратное, милое синее платьице с белым воротничком — Теодор следил за тем, чтобы его слуги выглядели достойно. Её огромные глаза, полные слез, смотрели на меня с обожанием и тревогой. — Хозяйка Ракель! О, хвала магии, вы живы! Хорошо, что вы в порядке! — запричитала она, теребя подол платья. — Фрэнки чувствовала беду, Фрэнки пыталась прийти, но не могла пройти сквозь барьер поместья, пока хозяйка не призовет изнутри! Простите Фрэнки! Плохая Фрэнки, бесполезная! — Фрэнки, тише, всё хорошо. Ты ни в чём не виновата. Барьеры Паркинсонов сильны, но сейчас это неважно, — я говорила мягко, стараясь успокоить её. — Ты можешь нас с мисс Селестой прямо сейчас к Хогвартсу? — Конечно! Фрэнки может! Барьеры пали вместе с хозяйкой дома! — эльфийка с готовностью закивала так, что её уши захлопали, и протянула тоненькую, узловатую ручку к Трэверс. — Далеко собрались? Этот голос. Знакомый до дрожи, но теперь звучащий совершенно иначе — холодно, насмешливо и жёстко. Я вздрогнула, словно от удара хлыстом. Нет. Быть того не может. Только не он. Я медленно обернулась, уже поднимая палочку, и уперла её кончик прямо в широкую грудь Стефана Полякова. Он стоял в дверном проеме, небрежно прислонившись к косяку, и смотрел на меня со сталью во взгляде. В его позе была угроза, а в глазах больше не было той теплоты, той дружбы, или, как он утверждал при нашей последней встрече — любви. Той самой, безответной и никому не нужной, которую он, видимо, решил превратить в оружие. — Стефан… — выдохнула я, чувствуя, как сердце пропускает болезненный удар от горького, ядовитого разочарования. Внутри всё похолодело, словно меня окатили ледяной водой. — Это ведь ты, да? Ты бросил в нас тот порт-ключ в Хогсмиде? А то мне наша магическая схватка сразу показалась знакомой — этот стиль, резкие, рубящие движения палочкой… Значит, ты действуешь сообща с Паркинсон? Почему? Мы же друзья. Вопрос повис в затхлом воздухе полуразрушенного зала, но ответа, на который я надеялась, не последовало. В его глазах не было ни капли раскаяния — только холодная, темная решимость. — Мы были друзьями, Ракель. Были, пока мне не стало кристально ясно, что вместо меня ты выбрала двух своих пафосных слизеринских ублюдков, — выплюнул он эти слова, словно грязь, и его красивое лицо исказила уродливая гримаса ревности, превращая знакомые черты в маску ненависти. Он сделал шаг вперед, демонстративно игнорируя направленную на него палочку, словно знал, что я не смогу выстрелить в того, с кем когда-то делила тайны. — Двое, Уизли! Тебе одного было мало? Ты настолько жадная, что тебе потребовались оба наследника «Священных двадцати восьми»? — Моя личная жизнь тебя волновать не должна, — отрезала я, чувствуя, как внутри, вытесняя страх, закипает холодная, колючая ярость. Пальцы крепче сжали древко палочки, хотя рука предательски дрожала от переутомления. — Что ты хочешь, Стефан? Зачем этот цирк с похищением? — Я лишь посредник, рыжая. Ничего личного, только бизнес, как говорят магглы, — он криво усмехнулся, но улыбка не коснулась его глаз — они оставались мёртвыми. — Тебя хочет видеть Тёмный Лорд. Лично. Слова упали тяжелыми камнями. Мир на мгновение качнулся. — Ты принял метку? — нахмурилась я, окидывая его взглядом с ног до головы, пытаясь найти следы того парня, которого знала. Но их не было. На его левом предплечье, скрытом под плотной тканью дорогой мантии, я почти физически ощущала пульсирующую черноту тёмной магии, словно она фонила радиацией. — Ты же презирал политику Британии. Ты говорил, что это не твоя война, что аристократы сошли с ума. — Я так думал. Пока не понял, что иного способа заполучить тебя у меня просто нет, — в его голосе прозвучало безумие одержимого, от которого по спине пробежали мурашки. Это была не любовь, а болезнь. — На светлой стороне мне ничего не светит, там ты была окружена своими рыжими защитниками. Ты можешь пойти со мной добровольно, Ракель, и мы будем вместе в новом мире, который построит Лорд. Я выпрошу для тебя прощение. Или я заставлю тебя, и тогда условия будут куда хуже. Я лихорадочно соображала, прокручивая в голове варианты. Их было ничтожно мало. Магическое ядро почти истощено после пыток Паркинсон, мышцы налиты свинцом, а за спиной — полуживая Селеста, которая едва держится на ногах. Драться с ним сейчас — чистое самоубийство. Он свеж, полон сил, его магия бурлит, и, судя по всему, он не один в этом здании. Если начнется бой, мы обе погибнем, или, что ещё хуже, обе окажемся во власти Волдеморта. — Селеста может покинуть это место? — спросила я твёрдо, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Она в критическом состоянии, ей нужна помощь целителей. Лорду нужна я, а не она. Она здесь лишняя. Поляков перевел тяжёлый взгляд на Трэверс, оценивая её бледность, кровь на одежде и стеклянный взгляд. Затем он снова посмотрел на меня, и на его губах заиграла наглая, собственническая улыбка победителя, который загнал жертву в угол. — Если поцелуешь меня, — неожиданно заявил он, делая ещё шаг ближе, бесцеремонно вторгаясь в моё личное пространство. Запах его одеколона, смешанный с запахом гари, ударил в нос. — По-настоящему. По-взрослому. Не как друга в щечку. Докажи, что я тебе хоть немного небезразличен, и я отпущу твою подружку. Я замерла. Меня замутило от омерзения, к горлу подкатил ком. Сама мысль о близости с ним сейчас казалась противоестественной, грязной. Но я знала, что это единственный шанс. Торговаться было нечем, кроме себя самой. Я медленно обернулась, встретившись взглядом с Селестой. Она все ещё держала Фрэнки за маленькую дрожащую ладошку, но её глаза расширились от ужаса и возмущения, когда она поняла смысл слов Полякова. — Нет… — одними губами прошептала она, мотая головой. В её взгляде читался яростный, отчаянный протест. Она не хотела, чтобы я шла на такую жертву, не хотела оставлять меня с предателем один на один. Но я не могла позволить, чтобы она попала в лапы Лорда или умерла здесь от ран. Она должна жить. Трэверс должна быть на светлой стороне, рядом со своим Избранным, со своим Поттером. У неё есть будущее, есть семья. — Фрэнки, — мой голос прозвучал как приказ, лязгнувший металлом, не терпящий никаких возражений. Я вложила в него всю власть. — Перенеси мисс Трэверс прямо в больничное крыло Хогвартса, к мадам Помфри. Немедленно. И не возвращайся за мной. Это приказ. — Уизли, ты не можешь!.. Ты не посмеешь! Ракель, нет! — начала было кричать Селеста, пытаясь вырвать руку, но магия древнего эльфа была быстрее человеческой реакции. Я резко повернулась к Полякову, блокируя собой обзор, чтобы он не передумал и не ударил заклятием в спину исчезающей подруге. Подавив тошноту и внутренний крик, я стремительно приблизилась к нему, пока решимость не иссякла. — Получай, что хотел, — прошипела я ему в лицо и, встав на цыпочки, впилась в его губы жёстким, требовательным поцелуем. В нем не было ни капли любви, ни тени нежности — только холодный расчет, вкус предательства и горечь моего поражения. Это был поцелуй-печать, поцелуй-контракт. Его губы ответили мгновенно — жадно, требовательно и голодно. Почувствовав мою вынужденную уступчивость, Стефан попытался углубить поцелуй. Его язык настойчиво скользнул по моим губам, пытаясь проникнуть внутрь, взломать мою оборону и превратить этот холодный акт самопожертвования в подобие страсти. Его руки скользнули ниже, по-хозяйски оглаживая спину, прижимая меня к себе так плотно, словно я уже была его вещью, его законным трофеем. Меня передернуло от волны тошнотворного, липкого отвращения. Это было невыносимо. Казалось, меня окунули в грязь. Внутри всё сжалось в тугой узел протеста. Собрав остатки сил, я резко, грубо уперлась ладонями в его грудь и с силой оттолкнула его от себя. Разрыв контакта был подобен глотку свежего воздуха после удушья. Я отшатнулась, едва не потеряв равновесие, и тыльной стороной ладони яростно вытерла рот, словно пытаясь содрать с кожи само воспоминание об этом прикосновении. Во рту стоял привкус желчи и чужого безумия. — Хватит! — отрезала я, и мой голос, несмотря на дрожь в коленях, прозвучал жёстко, как удар хлыста. Я подняла на него взгляд, полный ледяного презрения. — Я выполнила свою часть сделки. Стефан застыл в шаге от меня, тяжёло дыша. Его зрачки были расширены, губы влажно блестели, а на лице застыло выражение странной смеси вожделения и горького разочарования. Он выглядел как человек, у которого вырвали из рук долгожданный подарок в самый момент распаковки. — Ты была напряжена, — заметил он с хрипотцой и какой-то детской обидой, делая попытку снова приблизиться. — Ракель, не нужно так… Мы могли бы… — Мы ничего не могли бы, Стефан. Никогда, — отрезала я, чеканя каждое слово, чтобы до него наконец дошло. — Селеста ушла. Теперь твоя очередь выполнять условия. Ты сказал, что Лорд хочет меня видеть. Так веди меня к нему. Его лицо мгновенно помрачнело. Маска влюбленного страдальца сползла, уступая место жесткости Пожирателя Смерти. В его глазах погас тот лихорадочный огонек надежды, сменившись холодной злостью. Он понял, что игры кончились. Моя покорность была лишь платой за жизнь подруги, валютой в этой сделке, и теперь, когда чек был оплачен, я снова стала врагом. Или, по крайней мере, непокорной пленницей, которую не удалось сломать одним поцелуем. Он медленно кивнул, поправляя манжеты своей мантии и возвращая себе тот самый аристократический лоск, который сейчас выглядел до ужаса фальшиво на фоне руин. — Какая же ты упрямая, — процедил он сквозь зубы, но в голосе больше не было мольбы, только раздражение и уязвленное эго. — Хорошо. Если ты так спешишь встретиться с судьбой — прошу. Поляков шагнул ко мне, но на этот раз не для объятий. Его пальцы стальным кольцом сомкнулись на моем предплечье, больно впиваясь в кожу, причиняя физическую боль. Другой рукой он молниеносным движением выхватил мою палочку из ослабевших пальцев, прежде чем я успела даже подумать о сопротивлении. — Палочка тебе пока не понадобится, — холодно бросил он, небрежно пряча моё единственное оружие во внутренний карман своей мантии. — И не вздумай делать глупостей, Уизли. Особняк защищен древним антиаппарационным барьером, а за дверью дежурят Яксли и Долохов. Бежать некуда. Ты в ловушке. — Я и не бегу, — тихо, но твердо ответила я, глядя прямо перед собой и стараясь унять дрожь в руках. — Покончим с этим. Стефан дернул меня за руку, заставляя идти за собой. Мы двинулись к массивным дубовым дверям в дальнем конце полуразрушенного зала. С каждым шагом тьма, казалось, сгущалась, а воздух становился тяжелым, насыщенным темной магией настолько, что было трудно дышать. Я шла навстречу с тем, чье имя боялись произносить вслух, ведомая за руку тем, кого когда-то называла приятелем.