VII. Последняя встреча

С того самого момента, как я в последний раз переступала порог дома на площади Гриммо, 12, прошло, казалось, целое столетие. Половодье событий, войн и потерь отделило тот день от нынешнего настолько непреодолимой стеной, что прежние визиты сюда воспринимались как обрывки чужой, давно стершейся из памяти жизни. И сейчас, стоя в прихожей, я просто не узнавала этот дом. Сириус потрудился на славу: его отчаянное желание выжечь, вытравить наследие предков вылилось в поистине грандиозный капитальный ремонт. Раньше этот особняк напоминал древний, задыхающийся от собственной злобы склеп, насквозь пропахший кислой плесенью, многовековой пылью и въевшейся в сами доски пола темной магией. Теперь же разница ошеломляла до потери дара речи. Та тяжелая, враждебная и удушающая атмосфера, которая неизменно давила на плечи невидимым свинцовым грузом, стоило лишь сделать шаг за порог, исчезла без единого следа. Исчезли омерзительные, свисающие клочьями обои с выцветшими, потускневшими от времени серебряными вензелями, которые раньше наводили лишь ледяную тоску. Вместе с ними, слава Мерлину, пропала и та жуткая экспозиция отрубленных эльфийских голов, что веками скалилась с лестничных пролетов, собирая на себя паутину. Само пространство прихожей словно сделало глубокий вдох и расширилось: давящие потолки теперь казались невероятно высокими, а узкий, клаустрофобный коридор больше не напоминал тесное горлышко стеклянной бутылки. Очевидно, Блэк не поскупился ни на силы, ни на золото, наложив сложнейшие чары Незримого расширения. Вместо вечного, нагоняющего паранойю полумрака, дом теперь заливал мягкий, согревающий свет от изящных магических светильников, оправленных в начищенную светлую бронзу. Но больше всего поражало и выбивало из колеи обилие живой зелени. Там, где раньше стояла отвратительная, гротескная подставка для зонтов, сделанная из отрубленной ноги тролля, теперь раскинулась великолепная оранжерея в миниатюре. Воздух здесь был напоен свежестью: пышные, влажные папоротники тянули свои резные листья к свету, каскады изумрудного плюща мягко и живописно спускались по перилам со второго этажа. Среди зелени прятались редкие магические цветы, чьи крупные, полупрозрачные бутоны в такт невидимому сердцу слабо пульсировали серебристым светом. Они действовали как природный фильтр, жадно поглощая и очищая воздух от малейших следов старой пыли, сырости и мрака. Все-таки примирение с покойной матушкой — или, по крайней мере, достижение с ее безумным портретом холодного вооруженного нейтралитета — пошло Сириусу на пользу. Особняк Блэков начал дышать полной грудью, он стал по-настоящему живым и, как бы нелепо, парадоксально и дико это ни звучало, уютным. И все же, несмотря на этот свет и тепло, я стояла в коридоре, едва переступив порог, и никак не решалась сделать следующий шаг. Мои ноги в тяжелых ботинках словно намертво приросли к новому, начищенному до зеркального блеска дубовому паркету. Моя заминка не имела ничего общего со страхом перед грядущей встречей с Орденом Феникса. И уж тем более это не была малодушная боязнь очередного шквала публичного осуждения, колких косых взглядов и ядовитых, бьющих наотмашь оскорблений в мою сторону. К этому я давно выработала абсолютный, непробиваемый иммунитет. Моя душа обросла толстой броней, и я была готова абсолютно ко всему, ведь их субъективное мнение, их праведный гнев или брезгливое презрение уже ни на йоту не могли поменять того, что происходило в моей жизни. Мой путь был окончательно и бесповоротно определен. Да и ничего кардинально нового я сегодня за этими дверями не узнаю, разве что Билл в очередном порыве слепой благородной ярости придумает для меня новые, еще более хлесткие и изощренные оскорбления. Раньше он никогда не скупился на эпитеты. Я до сих пор помнила, как искажалось его лицо, когда он с видимым удовольствием бросал мне в глаза беспощадные обвинения: «подстилка Пожирателей смерти», «беспринципная предательница», «подлая змея, бьющая собственную семью в спину». Фантазия у старшего из моих братьев всегда работала отменно, особенно когда дело касалось тех, кто посмел разочаровать семью Уизли и носить на груди зеленые цвета Слизерина. Наконец, сделав глубокий, прерывистый вдох, до краев наполненный непривычной для этого дома влажной свежестью и тонким, едва уловимым цветочным ароматом из оранжереи, я заставила себя собраться с духом. Пальцы правой руки скользнули в карман мантии, привычно и до побеления костяшек сжав гладкое, теплое дерево волшебной палочки. Это касание всегда служило моим личным якорем, возвращающим самообладание. Свободной рукой я потянулась к плотной ткани мантии и резким движением натянула глубокий капюшон на голову. Это был не просто инстинктивный жест физической защиты или попытка спрятаться от враждебного мира. Это был задел для эффектного появления — немного холодного, просчитанного театрального пафоса мне сейчас точно не повредит. Густая тень от капюшона должна была надежно скрыть мои глаза и то истинное, искаженное тяжестью принятого решения выражение лица, которое я едва ли могла контролировать в полной мере. Сейчас все ключевые члены Ордена Феникса должны были находиться там, за этими дубовыми дверями, в большой столовой, созванные на экстренное собрание. Туда меня так любезно, хоть и с нескрываемой, колючей ноткой лукавства, пригласил Сириус, когда накануне я отправила ему короткую, сухую записку с одним лишь сообщением: близится окончательное падение Темного Лорда. И в этих словах не было ни единой капли лжи. Теперь, когда мы с Тео и Драко провели долгие, изматывающие бессонные недели в пыльных глубинах закрытых библиотек, до рези в глазах сопоставляя разрозненные факты, расшифровывая древние трактаты по темнейшей магии и по крупицам собирая обрывки чужих воспоминаний, мы пришли к страшному выводу. Единственно верному. Окончательному. Поттер всё-таки был крестражем. Живым, дышащим, ничего не подозревающим вместилищем расколотой души монстра. И мы втроем выковали план — безжалостный, математически точный, лишенный всякой иллюзорной надежды и потому безупречный план того, как разом, в одну секунду, одним скоординированным ударом уничтожить все оставшиеся крестражи, эту проклятую змею Нагайну и… самого Поттера. Да простит меня Мерлин за то, что мне предстоит сделать, за ту кровь, что навсегда останется на моих руках, но времени на моральные терзания не осталось. Медлить было нельзя. Цена малейшей ошибки, секундного колебания — весь наш мир, обреченный на вечную тьму и рабство. Мои шаги по новому, мягкому ковру, приглушающему любые звуки, были абсолютно бесшумными, словно поступь призрака. Я медленно, растягивая каждый шаг, подошла к массивным двустворчатым дверям столовой. Оттуда, сквозь плотное, полированное дерево, доносился приглушенный, но весьма напряженный гул голосов. Спор внутри был в самом разгаре, раскаляя атмосферу так, что это чувствовалось даже в коридоре. — Я больше не могу здесь сидеть! — раздался резкий, срывающийся на крик голос Гарри. В нем звенела ярость и отчаяние загнанного в клетку зверя. — Вы держите меня взаперти, пока там, снаружи, пытают и убивают людей! Я должен действовать! Я должен искать то, что оставил мне Дамблдор, а не протирать штаны в штаб-квартире! — Гарри, мальчик мой, умоляю тебя, успокойся! — тут же раздался голос Молли. Ее тон дрожал от паники и привычной гиперопеки, граничащей с истерикой. — Ты еще слишком юн! Это война, это дело взрослых, дело Ордена! Мы делаем все возможное, чтобы обеспечить твою безопасность… — Да плевать мне на мою безопасность! — едко выплюнул Поттер. Я почти видела, как он нервно меряет шагами комнату. — Кому нужна моя безопасность, если мы проигрываем? Сириус, ну хоть ты скажи им! Ты же сам ненавидел сидеть в четырех стенах, когда тебя прятали! Повисла короткая пауза, после которой прозвучал хриплый, усталый баритон Блэка: — Он отчасти прав, Молли. Мы не можем вечно держать его в стеклянной банке. Но, Гарри, — тон крестного стал мягче, но непреклоннее, — Кингсли только что принес паршивые вести из Министерства. Улицы кишат Пожирателями и егерями. Если ты сейчас высунешься без четкого плана, ты просто преподнесешь себя Волдеморту на блюдечке. Это не храбрость, это самоубийство. — А у нас вообще есть этот четкий план, кроме как перепрятывать Гарри из одной норы в другую? — вмешался Билл. Его голос звучал холодно, с нотками раздражения. — Нам нужно перекрыть каналы поставки темных артефактов. Нам нужно бить по их логистике, а мы только и делаем, что обсуждаем графики дежурств! — Это сейчас вторично, Билл, — спокойно, но веско осадил его Люпин. Его голос, как всегда, служил якорем разума в этом море эмоций — ровный и рассудительный. — Наша первостепенная задача — сохранение жизней и сбор информации. Мы не можем переходить в открытое наступление, пока не поймем расстановку сил. — Расстановка сил такова, Ремус, что они захватили почти всё, — пробасил Кингсли, чей глубокий, резонирующий голос заставил на мгновение замолчать остальных. — Министр полностью под Imperius. Отдел тайн опечатан. Нам нужно действовать точечно и бить по верхушке, иначе мы потеряем контроль даже над собственными жизнями. — Но пока вы собираетесь «действовать точечно», — голос Артура прозвучал неожиданно твердо, лишенный своей обычной, убаюкивающей и всепрощающей мягкости, которая всегда делала его фигуру такой уютной и домашней. Сейчас перед ними сидел не увлеченный магловскими розетками чудак, а измученный войной мужчина, отец огромного семейства, каждый день рискующий потерять кого-то из близких. — Обычных волшебников забирают прямо из их собственных домов. Посреди ночи, выламывая двери. Мы обязаны увеличить масштаб массовых эвакуаций маглорожденных, создать больше безопасных коридоров, задействовать все наши связи на континенте, а не только до хрипоты спорить о том, когда Гарри можно будет безопасно выйти на улицу! И кстати, Блэк, ты так и не сказал, кто твой таинственный осведомитель из стана врага. Ты утверждаешь, что информация надежна, но мы даже не знаем, кому мы сейчас доверяем наши жизни и исход этой войны. Их голоса вновь сплелись в один большой, бесполезный и хаотичный клубок сомнений, липкого страха и благородной, но совершенно слепой суеты. Они спорили о тактике, о логистике, о мелких перебежках, совершенно не понимая самой сути этой чудовищной войны. Орденовцы отчаянно барахтались в густом неведении, словно слепые котята в бочке с водой, пытаясь лечить поверхностные симптомы, накладывать повязки на кровоточащие царапины, пока сама смертельная болезнь глубоко и надежно пустила свои черные корни прямо в сердце их драгоценного «Избранного». Мои губы сами собой изогнулись в горькой, абсолютно холодной усмешке. В ней не было ни капли веселья — лишь констатация их коллективной слепоты. Я медленно, наслаждаясь каждым мгновением грядущего шока, положила ладонь на прохладную, потертую от времени бронзовую ручку двери. Металл холодил кожу, но этот холод лишь придавал мне уверенности. Резко толкнув тяжелую дубовую створку, я бесшумно шагнула в залитую теплым, дрожащим светом множества свечей столовую дома на площади Гриммо. Скрип дверных петель прозвучал в накаленной атмосфере комнаты подобно пушечному выстрелу. Мгновенно, словно по команде невидимого кукловода, все головы повернулись в мою сторону. Десятки глаз впились в фигуру, закутанную в плотную темную мантию. Я неспешно обвела взглядом присутствующих, фиксируя каждую деталь, каждое изменившееся лицо. Молли и Артур сидели рядом. Мать выглядела постаревшей лет на десять; глубокие морщины залегли у ее губ, а глаза были красными от хронического недосыпа и слез. Билл, чье лицо все еще носило жуткие следы от когтей Сивого, напряженно подался вперед. Близнецы, Фред и Джордж, сидели чуть поодаль, и их обычно веселые лица сейчас напоминали каменные маски. Поттер и Грейнджер замерли в конце стола. Люпин и Блэк обменялись быстрыми, напряженными взглядами. Кингсли медленно опустил руку к карману, где явно покоилась его волшебная палочка. Рядом с Ремусом сидела Нимфадора — ее волосы сегодня были тускло-мышиного цвета, а под просторной мантией…отчетливо угадывался заметно округлившийся живот. И в самом углу, прямая, как струна, сидела Андромеда Тонкс, чья аристократичная осанка выдавала в ней истинную Блэк. Именно последняя, ничуть не смутившись моего мрачного вида, вдруг легко улыбнулась краями губ и произнесла спокойным, ровным тоном, разрезавшим повисшую тишину: — А вот и наш осведомитель. Здравствуй, Ракель. Я медленно, намеренно растягивая каждое мгновение, подняла руки. Жесткие, покрытые мелкими шрамами пальцы скользнули по грубой ткани. Плавным, почти кошачьим в своей ленивости движением я сбросила глубокий капюшон на спину. В ту же секунду на плечи тяжелой, непослушной волной рухнули густые огненные волосы — абсолютное, неотвратимое проклятие и вечная визитная карточка моего некогда родного дома. Яркий, подрагивающий от сквозняков свет десятков восковых свечей немедленно запутался в медных прядях, заставляя их вспыхнуть кровавым золотом на фоне черной мантии. В просторной столовой мгновенно воцарилось гробовое молчание. Оно обрушилось на комнату тяжелой каменной плитой, выдавив из легких присутствующих весь воздух. Это безмолвие было настолько плотным, вязким и осязаемым, что казалось, его можно подцепить на лезвие ножа и разрезать на куски. На лицах людей со скоростью слепящего света сменялся безумный калейдоскоп эмоций. Сначала — чистый, первобытный шок, от которого расширялись зрачки и приоткрывались рты. За ним следовала полная, обезоруживающая растерянность, ломающая их привычную картину мира. А затем на дне их глаз начала зарождаться хрупкая, жалкая, отчаянная надежда, которая, впрочем, тут же захлебывалась в густом, парализующем подозрении. Они буравили меня взглядами, словно перед ними материализовался восставший из мертвых призрак, и от этого нелепого зрелища мне стало по-настоящему, искренне смешно. — Добрый день, коллеги, — произнесла я с легкой, почти светской усмешкой, словно мы собрались на чаепитие. Я сделала еще один медленный, выверенный шаг вглубь комнаты. Мой голос, лишенный малейшей дрожи, прозвучал убийственно уверенно и твердо. Он хлынул в тишину, гулко отражаясь от высоких сводов потолка. Затем я с показной медлительностью повернула голову в сторону Молли. Женщина замерла, судорожно прижав дрожащие ладони к мертвенно-бледному лицу. Я вскинула подбородок, глядя на нее в упор, и с неприкрытой, ядовитой ехидцей добавила: — Здравствуй, мама. Первой от этого морока отмерла Грейнджер. Ее карие глаза расширились до предела, мгновенно наполнившись блестящей влагой непролитых слез. Резким, дерганым движением она вырвала свою руку из пальцев Фреда, который всё это время неосознанно и до побеления костяшек сжимал ее ладони в своих. Она так резко подорвалась с места, что массивный стул со скрежетом отлетел назад. Этот звук эхом ударил по барабанным перепонкам. Девушка подскочила ко мне в два немыслимых прыжка, сходу, без малейших раздумий бросаясь в объятия и буквально с разбегу вешаясь мне на шею. — Ракель! — выдохнула она прямо мне в ухо. В этом сдавленном звуке сплелись воедино годы мучительного отчаяния и внезапного облегчения. — Я знала… Мерлин великий, я знала, я всегда надеялась, что ты не предала нас, что ты вернёшься! Она судорожно, по-детски всхлипнула куда-то в район моего правого плеча, пальцами сжимая, сминая в кулаках плотную черную ткань, словно боясь, что я сейчас растворюсь в воздухе. Ее вечно непослушные, пушистые каштановые волосы растрепались и защекотали мой нос. Меня мгновенно окутало забытым, до боли знакомым ароматом старого пергамента и сладких мятных леденцов. Но я даже не пошевелилась. Ни один мускул на моем лице не дрогнул. Мои руки так и остались висеть вдоль тела безвольными плетьми. Где-то глубоко в груди, под ребрами, на долю секунды неприятно, колюче кольнуло. А ведь когда-то, в другой, бесконечно далекой, кажущейся теперь чужой иллюзией реальности, я искренне считала эту девушку своей лучшей подругой. Той одной из немногих, кому я могла без оглядки доверить любые тайны. Это было ровно до того омерзительного, рокового момента, как она осталась стоять в стороне. Я слишком отчетливо помнила, как она молчала, стыдливо опустив глаза в пол, и просто наблюдала, как моя собственная семья методично, с праведным гневом уничтожает меня. Я помнила тот проклятый сочельник до мельчайших подробностей. Я помнила, как их перекошенные лица брызгали ненавистью, как каждое брошенное ими слово било наотмашь больнее любого Непростительного проклятия. Грейнджер не сказала ни единого слова в мою защиту. Она не поддержала меня. Не шагнула вперед, не встала между мной и обезумевшей от ярости Молли, хотя сотни раз клялась и обещала, что мы всегда будем рядом, что бы ни случилось. Особенно, когда родители наконец узнают правду о моих отношениях с парнями — с Тео и Драко. Гермиона знала, как до дрожи я боялась этого разговора. И когда предсказуемый ад разверзся под моими ногами, она просто трусливо отступила в тень. Но что было, то навсегда осталось в прошлом. Наша дружба обратилась в пепел, сгорев дотла в уютном камине Норы. Там же навсегда осталась лежать и прежняя, глупая, наивная и до тошноты доверчивая Ракель Уизли. — Что ты здесь забыла, сестрёнка? Голос Билла, грубый и царапающий, словно заржавевшее лезвие, безжалостно разрезал этот вязкий, сентиментальный момент, разрушая иллюзию хрупкого перемирия. Он подорвался со своего места настолько резко и порывисто, что массивный дубовый стул позади него жалобно и протяжно скрипнул ножками по старому деревянному паркету, едва не опрокинувшись навзничь. Последнее слово — «сестрёнка» — он буквально выплюнул мне в лицо. В нем клокотала такая неподдельная, пульсирующая хрипотца и нескрываемая, ядовитая враждебность, что воздух между нами, казалось, затрещал. Его некогда красивое лицо, теперь жестоко изуродованное глубокими, бугристыми шрамами от когтей оборотня, напряглось и исказилось до неузнаваемости, превратившись в жуткую маску непримиримого гнева. — И тебе привет, Билли, — ответила я сухо, абсолютно ровным, лишенным даже малейших отголосков эмоций тоном. Слова упали между нами, как горсть ледяного гравия. Я сделала выверенный, медленный шаг назад и одновременно с этим резким, непреклонным рывком отстранила от себя Грейнджер. Мои огрубевшие пальцы впились в ее хрупкие плечи сквозь ткань свитера — ровно настолько сильно, чтобы не оставить синяков, но предельно четко обозначить непреодолимую границу между нами. Девушка тихо, почти по-звериному заскулила, правильно истолковав мой холодный, отторгающий жест. В ее расширенных карих глазах плескалась боль отвержения, смешанная с горьким непониманием, но мне было абсолютно все равно. Моя эмпатия к ней выгорела дотла. Сейчас эта девушка была для меня никем — пустым местом, просто еще одной полезной пешкой на этой сложной шахматной доске, где разыгрывались куда более важные партии. — Ракель… доченька… — вдруг шумно, с надрывом выдохнула Молли. Ее голос сорвался на высокой ноте, превратившись в сдавленный хрип, и она вдруг громко, навзрыд, совершенно потеряв лицо, зарыдала. Пошатываясь, словно от сильного физического удара, она неуклюже выбралась из-за длинного стола. Спотыкаясь о собственные ноги, она бросилась в мою сторону, отчаянно протягивая ко мне свои пухлые, дрожащие мелкой дрожью руки. В ее покрасневших глазах, на дне расширенных зрачков, плескалось столько глубокого, запоздалого раскаяния и всепоглощающей материнской боли, что любому нормальному человеку стало бы невыносимо не по себе от этого зрелища. — Стой. Я резко вскинула правую руку ладонью вперед. Этого простого жеста и убийственной стали моего непререкаемого тона оказалось достаточно, чтобы остановить ее порыв вернее, чем это сделала бы стена из плотного кирпича. Я равнодушно, почти с отстраненным академическим интересом наблюдала за тем, как она послушно замирает всего в метре от меня, судорожно глотая воздух и не смея сделать ни единого шага ближе. А внутри меня в этот самый миг, где-то глубоко под стянутыми ребрами, бешено и загнанно грохотало сердце. Оно болезненно сужалось, кровоточа от инстинктивной, неискоренимой детской потребности рухнуть в это материнское тепло, спрятаться в ее объятиях от всех ужасов войны. Но я сжала зубы и безжалостно, хладнокровно заглушила в себе эти жалкие, скулящие остатки любви. Я выжгла их каленым железом долгих, бесконечных месяцев одиночества и страха. — Я не твоя дочь, Молли. Ты забыла? — мой голос звучал как металл, режущий стекло. — Еще тогда, в тот вечер в канун Рождества, мы окончательно и бесповоротно это установили. Ты сама кричала об этом так истошно и громко, что вас, наверное, слышали даже упыри на чердаке. Мы ведь пришли к обоюдному, весьма логичному выводу, что у вас осталась только одна, идеальная дочь — Джинни. Вот пусть все именно так и остается. Не нужно ломать здесь дешевую комедию. — Зачем ты так?! — отчаянно взвыла Молли, судорожно прижимая обе руки к тяжело вздымающейся груди. По ее побледневшим, изрезанным новыми морщинами щекам непрерывным, блестящим потоком текли горячие слезы. — Я ждала тебя! Я каждый божий день смотрела на те проклятые часы на стене… Они постоянно, неделями напролет показывали твою стрелку на грани смерти! Я места себе не находила от ужаса, я не могла спать! Я всё надеялась, что ты одумаешься, вернешься, милая моя. Прости… умоляю, прости меня, дуру старую, за то, что я тогда в гневе наговорила тебе. За все те ужасные, непростительные слова. За то… за то, что ударила тебя. — Ну, справедливости ради, по лицу я тогда получила вполне заслуженно, — криво, обнажив зубы в холодной, невеселой усмешке, произнесла я. В памяти мгновенно, до мельчайших деталей всплыла яркая вспышка боли от звонкой пощечины, обжегшей щеку. Я словно наяву снова почувствовала солоноватый вкус собственной крови от разбитой о зубы губы и увидела красные, липкие капли на подушечках своих пальцев, которыми я тогда презрительно стерла эту кровь с подбородка. — Посылать родную мать нахуй при всей честной семье было довольно дерзко и радикально с моей стороны, признаю, — продолжила я, не сводя с нее тяжелого взгляда. — Но вы это полностью заслужили, матушка. Каждое мое тогдашнее слово до последней буквы. В этот момент Артур, до сего мига стоявший в абсолютном, парализованном оцепенении, вдруг словно очнулся. Он решительно шагнул вперед, широким жестом загораживая собой содрогающуюся от рыданий жену. Его лицо было мертвенно-бледным, покрытым испариной, а губы плотно, до побеления сжаты в тонкую линию. — Ракель, послушай меня внимательно. Ты переходишь все возможные границы, — его голос заметно дрожал от сдерживаемых эмоций, но он изо всех сил старался расправить плечи и придать своему тону былой отцовский авторитет. — Мы все совершали ужасные ошибки. Мы были ослеплены своими предрассудками, животным страхом за твою судьбу и жизнь. Связаться с отпрысками Пожирателей Смерти в такое время — это не детские шутки! Мы лишь пытались защитить тебя, уберечь от бездны! Да, согласен, мы были категорически неправы в форме подачи, мы сорвались и наговорили лишнего, но мы — семья! Мы не можем, не имеем права позволить Темному Лорду расколоть нас изнутри, заставить ненавидеть друг друга. Твоя мать извелась вся, постарела на десять лет, ирония судьбы в том, что мы… — Все это, конечно, бесконечно мило, поэтично и до тошноты трогательно, — я резко, словно ударом кнута, оборвала сбивчивый поток отцовских оправданий, совершенно не желая дальше слушать этот лицемерный, запоздалый бред. Мой равнодушный взгляд скользнул мимо его плеча, проигнорировав напряженные лица остальных Уизли, и жестко, цепко сцепился с внимательными глазами Поттера, сидевшего в дальнем конце стола. Гарри сидел прямо, напрягшись всем телом, как туго сжатая пружина. Он не вмешивался в семейные разборки, но смотрел на меня с такой отчаянной, жадной и расчетливой надеждой во взгляде, ожидая новостей с той стороны фронта. — Но я проделала этот чертовски долгий путь и пришла сюда сегодня вовсе не ради сопливого воссоединения блудной дочери с любящей семьей, — чеканя каждое слово, произнесла я в звенящей тишине. — Мне это давно не нужно. Вы тогда сказали абсолютно все, что хотели сказать, я в ответ сказала все, что думала. Мы прекрасно и кристально ясно поняли друг друга в тот вечер, так что давайте сейчас не будем нарушать этот идеальный статус-кво. Я здесь исключительно по делу. Я пришла для того, чтобы сообщить вам одну очень важную, я бы даже сказала — переломную новость, которая изменит ход этой войны. — Но мы должны все обсудить, Ракель! — вдруг вмешался Джордж. Он резко подался вперед, едва не опрокинув стоящий перед ним тяжелый кубок. Пальцы брата судорожно вцепились в край столешницы, костяшки побелели от напряжения. Он поджал губы, отчаянно пытаясь сдержать дрожь, но в его покрасневших глазах, устремленных на меня, читалась почти физическая, невыносимая боль, словно каждое мое слово было отравленным кинжалом. — Мы скучали. Дай нам хотя бы попытаться объясниться. Пожалуйста, не отталкивай семью, когда нам всем и так до одури тяжело. Мы ведь теряем друг друга… — У меня нет семьи, — отрезала я ледяным, мертвым тоном, от которого, казалось, температура в мрачной комнате мгновенно упала на несколько градусов, а пламя свечей пугливо пригнулось к фитилям. Я посмотрела прямо в его глаза, не моргая, выдерживая его отчаянный взгляд до тех пор, пока он не дрогнул. Мое лицо оставалось высеченным из камня. — Кажется, я начинаю утомлять саму себя, повторяясь в произнесении этой предельно простой фразы. Запомните это раз и навсегда, высеките у себя на подкорке: Ракель Уизли мертва. Итак, вернемся к сути, ради которой я здесь. Я медленно, словно хищник, выбирающий идеальный момент для броска, вновь перевела взгляд на брюнета со шрамом на лбу. Мое лицо, еще секунду назад выражавшее легкую, ядовитую насмешку над сентиментальностью брата, мгновенно окаменело, превратившись в совершенно непроницаемую, холодную маску. В этой полутемной комнате, насквозь пропахшей застарелой пылью старого дома, воском угасающих свечей и густым, липким страхом перед завтрашним днем, он казался мне отнюдь не великим спасителем магического мира. Нет, передо мной сидел просто растерянный, измученный бессонницей мальчишка. Мальчишка, на чьи хрупкие, сутулые плечи слепые фанатики возложили неподъемный груз спасения мира, даже не удосужившись объяснить, как именно его нести и какую цену придется заплатить. — Поттер, — громко и четко произнесла я. Мой голос разрезал тяжелую, звенящую тишину столовой подобно клинку гоблинской стали — безжалостно и точно. Я почти физически наслаждалась тем, как дернулся его кадык, как напряглась каждая мышца в его исхудавшем теле под мешковатой одеждой. Он инстинктивно подался вперед, сжав кулаки, словно ожидая прямого физического удара. — Я слышала там, за дверью, в коридоре, что ты отчаянно рвешься в бой. Что ты буквально сгораешь от нетерпения и очень хочешь отправиться искать то, что оставил тебе старик Дамблдор перед своей весьма бесславной, хоть и пафосной кончиной? Я сделала выверенный, медленный шаг вдоль длинного дубового стола. Старое рассохшееся дерево протяжно и жалобно скрипнуло под массивной подошвой моего ботинка. Десятки пар глаз — испуганных, гневных, непонимающих — неотрывно следили за каждым моим движением, словно я была готовой взорваться бомбой, но я смотрела только на Гарри, пригвоздив его к стулу своим тяжелым взглядом. — Так вот, друг мой, выдыхай и не переживай, — я позволила себе снисходительную, почти хищную улыбку, обнажившую зубы. Улыбку, которая так дико и жутко не вязалась с привычным, мягким обликом той прежней Ракель, которую они когда-то знали и любили. — Пока ты тихо-мирно сидел здесь, на площади Гриммо, под заботливым и неусыпным присмотром старших товарищей… Пока ты лелеял свои великие, благородные мечты о том, как однажды с триумфом выйдешь из тени и гордо продолжишь дело своего покойного наставника-манипулятора… Ракель уже все порешала. Слова падали тяжело, ритмично, словно гранитные камни в стоячую, зацветшую воду, вызывая на лицах присутствующих заметную рябь непонимания и стремительно зарождающегося, леденящего ужаса. Я медленно обвела взглядом замерших, словно парализованных членов Ордена Феникса, намеренно задержавшись на мертвенно-побледневшем, осунувшемся лице матери, на сурово и гневно сжатых до хруста челюстях отца, на расширенных, блестящих от подступающих слез испуганных глазах Гермионы. — Да, — продолжила я, и в моем голосе зазвучала откровенная, обжигающая, как концентрированная кислота, горечь, которую я больше не собиралась прятать за маской равнодушия. — Пока вы тут просиживали свои светлые, праведные задницы в безопасности, под защитными чарами и в тепле, кривляясь своим бесконечным, лицемерным морализмом… Пока вы до хрипоты спорили о границах добра и зла за чашкой чая, я марала руки. И марала душу так глубоко, что ее уже не отмыть. Я с головой погружалась в такую непроглядную, кровавую грязь, от одного вида которой вас бы всех здесь мгновенно стошнило прямо на этот антикварный паркет. Но не мне же жаловаться на такие мелочи, ведь так, милая семейка? Я резко развернулась на каблуках к Молли и Артуру, широко раскинув руки в издевательском, театральном жесте, демонстрируя им свою плотную черную мантию, испачканную на подоле, словно это был мой собственный погребальный саван. — Я же для вас предательница! Подлая шпионка! Паршивая овца, которая по своей воле перешла на сторону абсолютного зла и покрыла род позором! Вы ведь именно так себя утешали долгими вечерами, когда дрожащими руками вычеркивали, выжигали мое имя из семейного древа? Что ж, можете и дальше судорожно цепляться за свою кристально чистую, ничем не запятнанную совесть. Но правда, от которой вам теперь никуда не деться, заключается в том, что все эти мерзкие безделушки. Все эти проклятые осколки той черной дряни, которые вы даже не представляли, как и где искать, уже давно найдены мной. И они надежно спрятаны там, где им и место. Вдали от ваших трясущихся, некомпетентных рук. — Что? Как? — Поттер резко подскочил со своего места. Его движение было настолько порывистым, диким и неконтролируемым, что массивный дубовый стул с оглушительным грохотом отлетел назад, царапнув старинный паркет, и едва не опрокинулся на спину. Парень судорожно схватился обеими руками за изрезанный временем край стола, словно это была единственная вещь в мире, удерживающая его от падения в бездну. Костяшки его тонких, испещренных мелкими шрамами пальцев мгновенно побелели от чудовищного напряжения. Он смотрел на меня с ошеломленным, почти детским недоверием, в котором сквозила надломленность. Его ярко-зеленые глаза за круглыми, вечно заляпанными стеклами очков расширились до немыслимых размеров, словно он увидел не просто привидение или божество, спустившееся с небес, а саму Смерть, явившуюся назвать его имя. — Ракель, ты нашла… их? — его голос дрогнул, сорвавшись на сухой, хриплый шепот, едва различимый за гулом закипающей крови в ушах присутствующих. В этом единственном, коротком вопросе сплелось воедино столько бездонного отчаяния, слепой, болезненной надежды и парализующего шока, что на какую-то жалкую долю секунды мне даже стало его жаль. Но лишь на мгновение. Мое сердце, давно покрытое коркой льда, тут же отвергло эту слабость. — О чем он? — резко вскинулся Билл. Его голос разорвал тишину столовой, прозвучав как низкий, вибрирующий рык загнанного в угол раненого зверя. Старший брат смотрел на меня с нескрываемой, клокочущей злостью и тяжелым, удушающим подозрением человека, привыкшего ждать удара в спину. Уродливые, рваные шрамы на его лице внезапно жутко побелели и болезненно натянулись, резко контрастируя с покрасневшей от подступающего гнева кожей. Он совершенно не понимал, о чем идет речь, и это унизительное неведение, эта изоляция от тайны бесили его еще больше, заставляя инстинктивно тянуться к волшебной палочке. Остальные члены Ордена тоже зашевелились, обмениваясь тревожными, колючими взглядами. Блэк мрачно нахмурился, его аристократическое лицо заострилось, а Люпин задумчиво и настороженно прищурился, быстро перебирая варианты и пытаясь сложить в уме разрозненный пазл из моих туманных слов и слишком острой, нетипичной реакции Поттера. Я не сдвинулась с места. Я позволила тусклому, болезненно-желтоватому свету старинной хрустальной люстры, покрытой вековой пылью, полностью осветить мое лицо. Теперь они могли во всех деталях разглядеть его — осунувшееся, мертвенно-бледное, с залегшими глубокими, почти черными тенями бессонницы под глазами, но лишенное даже крошечной капли сомнения или раскаяния. Я холодно, расчетливо усмехнулась, глядя прямо в разъяренные, штормовые глаза старшего брата, наслаждаясь властью, которую мне давало знание. — О, это очень, очень интересный вопрос, братец, — медленно протянула я. Каждое мое слово было пропитано ядом и насмешкой над их растерянностью. — Мы с Гарри говорим о крестражах Темного Лорда. По тусклой комнате прокатился коллективный, судорожный вздох, смешанный с приглушенными, испуганными ахами. Само это слово — древнее, запретное, пропитанное кровью — казалось, источало физически ощутимую темную магию. Как только оно сорвалось с моих губ, воздух в комнате стремительно стал холоднее, словно дементоры проскользнули за окна площади Гриммо. — Если кто-то из присутствующих здесь великих стратегов Света не в курсе, — я обвела презрительным взглядом застывшие, искаженные тревогой лица, намеренно чеканя каждое слово, словно безжалостно вбивая ржавые гвозди в крышку их наивных иллюзий, — это чернейшие магические предметы. Самая омерзительная, гнилая магия, какую только может вообразить человеческий разум. Предметы, в которые этот ублюдок заключил расколотые, вырванные с кровью куски своей собственной души, чтобы обеспечить себе абсолютное, мерзкое бессмертие. Вот почему вы не можете просто пойти и убить его, кинув смертельное. Пока цел хоть один кусок — этот монстр будет возвращаться снова и снова, восставая из пепла, как больная пародия на вашего хваленого феникса. Я сделала театральную паузу, давая им время переварить этот тошнотворный кошмар. Молли судорожно зажала рот обеими руками; из ее расширенных глаз снова хлынули слезы, но теперь это были не слезы материнской скорби по потерянной дочери, а слезы первобытного, чистого ужаса перед масштабом надвигающейся тьмы. — Два из них уже уничтожены, — продолжила я ровным, безэмоциональным тоном, словно канцелярская крыса, зачитывающая сухой отчет в Министерстве. — Еще три прямо сейчас находятся у нас с Драко и Тео. Да-да, — я резко повысила голос, жестко перекрывая возмущенный, шипящий ропот, начавшийся было среди Уизли при одном лишь упоминании этих ненавистных фамилий. — У тех самых «мерзких Пожирателей Смерти». У тех самых «слизеринских выродков», из-за которых вы от меня так поспешно и праведно отреклись. Но именно эти парни сделали для реальной победы в этой кровавой войне больше, чем все вы, вместе взятые, за долгие годы заседаний! Мы рисковали своими жизнями каждый мерзкий день, ходили по лезвию ножа, обманывали саму смерть, пока вы, сидя в тепле, составляли графики патрулирования и чистили здесь серебро! Я тяжело перевела дыхание, чувствуя, как внутри скручивается тугая пружина. Наступала кульминация. То главное, ради чего я пришла в этот склеп, полный призраков моего прошлого и чужих надежд. — Еще один крестраж — это Нагайна, его чертова змея. Она почти всегда рядом с ним, оплетает его трон, и подобраться к ней, чтобы убить, будет чертовски нелегко. А сам Лорд… и… Слова повисли в звенящей, мертвой, вакуумной тишине столовой. Казалось, гравитация в комнате изменилась, и никто из присутствующих больше не мог даже вдохнуть. Время словно загустело и остановилось. Краем глаза я видела, как до синевы побелели костяшки пальцев Гермионы, намертво вцепившейся в деревянную спинку стула, словно та могла спасти ее от надвигающейся катастрофы. Видела, как расширились в лихорадочном понимании серые глаза Блэка — он вдруг начал осознавать правду, и это страшное озарение отразилось на его осунувшемся лице маской абсолютного, леденящего кровь ужаса. Я выдержала тяжелую, бесконечно долгую, безжалостную паузу, словно палач, уже занесший сверкающий топор над плахой и дающий толпе насладиться последними секундами жизни осужденного. Я медленно, неотвратимо перевела прямой, немигающий взгляд на смертельно побледневшего Избранного. Гарри стоял, слегка покачиваясь на ослабевших ногах, словно уже всем нутром предчувствуя сокрушительный удар, но не имея ни сил, ни физической возможности от него увернуться. — И ты, Поттер, — мой голос упал до зловещего, вибрирующего шепота, который, тем не менее, эхом отдался в каждом темном уголке комнаты, ввинчиваясь в их сознание. — Ты — последний крестраж. На несколько долгих, мучительных, словно растянутых под воздействием какого-то изощренного пыточного проклятия мгновений время здесь просто замерло. Воздух в столовой внезапно сделался густым, тяжелым, почти не пригодным для дыхания, словно комнату в одночасье затопило ледяной водой. Застыли мириады серебристых пылинок в тусклом, болезненно-желтом свете старых газовых рожков, замерцали и остановились причудливые, искаженные тени на ободранных, изъеденных молью гобеленах рода Блэков. Никто не дышал, никто не шевелился — все присутствующие превратились в восковые фигуры, выставленные в жутком музее отчаяния. Я видела, как замер с приоткрытым ртом Фред, так и не успев сделать вдох; как остекленел, потеряв всякую осмысленность, взгляд Джорджа; как стремительно побледнели до пугающей, мертвенной синевы плотные губы Кингсли Бруствера. В этой абсолютной, звенящей, давящей на барабанные перепонки пустоте только старые напольные часы в самом дальнем, темном углу комнаты продолжали равнодушно, с пугающей, механической методичностью отсчитывать секунды. Их громкое, гулкое тиканье, раздававшееся в гробовой тишине словно безжалостные удары судейского молотка, отмеряло конец той светлой, наивной иллюзии, в которой все они прятались долгие годы. — Нет… — первой эту хрупкую, стеклянную тишину нарушила Гермиона. Ее голос, обычно такой уверенный, снисходительно-рассудительный и по-гриффиндорски твердый, сорвался, сломался на середине звука, превратившись в жалкий, прерывистый писк раненой мыши, зажатой в углу. Она отчаянно, по-детски замотала головой, словно пытаясь физически стряхнуть с себя услышанное, отчего растрепанные, непослушные каштановые кудри хлесткими плетями забили ее по бледному, искаженному лицу. Ее карие глаза были широко распахнуты, белки проступили пугающе ярко, и в них плескался чистый, первобытный ужас человека, чей стройный, выверенный, идеально логичный мир только что с треском разорвали в клочья. Она отказывалась верить. Ее блестящий, аналитический мозг сейчас лихорадочно, на грани паники искал лазейку, малейшую ошибку, логическую несостыковку в моих словах, но — и это пугало ее больше всего — не находил. — Нет, этого просто не может быть! — она вцепилась побелевшими, дрожащими пальцами в шершавый край массивного дубового стола с такой силой, что, казалось, вот-вот сломает ногти. — Ракель, ты лжешь! Это неправда! Это какая-то больная, извращенная шутка Пожирателей смерти! Грязная психологическая атака, чтобы сломить нас! — Что ты несешь, мерзавка?! — внезапно взревел Сириус. Этот звук разорвал пространство. Он был больше похож на утробный, полный боли и ярости рык дикого, загнанного в угол зверя, чем на человеческую речь. Сбросив оцепенение, Блэк рванулся ко мне через всю комнату, сметая все на своем пути. Массивный деревянный стул, на котором он сидел мгновение назад, с оглушительным грохотом отлетел назад, с размаху ударившись о каменную кладку стены и с сухим треском расколовшись надвое. В расширенных, потемневших серых глазах Блэка полыхнуло абсолютное, неконтролируемое безумие долгих лет Азкабана, помноженное на яростную, слепую готовность убивать голыми руками. Он был готов растерзать меня, вырвать мне горло за одну только мысль, за одни только вслух произнесенные слова о его любимом крестнике, который был для него единственным смыслом существования. Люпин и Андромеда среагировали мгновенно, движимые скорее отточенными рефлексами военного времени, чем осознанным выбором. Они едва успели перехватить его на полпути, всей тяжестью своих тел повиснув на худых, но невероятно жилистых и напряженных руках Блэка. Сириус бешено вырывался, его тяжелые ботинки скользили и царапали старые половицы, он тяжело дышал и хрипел самые грязные ругательства и проклятия, в бешенстве брызгая слюной. Мышцы на его шее вздулись тугими канатами, аристократическое лицо пошло неровными красными пятнами ярости. Андромеда закусила губу до крови, стискивая пальцы на одежде двоюродного брата, стараясь удержать его на месте, а Люпин глухо застонал от колоссального физического напряжения, но они не отпускали, работая как единый механизм. Я же даже не дрогнула. Не отступила ни на шаг. Я продолжала неподвижно стоять на том же самом месте, спокойно, даже немного расслабленно скрестив руки на груди, с абсолютно холодным, ледяным безразличием наблюдая за этой вспышкой животной истерики. — Правда всегда уродлива, Блэк. И от нее не спрятаться, — мой голос звучал ровно, тихо и убийственно спокойно, разительно контрастируя с царящим вокруг хаосом, криками и тяжелым дыханием. Я чеканила каждое слово, вбивая их в их сознание, как длинные, ржавые гвозди в крышку гроба. — В ту роковую ночь в Годриковой Впадине, когда убили Лили и Джеймса, Убивающее заклятие отскочило от ребенка. Вы все прекрасно знаете эту красивую сказку о материнской любви. Но вы совершенно не знаете физики магического процесса. Душа Темного Лорда к тому моменту была уже настолько нестабильна, настолько изорвана, истерзана и изувечена предыдущими хладнокровными убийствами и темнейшими ритуалами, что она просто не выдержала отдачи. От нее оторвался кусок. Жалкий, черный, кровоточащий ошметок чужой, искалеченной души. И этот кусок, подчиняясь самому примитивному, паразитическому инстинкту самосохранения, отчаянно прицепился к единственному живому существу, которое находилось в разрушенной взрывом комнате. К плачущему младенцу в кроватке. Я медленно, игнорируя рычание Блэка, перевела тяжелый взгляд на Гарри. Он больше не стоял. Поттер медленно, неестественно дергано, словно глубокий, разбитый параличом старик, осел обратно на свой стул. Казалось, из его тела в одно мгновение разом выкачали все кости, мышцы и саму жажду жизни. Его руки безвольно, тяжело, как бесполезные плети, повисли вдоль тела, едва не касаясь пола. Взгляд некогда ярких, живых зеленых глаз устремился куда-то глубоко сквозь толстую деревянную столешницу, в звенящую, абсолютную пустоту. Он даже не моргал. Парень выглядел так, словно его сердце уже остановилось, словно он умер прямо здесь и сейчас, за этим самым столом, так и не успев осознать собственную смерть. — Вот откуда берется твоя совершенно необъяснимая связь с ним, Поттер. Вот откуда взялся твой врожденный змеиный язык, который никто, ни один предок не передавал тебе по наследству. Вот откуда все эти кошмарные видения, пугающая способность проникать в его извращенный разум, чувствовать его эмоции. И эта бесконечная, сводящая с ума боль в твоем шраме, — безжалостно, методично продолжала я, хирургически точно добивая последние остатки их наивных, спасительных надежд и разрезая их многолетние иллюзии холодным скальпелем обнаженной правды. — Альбус Дамблдор прекрасно знал обо всем этом. Вы вообще слышите меня? Осознаете масштаб происходящего? — мой голос разрезал сгустившуюся тишину, словно лезвие бритвы. — Великий и Непогрешимый Светлый волшебник знал это с самого начала, с той самой проклятой ночи в Годриковой Впадине. Он берег тебя от мелких неприятностей, охранял руками Ордена, заботливо подкидывал одно смертельно опасное испытание за другим, чтобы ты окреп, закалился и привык к боли. Он с пугающим, математическим хладнокровием рассчитывал, что в нужный, критический момент, когда придет время финальной партии, ты сам пойдешь и послушно умрешь во имя его пресловутого Высшего Блага. Пойдешь, чтобы навсегда забрать с собой в могилу эту паршивую частицу чужой души. Молли издала страшный, сдавленный крик, больше похожий на предсмертный стон раненой птицы, у которой перебили крылья. Ее ноги подкосились, и она медленно оползла на грязный деревянный пол, не в силах больше удерживать вес собственного горя. Она закрыла искаженное лицо пухлыми, дрожащими руками, сотрясаясь в тяжелых, рвущих грудную клетку беззвучных рыданиях. Артур мгновенно, не раздумывая ни секунды, бросился к ней на колени, прямо в пыль. Он отчаянно обнимал жену за вздрагивающие плечи, зарываясь лицом в ее потускневшие от стресса рыжие волосы и бормоча бессвязные, тихие слова утешения, в которые сам не верил. Мужчина был бледен как смерть, а в его покрасневших глазах застыли слезы абсолютного, парализующего бессилия и первобытного ужаса. — И что теперь? — вдруг хрипло, надтреснуто спросил Гарри. Этот безжизненный звук безжалостно разрезал отчаянный плач матушки. Поттер даже не смотрел на меня; его невидящий взор по-прежнему сверлил столешницу. Голос мальчика был абсолютно пустым, высушенным, лишенным даже малейших человеческих интонаций — так мог бы говорить глиняный голем, лишенный души, но не живой подросток. — Раз ты все так грамотно «порешала»… ты пришла убить меня, Ракель? Прямо сейчас, чтобы не тянуть время? Я криво, бесконечно устало усмехнулась, физически ощущая, как где-то глубоко внутри, под ребрами, скручивается в тугой, пульсирующий узел ледяная хроника застарелой боли и недосыпа. — Если бы я хотела тебя убить, Поттер, ты бы уже давно гнил в земле, — тяжело вздохнула я, сбрасывая невидимый груз с плеч. — Я пришла сюда не за твоей жизнью, Избранный. У меня есть реальный план, как разом покончить со всем этим затянувшимся дерьмом. Как обрубить эту паразитическую связь и окончательно уничтожить ублюдка. Но для этого тебе, друг мой, придется заткнуть свою прославленную гриффиндорскую гордость куда подальше, собрать всю оставшуюся волю в кулак и покорно пойти за мной. К нам в дом, где живут Драко и Теодор. Так сказать, в наше уютное семейное гнездышко змей. Произнося последние слова, я намеренно сделала издевательскую паузу и демонстративно, с откровенным вызовом ухмыльнулась в сторону Билла. Его лицо мгновенно перекосилось от токсичной смеси глубокого отвращения, яростной братской ревности и слепого гнева. Шрамы на его щеках уродливо вздулись и налились багровым, почти черным цветом. Он сжал кулаки с такой звериной силой, что побелели костяшки и хрустнули суставы, но заставил себя промолчать. И это молчание принесло мне темное, мрачное удовлетворение. — Как вы вытащите это, Ракель? — голос Грейнджер снова зазвенел под сводами столовой, но теперь его твердость исчезла; в нем дрожали невыплаканные слезы и та отчаянная, болезненная надежда, за которую цепляются приговоренные к казни. Она судорожно вцепилась в свои академические знания, как утопающий хватается за хрупкую соломинку. — Я читала об этом… Крестраж можно только уничтожить физически, в магии не существует заклинаний аккуратного извлечения! Есть только три достоверно известных способа: яд василиска, легендарный меч Гриффиндора, который этим ядом пропитан, и неконтролируемое Адское пламя. Все они абсолютно смертельны для сосуда! — Ты, как всегда, поразительно, до тошноты права, Грейнджер, — я медленно опустила взгляд на свои руки. — Вытащить этот осколок из него не получится, не убив при этом самого носителя. Это не просто паразит, это глубокий симбиоз на базовом уровне души. На секунду я позволила себе слабость — искреннее, глубокое сожаление отразилось на моем лице, заставив привычную маску расчетливой, холодной стервы дать трещину. Внутри меня все мучительно сжималось в кровоточащий комок от одной только невыносимой, тягучей мысли: этому изломанному мальчишке, который и так страдал всю свою короткую жизнь, не зная покоя, действительно придется умереть. Ему придется шагнуть в бездну, физически пройти через смерть и почувствовать на своем лице ее ледяное, гнилостное дыхание. — Но вы должны довериться мне, — я снова вскинула голову, и теперь в моих глазах горела лишь мрачная, непреклонная решимость хирурга, готового резать по живому. — Гарри, я расскажу весь план от начала и до самого конца только тебе. С глазу на глаз. Потому что этот замысел непосредственно и неразрывно связан исключительно с тобой, с твоим телом, твоей выдержкой и твоей волей. Остальные — извините. Вам придется проглотить свою паранойю и поверить мне только на слово. Выбор за тобой, Поттер. Поттер медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление толщи воды, поднял голову. В его потухших, помертвевших глазах вдруг неуверенно мелькнула слабая искра — это была не внезапная надежда на спасение, а скорее горькое, болезненное осознание своей неизбежной участи. Он тяжело сглотнул, и было видно, как слова физически царапают ему пересохшее горло изнутри. — А Селеста? — его голос прозвучал глухо, почти шепотом, едва слышно шурша в воздухе, но в звенящей, мертвой тишине мрачной столовой Блэков этот короткий вопрос показался оглушительным взрывом. — Селеста знает об этом? О том, что мне придется… Я едва заметно поморщилась, словно кто-то неожиданно и подло кольнул меня длинной, ржавой иглой прямо под ребра. Имя моей подруги всегда было самым оголенным, уязвимым местом в нашей чудовищно запутанной истории. Трэверс играла далеко не последнюю, скрытую от чужих глаз роль в этой кровавой бойне. Вынужденная скрываться со своей семьёй от преследователей Темного Лорда, она тайно помогала нуждающимся раненым, рискуя всем, сутками напролет занимаясь их лечением в подпольных условиях. Никто в этом мире, кроме нас двоих, не знал о ее истинном местонахождении и не должен был узнать никогда. — Нет, — коротко, как удар кнута, и безжалостно жестко ответила я, глядя прямо в его разбитые, зеленые глаза. Гарри судорожно, со свистом выдохнул, словно из его легких разом выкачали весь кислород. Его тонкие, испещренные мелкими шрамами пальцы нервно вцепились в край выцветшей гобеленовой скатерти, сминая плотную ткань с такой отчаянной силой, что костяшки побелели, уподобляясь полированной кости. Он тянул этот кусок ткани на себя, словно пытался удержаться за него на краю разверзшейся пропасти. — Почему? Она имеет право знать… — его голос дрогнул, сорвавшись на болезненный шепот. В этих словах билась наивная, отчаянная потребность в честности, потребность разделить свой крест с тем, кого он любил. — Чтобы разбить ей сердце твоей смертью заранее? Вывернуть ей душу наизнанку? — резко оборвала я, не дав ему договорить. Мой тон был ледяным, режущим, как скальпель, но за этой нарочитой жестокостью скрывалась затаенная, тяжелая усталость, разъедающая меня изнутри. — Чтобы она начала заживо оплакивать тебя еще до того, как ты сделаешь то, что должен? Нет, Поттер. Избавь ее от этого. Прояви хоть каплю настоящего милосердия. Ей сейчас совершенно не до твоих пафосных героических трагедий. Я сделала шаг к столу, тяжело опершись ладонями о холодную, испещренную царапинами дубовую столешницу. Дерево под моими руками казалось мертвым и стылым. — У нее и без тебя сейчас хватает проблем, Гарри, и поверь, они стоят вопроса жизни и смерти. Ее семье приходится скрываться, бежать без оглядки. Они наотрез отказались примыкать к Темному Лорду, плюнули в лицо его вербовщикам, и теперь за ними идет настоящая, кровавая охота. Им приходится прятаться как загнанным крысам, ночевать в заброшенных лачугах, вздрагивать от каждого шороха, постоянно меняя убежища и параноидально заметая следы. Одно неверное слово, одно случайно перехваченное Пожирателями письмо, малейший всплеск несанкционированной магии — и их найдут. А если найдут — убьют всех, предварительно заставив молить о смерти. Я отвела взгляд к запыленному окну, чувствуя неприятный, горький осадок от собственных слов, осевший пеплом на языке. — Мы не связывались больше двух недель, — тихо добавила я. В моем обычно бесстрастном голосе на секунду проскользнула настоящая, неконтролируемая тревога, которую я тут же поспешила спрятать за маской равнодушия. — Ни единой строчки. Ни одного сигнала. Полное, глухое радиомолчание ради их же собственной безопасности. Я даже не знаю точно, живы ли они, спят ли в тепле, где они сейчас находятся… Так что нет, она понятия не имеет, что ты — ходячий крестраж, которому предстоит добровольно шагнуть в сырую могилу. И ради ее же блага, пусть пока всё так и остается. Сосредоточься на деле, Поттер, а не на том, как красиво и драматично попрощаться. Тишина, повисшая над кухонным столом мрачного дома на площади Гриммо, казалась почти осязаемой — густой, удушливой и ледяной, словно в комнату скользнула дюжина дементоров. Гарри долго молчал. Он сидел абсолютно неподвижно, уставившись расфокусированным взглядом в одну глубокую царапину на потрескавшейся деревянной столешнице, словно пытался разглядеть там тайные письмена, дающие ответы на вопросы, на которые ответов не существовало в природе. Затем его плечи медленно, безнадежно опустились. Это было страшное, почти физически болезненное зрелище: казалось, будто тот колоссальный, невидимый груз чужих ожиданий, невыполнимых пророчеств и бесконечных смертей, который он покорно нес на себе все эти долгие годы, наконец-то проломил его защиту и придавил к земле окончательно, с хрустом ломая внутренний стержень. Вся его фигура источала теперь лишь абсолютную сломленность. Но когда он снова заговорил, произошло нечто пугающее. В его голосе больше не было ни привычной гриффиндорской вспыльчивости, ни дрожи первобытного страха, ни даже глухого упрямого сопротивления, которое всегда его спасало. Там осталась лишь звенящая, абсолютно пустая, мертвая и противоестественная для семнадцатилетнего подростка покорность неизбежной судьбе. — Я согласен, — произнес он тихо, но слова прозвучали пугающе твердо, высекаясь в спертом воздухе кухни, как надпись на надгробном камне. Он сделал судорожный, рваный вдох, словно воздух вдруг стал раскаленным пеплом, обжигающим легкие. — Если моя смерть — это действительно единственная цена, которую нужно заплатить, чтобы покончить со всем этим… с Волдемортом. Чтобы другие больше не умирали, чтобы Селеста была в безопасности. Я сделаю это. Затем он медленно поднял на меня глаза. Изодранная маска взрослого, готового на безжалостное самопожертвование воина внезапно треснула по швам, и сквозь нее проглянул просто измученный, бесконечно испуганный и уставший мальчишка, так рано лишенный детства. В его тусклых зеленых глазах, скрытых за стеклами круглых очков, блеснула отчаянная, почти детская мольба: — Только… дай мне немного времени. Всего лишь час. Пожалуйста, Ракель. Я хочу провести эти последние минуты с теми, кто мне дорог. Просто побыть с ними в последний раз, посмотреть на них, не говоря ни о чем. Не прощаясь вслух. Пожалуйста. Хрупкую, надломленную тишину разорвал оглушительный, чудовищный грохот. Сириус, до этого момента сидевший в углу бледной тенью, как громом пораженный, резко вскочил на ноги. Его движения были резкими, ломаными. Тяжелый дубовый стул с противным, царапающим нервы визгом отлетел назад и с грохотом рухнул на холодный каменный пол, отколов кусок плитки. Лицо крестного исказила жуткая, нечеловеческая гримаса — дикая, взрывоопасная смесь первобытной ярости, захлестывающей паники и абсолютного, почерневшего, как обугленное дерево, отчаяния. Глаза запали, а на скулах ходили ходуном желваки. — Нет! — рявкнул он сорванным, лающим голосом, в котором отчетливо слышался рык загнанного в угол Бродяги. Он метнулся к столу и с такой неистовой силой ударил кулаками по дубовым доскам, что старое дерево жалобно скрипнуло, грозя расколоться надвое. Остатки остывшего чая выплеснулись из чашек, заливая скатерть грязными пятнами, а фарфор тонко, истерично зазвенел о блюдца. — Я не позволю! Ты слышишь меня, Гарри?! Ты никуда, мать твою, не пойдешь и умирать не будешь! Дамблдор может подавиться своими планами! Мы найдем другой способ! Мы перероем всю проклятую библиотеку Блэков до последнего манускрипта, мы по крупицам вытащим эту крестражеву дрянь из твоей головы! Мы придумаем темный ритуал по пересадке души, мы обратимся к гоблинам, к некромантам, да к самому дьяволу, что угодно! Я не потеряю еще и тебя! Слышишь?! Только не тебя! — Сириус, послушай… — мягко, почти умоляюще попытался встрять Гарри. Он неуверенно протянул к нему руку, словно пытаясь успокоить разъяренного гиппогрифа. Его тонкие пальцы дрожали, а в потускневших глазах плескалась бесконечная усталость человека, который уже всё для себя решил. Но крестный его уже не слушал. Разум Бродяги отказывался принимать эту чудовищную реальность, и его накрыла настоящая, первобытная истерика. Он метался по тесной, пропахшей сыростью и старой древесиной кухне как загнанный в клетку раненый зверь. Сириус сносил всё на своем пути: опрокинул табурет, смахнул на пол стопку пыльных газет, задевал плечами тяжелые шкафчики. Из его впалой груди вырывались хриплые, полубезумные крики, переходящие в сорванный рык, и страшные, грязные проклятия, от которых звенели стекла. Он в исступлении проклинал Дамблдора за его многоходовые интриги, за паутину лжи во благо и хладнокровное манипулирование чужими жизнями. Он осыпал проклятиями Трелони с ее безумными пророчествами, разрушившими столько судеб; проклинал Волдеморта, трусливый магический мир и всю ту извращенную несправедливость, которая заставляла невинных детей расплачиваться кровью за трусость и ошибки взрослых. Смотреть на это было физически невыносимо. Здесь, в четырех стенах, скопилось слишком много концентрированной, удушающей боли на один квадратный метр — отчаянной боли взрослого, сломленного Азкабаном человека, который только-только обрел смысл жизни в крестнике, и теперь этот единственный смысл добровольно, покорно шел на эшафот. Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Если я останусь здесь еще хоть на секунду, если услышу еще один надрывный всхлип Сириуса, то сама не выдержу и начну кричать до сорванных связок. — Я оставлю вас, — негромко, но предельно четко сказала я, медленно отступая к спасительной двери. Никто из них даже не повернул головы в мою сторону. Они остались заперты в своем собственном, рушащемся мире. Развернувшись, я выскользнула из кухни, на ходу вцепившись в холодную медную ручку, и плотно притворила за собой дверь. Мне нужно было хоть немного приглушить этот душераздирающий крик человека, у которого снова, с садистской жестокостью, отнимали самое дорогое. Выскользнув в густой, неприветливый полумрак холла, я навалилась всем телом на тяжелую дубовую дверь. Глухой щелчок замка прозвучал как выстрел, окончательно отсекая надрывные крики Сириуса. Звуки чужой истерики мгновенно стихли, сменившись давящей, почти осязаемой тишиной старинного дома, где обитали лишь призраки прошлого. Я сделала несколько неуверенных, ватных шагов по истертому ковру и остановилась у массивной рамы портрета Вальбурги Блэк. Плотные, изъеденные молью бархатные портьеры сегодня были слегка раздвинуты. Бывшая полновластная хозяйка этого проклятого дома смотрела на меня со своего потемневшего от времени холста с неожиданным, почти пугающим спокойствием. В кои-то веки ее тонкий рот не кривился в безумном оскале, и она не изрыгала ядовитые проклятия о предателях крови, осквернителях древнего рода и грязнокровках, посмевших топтать ковры ее предков. Ее бледное, аристократичное лицо с резкими, хищными чертами было неподвижно и бесстрастно, как мраморная посмертная маска. — Ты выглядишь совершенно измученной, девочка, — вдруг произнесла нарисованная леди Блэк. Ее голос звучал скрипуче и сухо, словно несмазанные дверные петли или шелест пергамента, но тон был на удивление светским, начисто лишенным привычного яда и безумия. Она медленно, с достоинством окинула меня цепким, холодным взглядом, придирчиво оценивая каждую деталь моей перепачканной пылью одежды, сбитые костяшки пальцев и смертельно уставшее лицо. — Сын моей племянницы Цисси не прогадал, — задумчиво продолжила портретная дама. — У тебя есть внутренний стержень, который не сломать никакими пытками. Драко выбрал себе достойную невесту… и, видит Мерлин, мне глубоко плевать, что ты носишь предательскую фамилию Уизли. В тебе, девчонка, больше истинного благородства, стальной выдержки и породы, чем в моем старшем сыне-глупце, который сейчас жалко вопит на кухне, как побитый дворовый пес. Я слабо, невероятно горько усмехнулась, отходя к противоположной стене и бессильно прислоняясь затылком к прохладным, отсыревшим обоям. Мои ноги дрожали, едва держа меня после всего пережитого эмоционального напряжения. — Спасибо, миссис Блэк. Это… неожиданно приятно слышать, особенно сейчас, — тихо, со вздохом ответила я пустому коридору. Непослушными, дрожащими пальцами я достала из глубокого кармана мантии помятую пачку сигарет, которую таскала с собой уже неизвестно сколько. Щелкнула пальцами; на короткое мгновение крошечный, послушный огонек магии выхватил из мрака очертания мрачного холла, блеснув в холодных нарисованных глазах Вальбурги. Я глубоко затянулась, позволяя едкому, серому дыму наполнить легкие, обжечь горло и хоть немного успокоить бешено колотящееся сердце. Сизый дым медленно, причудливыми кольцами поплыл к высокому лепному потолку, растворяясь во тьме. Я неотрывно смотрела на гордое, резкое лицо женщины на портрете, и внутри меня, сквозь пепел и усталость, стремительно зрело отчаянное решение. Я так долго носила эту чудовищную тайну в себе, хоронила ее под замками окклюменции, что она начала обжигать мои мысли изнутри, разъедая душу не хуже самого темного проклятия. И теперь пришло время действовать. — Миссис Блэк, — мой голос предательски дрогнул, выдавая скопившееся напряжение, но я сделала еще одну глубокую затяжку. Едкий дым обжег легкие, отрезвляя. Быстро взяв себя в руки, я оттолкнулась от холодной стены и шагнула ближе к массивному портрету, так, чтобы наши взгляды встретились в этом тускло освещенном коридоре. — Я должна вам кое-что рассказать. То, чего вы не знали долгие годы. О Регулусе. Услышав имя младшего сына, Вальбурга заметно напряглась, словно сквозь старый холст пропустили электрический разряд. Ее острый, аристократичный подбородок высокомерно вздернулся, спина стала неестественно прямой, словно натянутая струна, а в нарисованных темных глазах на долю секунды мелькнула застарелая, незаживающая и тщательно скрываемая материнская боль. — Что ты можешь знать о моем мальчике? — процедила она сквозь зубы. Ее голос резал воздух, как битое стекло, защищаясь от еще не прозвучавших слов. — Он погиб, выполняя свой священный долг перед Темным Лордом… Он был верен идеалам нашего древнего рода до последнего вздоха! — Он погиб, пытаясь уничтожить его, — твердо, чеканя каждое слово, перебила я. Мой голос эхом отскочил от высоких сводов холла. Нарисованная женщина потрясенно замерла. Краски на ее лице словно потускнели, превращая кожу в серый пергамент. Она подалась вперед, вцепившись длинными бледными пальцами в тяжелую раму изнутри, словно пытаясь вырваться из своей двухмерной тюрьмы. — Что ты несешь, дерзкая девчонка? Как ты смеешь осквернять его светлую память своими грязными… — Я говорю правду, и в глубине души вы это чувствуете. Вы как мать имеете полное право знать, как именно, где и почему в действительности умер ваш сын, — я глубоко вздохнула, собираясь с силами. Слова лились из меня непрерывным потоком, разрушая многолетнюю ложь. — Регулус не был трусом. И он не был слепым, безвольным фанатиком до самого конца, как думают многие. Когда он узнал, что Темный Лорд создал крестраж — самую мерзкую, самую извращенную и темную магию из существующих, артефакт, в котором спрятана часть его разорванной души, — Регулус отправился за ним. Он отправился в черную пещеру на краю бушующего моря, кишащую мертвецами-инферналами. Он добровольно выпил до дна чашу со смертельным, сводящим с ума ядовитым зельем, корчась от невыносимой агонии, только чтобы подменить настоящий медальон Лорда на фальшивку. Он приказал Кричеру бросить его там умирать, а сам спасся с настоящим крестражем, чтобы попытаться уничтожить его. Он пожертвовал собой, оставшись один на один с тьмой, ради того, чтобы у этого мира был шанс. Я замолчала, чувствуя, как горло сжимает болезненный спазм, и неотрывно смотрела, как стремительно меняется лицо Вальбурги Блэк. Вековое высокомерие слетело с нее, как осыпавшаяся старая штукатурка, обнажив измученную душу. Тонкие бескровные губы мучительно задрожали, а бледная рука с тяжелыми фамильными перстнями судорожно вцепилась в нарисованную шаль, до побеления костяшек сминая ткань на груди, словно ей физически не хватало воздуха. — Мой сын… мой Регулус… мой маленький мальчик, — прошептала она ломающимся, совершенно неузнаваемым голосом, в котором сквозила бездонная пропасть отчаяния. — Он пошел против Самого Лорда? Один? В эту тьму? — Совершенно один, — мягко подтвердила я, бросая недокуренную сигарету на холодный каменный пол и растирая ее носком ботинка. — Он сделал то, на что десятилетиями не осмеливались целые хваленые ордены светлых магов и трусливые министерства, прячущиеся за бумагами. Он пожертвовал своей жизнью, своей душой и добрым именем, чтобы дать нам всем шанс на победу в этой проклятой войне. Ваш сын погиб как настоящий герой, миссис Блэк. Самый храбрый из всех, кого я знаю. И его страшная жертва не была напрасной. По бледным впалым щекам леди Блэк — женщины, которую весь магический мир привык считать бессердечной, фанатичной и безумной мегерой, — покатились тяжелые нарисованные слезы, оставляя блестящие влажные дорожки на старом холсте. Она не кричала, как ее старший сын за стеной, не била кулаками и не рвала на себе волосы. Она лишь медленно, с невероятным, истинно аристократическим достоинством выпрямила спину, высоко подняв седую голову, и молча, гордо глотала свои беззвучные рыдания, впервые за многие годы оплакивая истинное величие своего младшего мальчика. Из густого, почти осязаемого полумрака узкого коридора, пропахшего сыростью, застарелой пылью и чем-то неуловимо горьким, напоминающим запах увядших цветов, медленно вышла Молли. Тьма старого дома словно не хотела ее отпускать, цепляясь за подол ее изношенного платья. Каждый шаг давался ей ценой неимоверных физических усилий, словно гравитация в этом проклятом месте стала в несколько раз сильнее, безжалостно прижимая ее к скрипучим, рассохшимся половицам. Я смотрела на нее сквозь пелену собственного глухого равнодушия и с ужасом осознавала, что снова едва узнаю женщину, стоявшую передо мной. От прежней уютной, пышущей неиссякаемой энергией и домашним теплом Молли, чей звонкий голос когда-то наполнял каждый угол Норы кипучей жизнью и смехом, не осталось абсолютно ничего. Это была лишь пустая, иссохшая оболочка, тень, блуждающая среди живых. Она была мертвенно-бледной, с истончившейся кожей, напоминающей старый, ломкий пергамент, который вот-вот рассыплется в пыль. Страшно осунувшееся лицо с заострившимися чертами казалось чужим маскароном горя; ее некогда яркие, огненно-рыжие волосы, в которых раньше словно путались теплые солнечные лучи, теперь безвозвратно потускнели, превратившись в пепел. Они были кое-как собраны на затылке в небрежный, растрепанный узел, из которого то и дело выбивались безжизненные, полностью седые пряди, обрамляя лицо подобно паутине. По ее испещренному новыми, неестественно глубокими морщинами лицу непрерывным, бесконтрольным потоком текли слезы. Они беззвучно срывались с дрожащего подбородка, впитываясь в воротник, и оставляли блестящие влажные дорожки на впалых, болезненно запавших щеках. Заламывая руки с такой силой, что воспаленные костяшки пальцев побелели до синевы, а суставы тихо хрустели, она сделала еще один неуверенный, шаткий шаг ко мне. Вся ее сгорбленная, надломленная фигура выражала крайнюю степень отчаяния — ту стадию горя, когда человек готов упасть на колени, ползать в грязи и целовать землю, лишь бы вернуть утраченное. Сквозь глухие, рвущие грудную клетку надрывные рыдания она не просто просила — она вымаливала у меня возможность хотя бы на секунду сократить ту бездонную пропасть, что навсегда разверзлась между нами, возможность просто поговорить, просто посмотреть мне в глаза и найти там хоть тусклый отблеск прежней дочерней любви. — Доченька… не прогоняй меня, прошу тебя, — голос матери дрожал, ломался на слогах и срывался на каждом слове, переходя в болезненный, сиплый шепот, от которого у любого нормального, живого человека немедленно защемило бы сердце. — Я не смогу жить дальше без твоего прощения. Я знаю, мы виноваты, мы все безмерно виноваты перед тобой за то, что не уберегли, за то, что не поняли… но умоляю… умоляю, дай мне шанс… — Мам, — я глубоко, прерывисто вздохнула, прикрыв тяжелые веки, чтобы на мгновение отгородиться от этого жалкого и страшного зрелища. С огромным, неподъемным трудом я заставила себя произнести это простое, такое короткое и когда-то самое важное в мире слово. Оно физически царапало пересохшее горло, оставляя после себя мерзкий металлический привкус крови, словно я только что проглотила горсть мелкого битого стекла. Я прислушалась к себе, ожидая привычного укола совести или хотя бы слабого отголоска жалости, но внутри царил мертвый, глухой штиль. Во мне действительно не было ни капли злости, ни всепоглощающей, сжигающей ненависти к ней и остальным за то, что они позволили мне пройти через персональный ад в полном одиночестве. Там не было вообще ничего. Лишь звенящая, абсолютная, ледяная пустота, черная дыра, бесследно поглощающая любые эмоции. — Поверь, так будет лучше для всех нас. Тебе не за что просить прощения, потому что той наивной, доверчивой девочки, которую ты знала, воспитывала и любила, больше нет в природе. Она умерла, и ее не воскресить, — мой голос звучал пугающе ровно, монотонно отскакивая от обшарпанных стен коридора, лишенный всяких интонаций. — Ты даже в самых страшных, больных и извращенных кошмарах не сможешь представить, через что именно я прошла там, в холодном мраморном офисе Темного Лорда. Я мертва внутри, мам, понимаешь? Выжжена дотла, до самого основания, до голых камней. Там, где раньше билось глупое, горячее сердце и жила светлая душа, теперь лишь серая зола и холодный, безжалостный расчет хищника. Мне уже давно плевать на все наши обиды, на все былые ссоры из-за пустяков и на то, кто был прав, а кто виноват. Я хочу просто закончить эту херову войну, вырезать эту заразу с корнем, чего бы мне это ни стоило. И для этого мне не нужны извинения, которые все равно никогда не вернут мне способность чувствовать. В дверном проеме, словно материализовавшись из сгустившегося, липкого мрака коридора, беззвучно показалась еще одна фигура. Артур Уизли вышел вслед за своей сломленной женой и замер на пороге. Он тяжело, всем своим осунувшимся весом опирался о потрескавшийся дверной косяк, судорожно вцепившись в него побелевшими пальцами, будто его собственные ноги окончательно отказывались его держать. Его лицо, некогда доброе и открытое, посерело, превратившись в безжизненную маску глубокой скорби; плечи бессильно опустились под тяжестью невидимого груза, а в воспаленных, покрасневших от бесконечной бессонницы и слез глазах застыл немой, застарелый ужас. Это был пугающий взгляд человека, который слишком долго и пристально смотрел в бездну, а теперь с содроганием осознал, что бездна смотрит на него в ответ моими глазами. Он смотрел на меня не как на свою дочь, чьи разбитые коленки когда-то заботливо лечил от дворовых ссадин, а как на пугающую, чужую незнакомку. Как на монстра, вернувшегося с того света и облаченного в чужое, до боли знакомое тело. — Ты… ты убивала там? — хрипло, едва слышно спросил отец, нарушив тяжелую тишину. Эти слова давались ему с мучительным, почти физическим трудом. Казалось, этот страшный вопрос терзал его ночами напролет, медленно отравляя его уставший разум, разъедая, словно кислотой, его последнюю хрупкую веру в то, что руки его ребенка не могут быть запятнаны смертным грехом. — Ни разу, — твердо, без единой запинки и промедления ответила я, резко выпрямив спину. Я смотрела ему прямо в покрасневшие, полные боли глаза, не моргая, не отводя взгляда и не позволяя ни одному мускулу на моем лице предательски дрогнуть. Это была откровенная, наглая ложь, но ложь жизненно необходимая. В этот момент я сознательно, абсолютно хладнокровно решила промолчать о Панси Паркинсон. Стоило мне только подумать о ней, как в памяти тут же, словно ослепительная вспышка фотоаппарата, возникли яркие воспоминания о том мерзком, сыром подвале. Я снова явственно почувствовала этот тошнотворный, густой запах ржавого железа, смешанный с едким ароматом подвальной плесени и застоявшейся крови. В тот момент остро, не терпя отлагательств, стоял вопрос цены жизни Селесты. Эта высокомерная мразь Паркинсон сама была виновата в своей кончине; она с упоением наслаждалась своей крошечной властью, упивалась чужим животным страхом, играла жизнями тех, кто был слабее и не мог ей ответить. И я просто сделала то, что должна была сделать. Мои руки по локоть были испачканы в ее горячей, липкой крови, я до мельчайших деталей помнила, как стремительно угасала жизнь в ее расширенных от ужаса глазах, но моя совесть оставалась абсолютно чиста. Я ни о чем не жалела, не испытывала ни единой капли раскаяния и спала по ночам крепко, без кошмаров об этом убийстве. Но моим родителям эту жестокую, уродливую правду знать было совершенно ни к чему. Их хрупкий, идеалистичный мир, где на войне всегда есть место милосердию, благородству и всепрощению, рухнул бы окончательно, раздавив их своими тяжелыми обломками. Они бы никогда в жизни не поняли, что на этой кровавой бойне иногда приходится добровольно становиться беспощадным чудовищем, чтобы вырвать из пасти тьмы ни в чем не повинных людей. — Беллатриса тренировала меня лично, — неумолимо продолжила я. При одном лишь упоминании этого проклятого имени отец невольно вздрогнул всем телом, словно от удара невидимым хлыстом, а Молли тихо, затравленно заскулила, закрывая лицо руками. Мой голос звучал пугающе ровно, механически и совершенно безжизненно, словно я зачитывала сухой, скучный канцелярский отчет о погоде или статистику цен на котлы. — Она жестоко, с извращенным садистским удовольствием наказывала за малейшее непослушание, за любую, даже самую мимолетную тень сомнения или жалости на моем лице. Она ломала мне кости — одну за другой, методично и медленно, чтобы я в полной мере слышала хруст собственных суставов; резала кожу темными проклятиями, оставляя глубокие шрамы, которые теперь не сведет ни одно целебное зелье в мире. Лестрейндж заставляла меня смотреть на вещи, от которых любой нормальный человек может сойти с ума в ту же секунду, захлебнувшись собственным криком. А потом… потом она принуждала меня пытать пойманных магглов и тех, кого они с презрением называют предателями крови… и я делала это. Молли тихо, сдавленно ахнула, пошатнувшись, словно я ударила ее наотмашь по лицу. Она прикрыла перекошенный от ужаса рот дрожащей ладонью, а из ее покрасневших, воспаленных глаз хлынул новый, безостановочный поток жгучих, горьких слез. Казалось, каждый мой слог вонзался в ее материнское сердце ржавым гвоздем. — Не спеши отворачиваться, мам. Выслушай до конца, раз уж вы решили раскопать эту могилу, — я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, и мой голос стал жестче, приобретая стальные, безжалостные нотки, разрезающие спертый воздух коридора. — Да, я поднимала на них палочку, когда они кричали, бились в истерике и умоляли о пощаде. Да, я произносила заклинание, глядя прямо в их полные безумных слез глаза. Я выдержала тяжелую, давящую паузу. Тишина буквально звенела в ушах. — Но вместе с Crucio, используя сложнейшую беспалочковую магию и выкручивая все свои навыки окклюменции до абсолютного предела, чтобы сумасшедшая Беллатриса ничего не почуяла, я тайно накладывала на своих жертв мощное, блокирующее нейроны заклинание. Оно полностью снимало почти всю физическую боль, — мой голос вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Я смотрела прямо в их полные животного ужаса глаза. Они кричали от страха, извивались на грязном, промерзшем каменном полу и блестяще играли свои роли, потому что за долю секунды до вспышки проклятия я успевала одними губами шепнуть им, что именно нужно делать. Я не такой монстр, как вы думаете, или каким меня так усердно рисует ваш праведный Орден. Запомните это раз и навсегда: ни один человек, ни единая душа не погибла от моей руки в тех сырых, пропахших гнилью и отчаянием подземельях. Я замолчала на секунду, давая им время переварить услышанное. Тишина в разрушенном доме стала оглушительной, почти осязаемой. В потухших глазах отца, глубоко запавших от постоянного недосыпа и нервного истощения, вдруг мелькнула слабая, неуверенная искра надежды, словно он увидел крошечный, призрачный луч света на самом дне черного колодца. — А как же показательные казни? — спросил он, нервно сглотнув; его кадык судорожно дернулся. — Нам докладывали… наши шпионы клялись, что ты лично приводила смертные приговоры в исполнение перед всем Внутренним Кругом Пожирателей Смерти. Они видели это своими собственными глазами. — Всех, кого мне приказывали убить в присутствии Темного Лорда, я просто заранее опаивала тщательно модифицированным Напитком живой смерти, — сухо и методично объяснила я, скрестив руки на груди, словно выстраивая между нами непробиваемый щит. — Мне удавалось тайком пробираться к ним в камеры глубокой, безлунной ночью или подкупать затравленных, дрожащих от страха домашних эльфов, которые разносили скудную еду. Пленники выпивали зелье, формула которого была ювелирно изменена так, чтобы оно замедляло их сердцебиение ровно до одного удара в минуту и полностью отключало сознание в строго определенный момент. На глазах у упивающихся чужой кровью Пожирателей Смерти, под их издевательский, лающий смех и пьяное улюлюканье, я с каменным, ничего не выражающим лицом поднимала палочку и произносила смертельное заклятие. Я закрыла глаза, и перед внутренним взором мгновенно возникли слепящие вспышки ядовито-зеленого света. Я снова явственно почувствовала этот резкий, тошнотворный запах озона, вечный спутник смерти, и животный, сковывающий внутренности страх того, что моя рука может дрогнуть хотя бы на жалкий миллиметр. — Знаете, как физически и морально трудно выпустить Смертельное проклятие так, чтобы разрушительный луч прошел ровно в волоске от виска живого человека? Одна микроскопическая ошибка, одно неверное, едва заметное движение кисти — и я стала бы настоящей убийцей, палачом, безвозвратно отнимающим жизнь. Но я не ошибалась. Моя рука была тверже гранита. Зелье срабатывало точно в момент ослепительной вспышки от заклинания, пугая жертву, и человек падал на холодный каменный пол безвольным, обмякшим мешком костей, безупречно имитируя мгновенную гибель от Непростительного. Даже сам Лорд, величайший темный маг столетия, ни разу не усомнился в моей преданности, с холодным удовлетворением разглядывая этих измученных, бездыханных людей. Я сглотнула подступивший к горлу жесткий, колючий ком. Воспоминания о тех страшных днях, о постоянном, изматывающем душу хождении по острию лезвия бритвы, о липком, ледяном страхе неминуемого разоблачения, который преследовал меня каждую секунду и заставлял просыпаться в холодном поту, грозили прорвать тщательно выстроенную плотину моего хрупкого спокойствия. Я глубоко, полной грудью вдохнула спертый воздух мрачного холла и решительно завершила свой рассказ: — А когда подземелья пустели, я трансфигурировала камни и мусор в тела, чтобы замести следы, и тайными каналами переправляла выживших за пределы антиаппарационных барьеров. Я спасала их, пап. Я не отнимала жизни — я вырывала их из лап смерти, каждый чертов день ставя на кон свою собственную. — Далее этот так называемый «труп» вместе с изувеченными телами настоящих жертв бессовестно сбрасывался в общую зловонную яму, где в темноте копошились крысы, или отправлялся в холодные дальние подвалы для последующей утилизации, — я говорила жестко, не давая им ни секунды на передышку. — Но там их уже ждали наши люди, затаившиеся в тенях. Каждый спасенный узник, все еще находящийся в состоянии глубочайшего стазиса, скрытно, под покровом ночи передавался Нарциссе Малфой. Да, вы не ослышались. Вы не поверите, вы сочтете это полнейшим безумием или изощренной ложью, но именно эта надменная леди стала главным ключом к успеху нашей самоубийственной операции. Ради спасения бессмертной души и жизни своего единственного сына Драко она пошла на сделку со своей аристократической совестью. Она переступила через многовековые предрассудки и стала работать с нами. И уже она, хладнокровно и умело используя старые, давно забытые контрабандистские тропы своей древней семьи, вместе с Сириусом и Андромедой занималась тайной логистикой. Они организовали бесперебойную перевозку спасенных магглорожденных и захваченных пленных членов сопротивления. Выводили их на континент под плотным покровом мощнейших иллюзий и дезиллюминационных чар, а оттуда — незаконными, нигде не зарегистрированными порталами отправляли прямо в Америку и Канаду. Там измученные, потерявшие все люди получали совершенно новые имена, идеально чистые документы и шанс на новые, безопасные жизни за тысячи миль от этой кровавой бойни. Я медленно обвела взглядом застывших, словно пораженных мощным парализующим проклятием родителей. Их побледневшие, осунувшиеся лица выражали глубочайший, непередаваемый шок, полнейшее недоверие и медленно, мучительно зарождающееся в расширенных глазах осознание истинных, пугающих масштабов того, что происходило прямо у них под носом все это долгое время. — Я была не просто жалкой, испуганной пленницей, покорно ждущей чудесного спасения, или сломленной, безвольной пешкой в чужих жестоких играх, — тихо, но абсолютно непререкаемым, звенящим сталью тоном подытожила я, гордо выпрямляя спину. — Я была центральным, жизненно важным винтиком в сложнейшем, смертельно опасном механизме, который вырвал более сотни невинных жизней прямо из зубастой пасти Темного Лорда. Вот чем именно я там занималась каждый проклятый день, пока вы здесь мирно сидели у камина и оплакивали мою якобы навсегда погибшую во тьме душу. И именно поэтому мне совершенно не нужно ваше великодушное, запоздалое прощение. Мне нужно лишь одно: чтобы вы отступили, не мешали мне и просто позволили довести это чертово дело до самого конца. Молли очень долго молчала. Тишина в комнате казалась густой и тяжелой. Осознание того, что ее родная дочь — вовсе не сломленная, растоптанная врагами беззащитная жертва и не безжалостный, обезумевший от чужой крови палач, а некто совершенно иной, закаленный в беспощадном огне тайной войны солдат, с огромным трудом пробивало себе дорогу сквозь плотную пелену ее застарелого, привычного материнского горя. Она судорожно, с громким, болезненным всхлипом вздохнула, стирая блестящие влажные дорожки со впалых щек дрожащей, испещренной морщинами ладонью. — Ракель… — ее голос снова предательски сорвался, превратившись в надломленный шепот, но она сделала над собой поистине титаническое усилие. Молли заставила себя поднять голову и посмотреть прямо мне в глаза. В этом покрасневшем, полном невыносимой душевной боли взгляде мелькнула отчаянная, почти безумная мольба разбитой матери, которая пытается понять своего изменившегося до неузнаваемости ребенка. — Скажи мне правду, умоляю… Ты действительно любишь их… Малфоя и Нотта? Фамилии Драко и Теодора прозвучали в этих обшарпанных, пропитанных духом бескорыстной светлой стороны стенах как нечто абсолютно противоестественное, грязное, почти как изощренное, неснимаемое проклятие. Воздух в гостиной словно заледенел, сгустившись до состояния плотного тумана. Артур при этих звуках заметно, всем своим крупным телом напрягся. Его плечи под старым поношенным свитером окаменели, пальцы до побеления костяшек вцепились в спинку стоящего рядом стула, а челюсти так плотно сжались, что на побледневших скулах заиграли острые желваки. Каждая черточка его лица выдавала новую, неконтролируемую волну внутренней боли, глухого, бьющегося о стены разума непонимания и закипающей, горькой ярости. Я не отвела взгляда. Внутри меня не дрогнула ни единая струна, не сжалось ни одно нервное окончание, хотя еще пару лет назад один лишь укоризненный, полный тяжелого разочарования тон матери заставил бы меня малодушно сжиматься от всепоглощающего чувства вины, опускать глаза в пол и судорожно, запинаясь, искать хоть какие-то жалкие оправдания. Но та слабая девочка, которая отчаянно нуждалась в родительском одобрении и теплых объятиях, давно умерла в сырых, пропахших кровью подземельях, уступив место кому-то гораздо более жесткому, холодному и прагматичному. — Да, — ровно и абсолютно спокойно ответила я, глядя прямо в покрасневшие, полные непролитых слез глаза матери. В моем коротком, рубленном слове не было ни дерзкого подросткового вызова, ни инстинктивной попытки защититься, ни единой капли раскаяния или сожаления. Это была просто констатация непреложного факта, такого же жестокого и неоспоримого, как-то, что солнце всегда встает на востоке, а смертельное зеленое заклинание не имеет контрзаклятия. — Я люблю их. И они любят меня. Артур глухо, надрывно выдохнул, словно из его легких невидимым тараном разом выбили весь скопившийся воздух. Он сделал резкий, порывистый шаг вперед, словно пытаясь физически разрушить невидимую стену между нами. Старые половицы под его ногами жалобно, протяжно скрипнули. Его добродушное, изрезанное морщинами лицо исказила уродливая гримаса неподдельной боли и клокочущей ярости. Казалось, прямо сейчас, в эту самую секунду он сорвется на крик и слово в слово повторит те жестокие, полные яда и слепого разочарования фразы, что были брошены мне в лицо в ту проклятую ночь Рождества, когда хрупкая иллюзия нашей счастливой семьи дала окончательную, непоправимую трещину. — Они убийцы! Пожиратели Смерти! — с горечью выплюнул он, и каждое сказанное им слово ложилось между нами тяжелым, могильным камнем. В его хриплом голосе звенела многолетняя, выстраданная в боях ненависть ко всему, что олицетворяли собой темные древние рода. — Это семьи, которые веками, из поколения в поколение презирали таких, как мы! Считали нас грязью под своими дорогими, начищенными до блеска ботинками! Предателями крови, ничтожествами, недостойными даже дышать с ними одним воздухом! Как ты можешь… после всего, что ты сделала для спасения невинных людей, после того, как каждый день рисковала собственной жизнью ради магглорожденных, связывать с этими чудовищами свою судьбу?! Почему ты продолжаешь их любить вопреки всему здравому смыслу, вопреки морали и памяти тех, кто погиб от их рук?! — Они такие же заложники обстоятельств, отец, — мой голос резко похолодел, лишившись всяких эмоций и превратившись в ледяной клинок, безжалостно отсекающий его слепой, праведный гнев. — Вы судите их исключительно по уродливым выжженным черным меткам на левых предплечьях. По рабскому клейму, которое они получили, будучи мальчишками, не имея ни единого шанса на право выбора. А я сужу их по тому, что они сделали, когда никто не смотрел. Когда не нужно было носить маски высокомерных, бессердечных аристократов в угоду своему безумному господину. Вы не знаете и десятой доли того, чем они пожертвовали, какие пытки перенесли. Они безумно многое сделали для меня, для выживания других, для того, чтобы эта проклятая, затянувшаяся война вообще имела хоть малейший шанс закончиться нашей победой. Да, Темный Лорд считает их своей правой рукой, он приблизил их к себе, сделав своим оружием, но ведь и Северусу Снейпу вы доверяете жизнь? Орден безоглядно полагается на него, несмотря на его метку, его темное прошлое и ту жестокость, которую он вынужден проявлять. Так почему к Драко и Теодору такое предвзятое, абсолютно однобокое отношение? Почему для одних у вас есть презумпция невиновности и вера в искупление, а других вы готовы заживо сжечь на костре без суда и следствия? Я сделала медленный шаг назад, физически отдаляясь от них и отступая в холодную, неприветливую темноту дверного проема. Воздух между нами казался невыносимо тяжелым, вязким, пропитанным непреодолимой пропастью абсолютного, катастрофического непонимания. Эта пропасть росла с каждой секундой, превращаясь в бездну, и перекинуть через нее шаткий мост было уже физически невозможно. — Но от моего ответа ничего не изменится, — тихо, но твердо продолжила я, в последний раз внимательно глядя на их потрясенные, посеревшие от горя лица. — Даже если вы когда-нибудь, спустя долгие годы, сможете переступить через свои принципы, задушить свою гордость и смириться с моим выбором… Даже если вы искренне простите мне всю ту необходимую ложь и вынужденную скрытность, все то, что произошло за эти страшные, выжегшие нас дотла месяцы… Это ничего не исправит. Нас уже не склеить. Я отвела взгляд в сторону, не в силах больше выносить эту тяжесть, и скользнула глазами по свежим, местами неровно поклеенным обоям. — Той семьи, что была у нас раньше, больше не существует, — мой голос звучал сухо, словно шелест осенних листьев. — Слишком много мостов сожжено дотла, пепел развеян по ледяному ветру, и мы все стали совершенно другими людьми. Война не просто изменила нас, она перекроила наши души, безжалостно выпотрошила всё светлое и сшила заново самыми грубыми, окровавленными нитками. Просто примите ту страшную правду, которую я вам сегодня открыла, как неизбежную данность. Перестаньте искать во мне ту наивную, верящую в справедливость девочку, которой я когда-то была. И просто позвольте мне дождаться Поттера и уничтожить Лорда раз и навсегда. Молли сдавленно охнула. Она прижала дрожащие, испещренные мелкими, застарелыми ожогами от кухонной магии ладони к своим побледневшим губам, из последних сил подавляя то ли горький, надрывный всхлип, то ли отчаянный, полный боли крик раненой птицы. В ее расширенных глазах плескался чистый, неразбавленный, первобытный ужас матери, теряющей детей. — Значит, ты… ты все-таки позволишь ему умереть, просто потому что он крестраж? — хрипло, едва узнаваемым, надломленным голосом переспросил отец. Он сделал неуверенный, шаткий шаг вперед, словно ослепший, потерявший в темноте все ориентиры. — А как же ваша дружба? Как же ваша преданность? Вы столько лет общались, делили самые страшные секреты, защищали друг друга спина к спине, считая друг друга братом и сестрой. Он спасал тебя, ты спасала его из самых безнадежных ситуаций… И теперь ты просто, хладнокровно отправишь его на убой, как безмолвного жертвенного агнца? Плотно запахнув тяжелую, пропахшую сыростью дорожную мантию, чтобы скрыть предательскую мелкую дрожь, пробившую тело от этих жестоких, бьющих наотмашь слов, я прислонилась спиной к ледяной стене коридора. Я крепко скрестила руки на груди, словно закрываясь невидимым щитом. Холод дикого камня немного отрезвлял, проникая под кожу и помогая держать бушующие эмоции в строгой узде. — Вы правда, абсолютно искренне думаете, что мне так легко позволить ему умереть? — мой голос дрогнул, на секунду прорывая ледяную броню и выдавая тщательно скрываемую внутреннюю агонию. — Вы считаете, что я совсем ничего не чувствую? Что у меня вместо живого сердца в груди бьется кусок гранита? У нас просто нет другого выхода, как вы не понимаете?! Я целую неделю не вылезала из темных, пропахших тленом пыльных архивов, ночи напролет до рези в глазах перечитывая такие жуткие трактаты о черной магии, такие древние, проклятые тексты, что вам и в самых страшных кошмарах не снилось! Я искала любую лазейку, любой забытый ритуал, любую крошечную возможность вытащить осколок чужой души из живого человека, не убив при этом носителя! Я перепробовала все безумные теоретические расчеты, я сама чуть не сошла с ума от этих формул. Но древняя магия непреклонна. Чтобы уничтожить контейнер, в котором хранится часть души Волдеморта, сосуд должен быть разрушен безвозвратно. Гарри должен принять этот смертельный удар лично. Лично от Темного лорда. Это единственный путь к победе. И Поттер это прекрасно понимает. Ждать подтверждения моим страшным словам пришлось недолго. Спустя несколько мучительно долгих, звенящих от напряжения минут полной тишины, со стороны тесной прихожей послышались шаги. Это были быстрые, уверенные, тяжелые шаги человека, давно принявшего свою судьбу. В них не было ни капли жалкого сомнения, ни малейшего намека на страх. Когда Гарри наконец появился в дверном проеме, он почти мгновенно, привычным взглядом солдата оценил гнетущую обстановку в комнате. Его лицо, сильно осунувшееся, покрытое слоем въевшейся серой пыли и засохшей копоти, с залегшими глубокими, черными тенями под потускневшими зелеными глазами, оставалось абсолютно бесстрастным, словно высеченным из камня. Его настороженный, цепкий взгляд скользнул по застывшим, словно парализованным ужасом Артуру и Молли, задержался на их лицах, а затем безошибочно нашел меня, неподвижно стоящую в густой, спасительной тени коридора. — Ты готова? Его голос прозвучал на удивление ровно, сухо и по-деловому, разрезав повисшую в комнате тяжелую, вязкую тишину, словно лезвие хирургического скальпеля. В этом коротком вопросе не было ни страха, ни сомнений, лишь леденящая кровь констатация факта. И все же, несмотря на этот фасад абсолютного, пугающего спокойствия, я слишком хорошо его знала. Мой взгляд невольно зацепился за то, как нервно, болезненно напряглись желваки на его острой, заострившейся от недоедания и хронической усталости челюсти. Это произошло ровно в тот момент, когда краем глаза он уловил присутствие моей мамы. Я видела, как едва заметно, предательски дрогнули его перепачканные в саже пальцы, с побелевшими костяшками сжимающие древревко из остролиста. Эта волшебная палочка казалась сейчас единственным его якорем в реальности, где все остальное стремительно рушилось. — Вполне, — так же коротко, бесцветным эхом отозвалась я. Мой собственный голос показался мне чужим, словно донесся из-за толстого слоя ваты. Сделав глубокий, судорожный вдох, который наполнил легкие запахом пыли и застарелой сырости, я заставила свои одеревеневшие мышцы работать. С огромным трудом, словно преодолевая сопротивление невидимой плотной среды, я отлепилась от шершавой, вытягивающей тепло стены. Холод дикого камня все еще фантомно жег лопатки сквозь плотную ткань мантии. Я уверенно, не позволяя себе ни малейшей заминки, шагнула к нему навстречу. — Гарри, мальчик мой… — голос Молли разорвал повисшее напряжение. Он звучал настолько слабо и надломленно, что в первую секунду его можно было принять за стон ветра в оконных щелях. По ее впалым, потерявшим былую румяность щекам снова безудержно покатились крупные, блестящие в тусклом свете свечей слезы. Они прокладывали влажные, блестящие дорожки по слою серой пыли на ее лице, собираясь на дрожащем подбородке. Она инстинктивно подалась вперед, тяжело волоча ноги, и потянулась к нему своими трясущимися руками, покрытыми свежими царапинами и старыми ожогами. — Тебе не стоит… ты не должен, слышишь, не должен жертвовать собой! — в ее словах билась материнская истерика. — Мы придумаем что-нибудь еще. Орден… Орден обязательно найдет выход! Сириус, Кингсли… мы все будем искать! Пожалуйста, Гарри. Умоляю тебя… Поттер медленно, словно двигаясь в толще воды, остановился. Он повернул голову. Его профиль на секунду показался мне высеченным из бледного мрамора. Он посмотрел на женщину, которая когда-то давно, в другой, бесконечно далекой и безвозвратно утерянной жизни, заменила ему мать. На женщину, которая дарила ему нерастраченное тепло, каждую зиму упрямо вязала нелепые, но такие родные бордовые свитера с золотой буквой и до отвала кормила горячими пирогами за шумным, полным смеха столом в Норе. В его сутулой позе не было ни капли высокомерия, ни следа жестокости или пренебрежения. Напротив, в его потускневших глазах плескалось невероятно тяжелое, полное искреннего, глубочайшего сожаления сочувствие. Это был взгляд глубокого старца в теле юноши. Но при этом в самом развороте его напряженных плеч, в твердом, как сталь, изгибе потрескавшихся губ не было и малейшего намека на то, что он готов отступить. Никакие уговоры, никакие слезы мира больше не могли свернуть его с пути. — Простите, Молли, — ответил он. Он произнес это так тихо, что слова едва можно было разобрать, но при этом абсолютно непреклонно. В этом тихом звуке, в этой короткой фразе слышалась сокрушительная тяжесть всего мира. Весь груз пророчества, все смерти, вся пролитая кровь слились в этих двух словах. — Я должен спасти этот мир. Иначе все жертвы, все, кого мы потеряли, будут напрасны. Я не могу этого допустить. Больше не говоря ни слова, он отвернулся от нее. Он протянул мне руку. Его жест был властным и одновременно ищущим поддержки. Я, ни разу не оглядываясь назад, чтобы не позволить себе даже секундного проявления слабости, шагнула вперед и крепко вложила свою заледеневшую, подрагивающую ладонь в его пальцы. Они были теплыми, грубыми от мозолей, испачканными в пыли, но в ту секунду они показались мне единственным безопасным местом на земле. Как только наши руки сомкнулись, пространство вокруг нас резко исказилось. Реальность сжалась, сплющивая легкие, выбивая из них остатки воздуха, и с оглушительным, похожим на пистолетный выстрел хлопком закружилось в темной, удушливой воронке аппарации. Нас затянуло в ледяной водоворот магии, навсегда стирая из моей жизни и эти старые, обветшалые стены угрюмого дома, и заплаканные лица родителей, и наше общее, безвозвратно утерянное прошлое. Впереди нас ждала только кромешная тьма неизвестности, холодное дыхание неизбежной смерти и крошечный, почти призрачный шанс на то, что когда-нибудь снова наступит рассвет.