VII. Отсчёт

Каменный пол подвала источал могильный холод, который пробирался сквозь тонкую подошву ботинок, замораживая пальцы на ногах, полз вверх по икрам, забираясь под одежду и оседая ледяным панцирем на позвоночнике. Стены, покрытые склизким мхом и плесенью, казалось, сдвигались, давили, выкачивая из пространства жалкие остатки кислорода. Воздух здесь был густым, тяжелым, пропитанным страхом поколений пленников, которые кричали, умоляли, сходили с ума и умирали в этих самых стенах. Тусклый, дрожащий свет факелов, вставленных в ржавые железные кольца на стенах, выхватывал из полумрака лишь отдельные фрагменты этого ада на земле: потеки на камнях, массивные цепи, вмурованные в пол, и сгорбленные, дрожащие силуэты в углах камер. — Давай, детка, сделай это. Голос Беллатрисы, стоявшей вплотную ко мне, прямо за левым плечом, вызвал табун мурашек. Мерзких, крупных, до тошноты омерзительных мурашек, которые прокатились по шее и плечам. Ее дыхание, горячее, прерывистое, пахнущее каким-то сладковатым тленом и безумием, коснулось моей щеки. Я чувствовала, как ее грудь вздымается от предвкушения, как напряжено ее тело, словно натянутая струна. Она была подобна хищнице, почуявшей свежую кровь, изголодавшейся мантикоре, которой наконец-то позволили поиграть с загнанной в угол жертвой. Мы перешли к новому, самому страшному этапу моей подготовки в личные бойцы Темного Лорда. Инициация, стирающая последние границы человечности. Сначала были изнурительные, выматывающие до кровавых мозолей и порванных связок магические бои. Меня заставляли часами отражать проклятия, уворачиваться, падать на жесткий пол, стирая в кровь колени и локти, подниматься и снова вступать в схватку, пока перед глазами не начинали плясать черные точки. Потом было искусство владения холодным оружием. Изящные, но смертоносные кинжалы, тяжелые мечи, отдача от которых сушила руки. Я училась бить быстро, точно, без замаха, находить уязвимые точки на теле противника, не задумываясь о том, что проливаю чужую кровь. Мое тело превратилось в натренированный механизм, рефлексы обострились до предела. Я думала, что самое сложное позади. Я убеждала себя, что смогла запереть свою душу в дальний ящик, заковав ее в броню равнодушия. Но теперь пришло время пыток. Лестрейндж, с маниакальным блеском в запавших, темных глазах, привела меня в эти проклятые подземелья, где находились все пленники Темного Лорда — те, кому не повезло умереть быстро. Предатели крови, пойманные члены Ордена, случайные магглы, просто оказавшиеся не в том месте и не в то время. Я должна была впервые в своей жизни произнести пыточное непростительное заклятие. Crucio. Одно короткое слово, шесть букв, способных разорвать нервную систему жертвы на куски, заставить ее молить о смерти как о величайшем избавлении. И, возможно, все бы ничего. Возможно, я бы пересилила себя, как пересиливала сотни раз до этого. Ведь эта психичка, с ее постоянными издевками, внезапными ударами и психологическим давлением, уже надломила во мне что-то очень важное. Что-то светлое, правильное, наивное, что делало меня человеком, давно дало трещину и грозило осыпаться прахом. Я умела отключать эмоции. Умела смотреть сквозь людей. Но человек передо мной… Точнее, девушка, намертво прикованная короткими, изъеденными многолетней ржавчиной цепями к массивному железному кольцу в стене, была до абсолютного безумия, до мучительного сердечного спазма похожа на Гермиону. Это невероятное, почти мистическое сходство ударило меня под дых с такой сокрушительной силой, словно невидимый великан обрушил кувалду мне в грудь, мгновенно выбивая из легких весь скопившийся затхлый воздух подземелья. Передо мной, скорчившись на ледяном полу, сидела девушка лет двадцати пяти, возможно, чуть старше. Ее длинные, когда-то наверняка прекрасные густые кудрявые волосы сейчас представляли собой жалкое зрелище: спутанные в жесткие колтуны, грязные, намертво слипшиеся от холодного пота и корки запекшейся черной крови. Но даже в таком виде эти непокорные пряди падали на ее изможденное лицо точно так же, как у Грейнджер в те безвозвратно ушедшие времена, когда та засиживалась до глубокой ночи в библиотеке над стопками старинных фолиантов, раздраженно сдувая падающую на глаза челку. Тот же знакомый, до боли родной упрямый разлет густых бровей, та же гордая линия подбородка, который сейчас пугающе заострился от крайнего истощения и недоедания. И ее глаза… Огромные, выразительные карие глаза. Только сейчас в их темной глубине плескалась не привычная неутолимая жажда знаний, не теплая дружеская искра, а первобытный, парализующий животный ужас и немая, отчаянная мольба о пощаде, направленная прямо на меня. Она выглядела просто ужасно, словно выброшенная и растоптанная кукла. Ее некогда добротное платье было порвано в клочья, превратившись в грязные, пропитанные сыростью лохмотья, которые едва скрывали бледную, покрытую мурашками кожу. На этой коже буквально не было живого места: она пестрела уродливыми желто-лиловыми синяками, глубокими ссадинами от грубых веревок и воспаленными, гноящимися порезами от чьих-то жестоких, играющих заклятий. Девушка непрерывно дрожала всем своим хрупким, изломанным телом, с каждым вздохом лязгая тяжелыми звеньями цепи, и жалко вжималась в ледяную, покрытую склизкой плесенью каменную стену. Она словно физически пыталась слиться с неровной кладкой, вжаться в нее до хруста костей, исчезнуть, просочиться сквозь древний камень и навсегда раствориться в спасительной темноте. Применять к ней непростительное было последним, чего мне хотелось в этой бесконечно искалеченной, проклятой жизни. Мое сердце, которое, как я искренне думала, за последние недели ада окончательно омертвело и превратилось в бесчувственный кусок льда, вдруг ожило. Оно забилось с болезненной, бешеной скоростью загнанной в силки птицы, отдаваясь тяжелыми, глухими ударами в пульсирующих висках и отдавая тошнотой в горле. Пальцы, изо всех сил сжимающие гладкое древко волшебной палочки, предательски и мерзко задрожали, грозя выронить единственное оружие прямо на грязный пол. — Я жду, — требовательный, резкий голос Беллатрисы Лестрейндж, похожий на невыносимый скрежет ржавого лезвия по стеклу, безжалостно вторгся в мое воспаленное сознание, вдребезги разбивая хрупкую, звенящую тишину камеры. Она не стояла на месте. Беллатриса сделала плавный, почти танцующий шаг в сторону, обходя меня по широкой дуге, словно голодный стервятник, почуявший запах свежей крови и скорой смерти. Ее черные, вечно растрепанные кудри, казалось, жили своей собственной жизнью, змеями шевелясь в зловещем полумраке от сквозняков подземелья. — Не сделаешь ты — сделаю я, — проворковала она ядовитым, обманчиво ласковым шепотом, от которого мороз продирал по коже. — Детка, ты же знаешь, как я люблю чужую боль. Как я люблю слушать их музыку… их захлебывающиеся, отчаянные крики. Поверь мне, если за дело возьмусь я, эта грязная дрянь будет рыдать кровавыми слезами и умолять тебя убить ее, чтобы все это закончилось. Я растяну это сладкое удовольствие на долгие часы. Я залезу в ее голову, разорву все защиты и выверну ее жалкий разум наизнанку! Она не лгала. Беллатриса никогда не лгала, когда дело касалось пыток. Если я опущу палочку, если проявлю слабость, эта девушка, так похожая на мою школьную подругу, познает такие глубины агонии, которые не снились даже самым изощренным инквизиторам. Моя слабость не спасет ее. Моя слабость обречет ее на еще большие муки и, в конечном итоге, убьет меня саму. Темный Лорд не прощает милосердия. Милосердие здесь приравнивается к измене. С трудом сглотнув вязкую, отдающую горечью желчи и медным привкусом страха слюну, скопившуюся в пересохшем рту, я до боли поджала потрескавшиеся губы. Внутри меня, разрывая грудную клетку, шла чудовищная, разрушительная война, в которой не могло быть победителей. Первобытный инстинкт самосохранения и безжалостная, ледяная логика воспаленного мозга истошно кричали, пульсируя в висках: «Сделай это! Выживи любой ценой! Будь сильной, иначе следующей на этом полу окажешься ты!». Но жалкие, кровоточащие обломки моей совести, остатки той человечности, которую я еще не успела растерять, отчаянно и слепо цеплялись за знакомые, до боли родные черты лица девушки напротив. Медленно, преодолевая невидимое сопротивление пространства, словно моя рука от плеча до кончиков пальцев была налита расплавленным свинцом, я подняла волшебную палочку. Полированное дерево, обычно такое теплое и послушное, сейчас казалось чужеродным, обжигающе ледяным орудием пыток. Я направила ее прямо на дрожащую, изломанную фигуру пленницы, чувствуя, как мелко трясется кисть. Острие палочки смотрело точно в центр ее впалой, судорожно вздымающейся груди. Под этим безжалостным прицелом она сжалась еще сильнее, пытаясь казаться меньше, словно надеялась исчезнуть, раствориться в сырой каменной кладке. Ее прерывистое дыхание сорвалось, превратившись в частые, булькающие всхлипы, от которых вздрагивали острые ключицы. Огромные карие глаза расширились до предела, обнажив белки, и мгновенно наполнились густыми, блестящими слезами. Переливаясь через край покрасневших век, эти слезы безудержным потоком хлынули по впалым щекам, прочерчивая светлые, влажные дорожки на ее грязном, покрытом серой копотью и засохшей кровью лице, делая ее похожей на плачущую фарфоровую куклу, которую бросили в золу. — Пожалуйста… — едва слышно, на одном выдохе шепнула она сорванным, болезненно сиплым голосом, в котором не осталось ничего, кроме отчаяния. Ее потрескавшиеся губы жалко дрожали, не в силах сомкнуться. — Пожалуйста… умоляю… не надо… Этот тихий, надломленный шепот, эхом отразившийся от влажных стен, стал той самой последней, невыносимой каплей, которая с оглушительным треском прорвала плотину моей заблокированной памяти. Окружающая, сводящая с ума реальность — промерзший до основания каменный подвал, тошнотворная вонь гнили и застарелой крови, тяжелое, предвкушающее дыхание сумасшедшей ведьмы за моей спиной — вдруг резко померкла. Все это отступило на задний план, размылось, вытесненное ослепительно ярким, болезненно теплым и живым видением из того прошлого, которое я так тщательно пыталась похоронить. Перед широко распахнутыми глазами, заслоняя собой камеру, встал образ Грейнджер. Настоящей, живой и невредимой Гермионы Грейнджер. Залитая мягким, тягучим золотистым послеполуденным солнцем секция библиотеки Хогвартса. Высокие, уходящие под самые своды потолка дубовые стеллажи, плотно забитые тысячами старинных, дышащих магией книг. В прогретом воздухе в ленивом, умиротворяющем танце кружатся мириады золотистых пылинок, просвеченных широкими лучами, падающими из высоких стрельчатых окон. Воздух густо пахнет сухим, крошащимся пергаментом, сладковатым пчелиным воском, которым натирают столы, и свежими чернилами. За массивным, исцарапанным поколениями студентов столом, который до краев завален полуразвернутыми свитками и открытыми справочниками по продвинутому Зельеварению, сидим мы. Гермиона, по своей старой привычке раздраженно накручивая на указательный палец непослушную, пушащуюся каштановую прядь, яростно и быстро шепчет, то и дело озираясь, стараясь не привлекать внимание вечно бдящей и строгой мадам Пинс. Она с жаром жалуется мне на Снейпа. Ее карие глаза — точно такие же, один в один как у измученной пленницы сейчас, — метают яркие, искренние возмущенные искры. Она, задыхаясь от праведного гнева, рассказывает, что профессор зельеварения снова, совершенно необоснованно придрался к ее безупречному, выверенному до запятой и написанному мелким, убористым почерком эссе о нестандартных свойствах лунного камня. Он перечеркнул абзац и поставил ей всего лишь «Выше ожидаемого», хотя, по ее твердому убеждению, подтвержденному тремя энциклопедиями, работа явно и безоговорочно заслуживала оценки «Превосходно». Я сижу прямо напротив нее, расслабленно откинувшись на жесткую спинку неудобного деревянного стула, и искренне, звонко смеюсь, пытаясь прикрыть рот ладонью, чтобы не шуметь. Мой смех в этих воспоминаниях звучит так непривычно беззаботно, так чисто и легко, словно в мире не существует ни войн, ни Темного Лорда. Я с веселой снисходительностью качаю головой, глядя на ее надутые губы и искреннее академическое возмущение, и вполголоса, с легкой хрипотцой, говорю, что мрачный декан Слизерина просто принципиально, на физиологическом уровне не переваривает Гриффиндор. Я убеждаю ее, что это непреложный закон природы, такой же древний и незыблемый, как гравитация или смена сезонов, и ей, как самой умной ведьме столетия, давно пора проявить благоразумие и с этим смириться. Услышав это, Гермиона смешно фыркает, демонстративно и обиженно скрещивая руки на груди, поверх красно-золотого галстука, но в глубине ее глаз уже вовсю пляшут теплые смешинки. Она подается вперед, наклоняется ко мне через заваленный книгами стол, едва не опрокинув чернильницу, и ехидно, с легкой улыбкой добавляет, что мне-то, конечно, предельно легко сидеть тут и философствовать о высоких материях и вселенской несправедливости. Ведь я — хитрая слизеринка, носящая зелено-серебряные цвета, абсолютная любимица язвительного профессора, которой он без зазрения совести прощает даже крупно и неправильно нарезанные корни златоцветника. Мы смотрим друг на друга и обе широко, открыто улыбаемся, чувствуя внутри то непередаваемое, согревающее душу тепло искренней, глубокой привязанности, когда дурацкие факультетские цвета, древние предрассудки и статус крови не имеют абсолютно никакого значения. В тот застывший в янтаре памяти момент мы — просто две девочки, подростки, у которых впереди лежит целая, бесконечно долгая жизнь, до краев полная грандиозных планов, невероятных магических открытий и самых светлых надежд… Но эта хрупкая, прекрасная иллюзия рассыпалась вдребезги с оглушительным, режущим слух звоном разбитого стекла. Светлая, уютная и безопасная библиотека мгновенно исчезла, безжалостно сменившись давящим, липким мраком сырого подземелья, стены которого словно сжимались вокруг меня. Успокаивающий теплый запах старого пергамента и пыли грубо вытеснила металлическая, тошнотворная вонь свежей крови, испражнений и немытых тел. Вместо смеющейся, живой, переполненной энергией подруги, с которой мы делили секреты, передо мной сидела прямо на ледяном, покрытом слизью полу сломленная, умирающая от страха незнакомка, которая всего секунду назад захлебывалась слезами и умоляла меня о пощаде. И именно я, та, кто когда-то смеялась в залитой солнцем библиотеке, сейчас должна была стать ее безжалостным палачом. Я должна была взмахнуть палочкой и произнести проклятие, чтобы заставить эти такие родные карие глаза закатиться под веки от невыносимой, сводящей с ума боли, а эти дрожащие губы, так похожие на губы Гермионы, — широко раскрыться и издать истошный, нечеловеческий вопль, который навсегда останется звучать в моей голове. — Crucio — это заклинание истинного намерения, — прошипела Беллатриса мне в самое ухо, и ее горячее, прерывистое дыхание, пахнущее гнилыми травами и безумием, обожгло мою кожу. Ее костлявые пальцы с обломанными, въевшимися в кожу грязными ногтями безжалостно впились в мое предплечье, сжимая его с нечеловеческой силой, оставляя глубокие, наливающиеся чернотой синяки. — Ты должна хотеть причинить ей боль. Не просто прочитать слова по бумажке, глупая девчонка! Ты должна упиваться ее мучениями, должна всем своим гнилым нутром жаждать и наслаждаться тем, как ее плоть рвется от спазмов, как ее тело выгибается в неестественных, ломающих кости судорогах. Если ты просто произнесешь слова, ничего не выйдет. Разозлись! Вытащи свою ярость наружу! Вспомни, ради чего ты здесь, и кто стоит перед тобой! Или, может быть, ты хочешь занять ее место на этой ржавой цепи, гнить здесь в собственных испражнениях?! Ее угроза была более чем реальной — она висела в спертом воздухе подземелья тяжелым, удушливым топором. В моей голове, заглушая все остальные чувства, лихорадочно билась и пульсировала только одна мысль: если я не сломаю эту жалкую, дрожащую девушку прямо сейчас, Беллатриса с улыбкой на лице медленно и мучительно сломает нас обеих. Я в последний раз всмотрелась в искаженное ужасом лицо пленницы, в эти до боли знакомые карие глаза. «Прости меня, — мысленно взмолилась я, физически ощущая, как огромная, светлая часть моей души сжимается, умирает и с тихим шорохом осыпается мертвым, холодным пеплом. — Прости, Гермиона. Прости меня за то чудовище, которым я становлюсь, чтобы просто выжить». Я судорожно закрыла глаза и заставила себя вспомнить все самое темное. Всю накопленную ненависть, весь липкий, парализующий страх, всю мерзкую несправедливость этого сгнившего мира. Я по крупицам собрала всю свою внутреннюю тьму, весь тот яд, который так тщательно и старательно взращивала в себе все эти долгие, проклятые месяцы, и направила этот бурлящий, обжигающий поток по дрожащей руке, прямо к самому кончику направленной на жертву волшебной палочки. Воздух вокруг нас мгновенно стал неестественно плотным, тяжелым, наэлектризованным и до тошноты пропитанным густой, давящей черной магией. Мои пересохшие губы разомкнулись, и в ледяной, звенящей тишине каменного подземелья, навсегда перечеркивая мое светлое прошлое, хрипло прозвучало роковое слово. — Crucio! Из палочки вырвалась тусклая красноватая вспышка. Девушка на полу пронзительно, сдирая связки, закричала, ее спина дугой выгнулась над холодным камнем. Но этот ужас продлился всего какое-то жалкое мгновение. Моя воля дрогнула, жалость ядовитой змеей впилась в сердце, и красное свечение жалким образом рассеялось. Действие проклятия мгновенно прекратилось, оставив пленницу судорожно глотать ртом спертый воздух. — Отвратительно, Ракель, — брезгливо хмыкнула Лестрейндж, отпуская мою руку и делая плавный, хищный шаг вперед. Ее голос сочился ядом и откровенным разочарованием. — Жалкое, слабое зрелище. Наш Лорд будет крайне недоволен такой ничтожной попыткой. Не став больше тратить ни секунды на пустые разговоры, она с грацией смертоносной змеи вскинула свою изогнутую палочку. Направив ее точно в грудь задыхающейся девушки, Беллатриса почти ласково, с нескрываемым, извращенным удовольствием произнесла: — Avada Kedavra! Ослепительный, режущий глаза поток ядовито-зеленого света залил мрачное подземелье, стирая тени по углам. Луч с оглушительным свистом ударил в грудь пленницы. Ее тело резко дернулось, словно от сильного удара невидимым хлыстом, и тут же безвольно, тяжелым мешком осело на сырой пол. Зеленый свет мгновенно выжег последние искры жизни из этих широко распахнутых карих глаз, оставив в них лишь стеклянную, пустую бесконечность смерти. Глядя на ее обмякшее тело, я невольно, совершенно рефлекторно выдохнула — короткий, судорожный вздох облегчения от того, что ее мучения, наконец, закончились. Но этот тихий звук не укрылся от острого слуха безумной ведьмы. — Тебе ее жалко, детка? — Беллатриса медленно повернула ко мне голову. На ее впалом, бледном лице расцвела жесткая, предвкушающая улыбка, обнажившая неровные зубы. В ее черных, безумных глазах плясали огни адского пламени. — Какая досада. Значит, урок не усвоен. Crucio! Новая вспышка света разорвала полумрак, и в следующую секунду мир вокруг меня взорвался абсолютной, всепоглощающей болью, стирая все мысли, кроме одной — желания умереть прямо сейчас. Боль разорвала мое сознание на тысячи кровоточащих осколков. Мне казалось, что под кожу загнали сотни раскаленных игл, а кровь в венах превратилась в кипящую кислоту. Я даже не поняла, когда упала на грязный каменный пол. Мой собственный крик эхом отражался от влажных стен подземелья, но я его почти не слышала — все звуки потонули в ревущем океане агонии. — Вот как это должно чувствоваться! — сквозь пелену пытки донесся до меня искаженный восторгом голос Беллатрисы. — Вот она, истинная боль! Впитывай ее! Учись! Мои мышцы сводило судорогой такой силы, что, казалось, кости вот-вот не выдержат и с треском переломятся. Время потеряло всякий смысл. Секунды растянулись в бесконечные часы мучений. Я умоляла о смерти. Мысленно, потому что связки уже не могли издать ничего, кроме хриплого, булькающего клекота. Я хотела последовать за Гермионой, погрузиться в ту же спасительную пустоту, лишь бы этот кошмар наконец прекратился. И вдруг боль отступила. Так же резко, как и обрушилась. Я осталась лежать на сыром камне, свернувшись в клубок и судорожно глотая спертый воздух. Тело била крупная дрожь, перед глазами плясали темные пятна. Во рту стоял густой металлический привкус крови — видимо, я прокусила губу, пока кричала. Тяжелый носок сапога из драконьей кожи больно ткнул меня под ребра. Я с трудом разлепила веки и сквозь слезы увидела над собой размытый силуэт Лестрейндж. — Вставай, — холодно бросила она, и в ее тоне больше не было того извращенного веселья. Только лед и презрение. — Если Темный Лорд узнает, что ты не способна на элементарное Crucio, он скормит тебя Нагайне. И поверь, перевариваться заживо — это гораздо дольше и больнее. Она резко развернулась, взметнув полами тяжелой мантии, и направилась к кованой железной двери. — Прибери здесь, — бросила она через плечо, даже не взглянув на безжизненное тело у моих ног. — И чтобы через час была в холле. У нас еще много грязной работы. Дверь с оглушительным лязгом захлопнулась, оставив меня наедине с мертвой подругой и моей собственной растоптанной душой. Я попыталась приподняться на локтях, но руки предательски подкосились. Слезы, которые я так отчаянно сдерживала, прорвались наружу горячим потоком, оставляя чистые дорожки на перепачканном лице. Собрав жалкие остатки сил, я подползла к «Гермионе». Ее лицо было удивительно спокойным, но остекленевшие глаза все еще смотрели в мрачный свод подземелья. Дрожащими пальцами я осторожно опустила ей веки. Светлая часть меня окончательно умерла в этой камере вместе с ней. Пути назад больше не было. Чтобы отомстить, чтобы выжить и однажды направить свою палочку в лицо Беллатрисе, мне придется стать тем самым монстром. Настоящим. Без жалости. Без сожалений. — Ракель, ты нас слушаешь? Голос Драко, резкий, но с едва уловимой, тщательно скрываемой тревогой, прорвался сквозь густую, липкую пелену моих воспоминаний. Звук ударил по барабанным перепонкам, словно треск разрываемой ткани, в одно мгновение рассеивая сырую тьму подземелья, звон цепей и этот вечный, преследующий меня во снах металлический привкус крови. Моргнув, я судорожно втянула носом воздух, ожидая почувствовать запах гнили и страха, но вместо этого легкие наполнились ароматом заваренного чая с бергамотом, старой бумаги и полированного дерева. Я вновь оказалась в светлой столовой. Просторное помещение с высокими окнами, сквозь которые лились бледные, но такие отчаянно живые лучи утреннего солнца. Пылинки лениво танцевали в этих световых столбах, создавая иллюзию хрупкого мира, который на самом деле давно уже трещал по швам. Мы сидели за круглым столом из белого дуба. Его гладкая, прохладная поверхность под моими дрожащими пальцами казалась единственным якорем, удерживающим меня в реальности. Я вцепилась в край столешницы так сильно, что побелели костяшки. Помимо меня, в комнате находились еще трое. Теодор сидел напротив, ссутулившись, словно на его плечи давила невидимая бетонная плита. Его обычно ироничное, вечно насмешливое лицо сейчас было искажено искренним, почти болезненным обеспокоенным выражением. Он смотрел на меня, не отрываясь, и в его темных глазах я видела отражение собственного безумия, с которым боролась каждую секунду. Справа от Тео сидел Гарри. Мальчик-Который-Выжил. Избранный. Надежда магического мира, которая сейчас выглядела как изломанная, брошенная кукла. Он был пугающе бледен — кожа приобрела нездоровый, почти пергаментный оттенок, а под зелеными глазами залегли такие глубокие черные тени, что казалось, будто они нарисованы углем. Но, несмотря на истощение, в глубине его взгляда все еще тлел тот самый знаменитый гриффиндорский огонь. Слепое, непокорное упрямство человека, которому нечего терять. — Извините, — хрипло произнесла я. Мой собственный голос показался мне чужим, словно он принадлежал дряхлой старухе, а не молодой девушке. Я прочистила горло, пытаясь сглотнуть ком, состоящий из непролитых слез и фантомной боли. — Можешь повторить, Драко? Малфой сидел по левую руку от меня. За последние месяцы он сильно изменился. Война безжалостно вытесала из него мужчину, оставив лишь острые углы скул, плотно сжатую линию губ и холодную сталь во взгляде. Но сейчас, не сводя с меня прищуренных серых глаз, в которых плескалось совершенно не свойственное при посторонних откровенное волнение за меня, он тяжело вздохнул. Его пальцы, длинные и тонкие, нервно крутили серебряную ложечку. — Я объяснял Поттеру, почему не существует способов вытащить из него крестраж без его смерти, — произнес Драко ровным, почти лекторским тоном, который он всегда использовал, чтобы скрыть эмоции. Но я уловила едва заметную дрожь в его интонации. Слова повисли в воздухе тяжелым, свинцовым облаком. Столовая, еще мгновение назад казавшаяся такой светлой и безопасной, вдруг превратилась в склеп. Драко подался вперед, опираясь локтями о стол, и сплел пальцы. — Понимаешь, Поттер, — продолжил он, переводя взгляд с меня на Гарри. — Темная магия такого порядка, как создание крестража, это не просто заклинание, которое можно отменить Finite Incantatem, и не проклятие, которое можно снять контрзаклятием. Это буквальный разрыв ткани мироздания и человеческой души. Когда Темный Лорд пришел в Годрикову Впадину… когда заклинание срикошетило, его душа, уже разорванная на части предыдущими убийствами, была настолько нестабильна, что осколок просто откололся и прицепился к единственному живому существу в комнате. К тебе. Драко замолчал на секунду, собираясь с мыслями. В комнате стояла такая звенящая тишина, что было слышно, как за окном ветер шуршит сухими листьями. — Проблема в том, — тихо добавил Малфой, — что этот осколок не просто спрятался внутри тебя, как монета в кошельке. Он стал паразитом. Он вплетался в твою магическую суть, в твою нервную систему, в твое сознание с самого твоего младенчества. Ваша магия переплелась. Ваши души срослись краями, как два дерева, растущие из одного корня. Ты — живой крестраж, Поттер. И в этом весь ужас. Гарри сидел неподвижно, глядя куда-то сквозь стол. Его грудь тяжело вздымалась. — Если бы это был неодушевленный предмет — чаша, диадема, кольцо — мы могли бы использовать Адское пламя или яд василиска, чтобы уничтожить физическую оболочку, — вмешался Тео, его голос звучал глухо и горько. — Предмет разрушается, и осколку души не за что цепляться, он уничтожается. Но ты — человек. Твоя оболочка — это твое тело. — Именно, — кивнул Драко, и его лицо исказила гримаса боли. — Чтобы уничтожить крестраж внутри живого существа, оболочка должна быть повреждена безвозвратно. До точки невозврата. Тело должно умереть, чтобы душа открепилась. Мы перерыли три библиотеки, самые черные гримуары, которые только существуют. Мой дед собирал книги по некромантии и магии душ… Я искал хоть какой-то прецедент. Ритуал очищения, перенос души в другой сосуд, выжигание осколка чистой магией. Но ничего нет. Любое воздействие, способное зацепить осколок Лорда, неизбежно разорвет и твою собственную душу. Ритуалы извлечения требуют, чтобы паразит был слабее носителя, но этот осколок питался твоей магией семнадцать лет. Попытка вырвать его — это как попытка вырвать человеку сердцебиение, оставив сердце целым. — Почему в магическом мире существует столько всего, а подобное нет? — горько хмыкнул Гарри, с силой сжав переносицу. Под его пальцами отчетливо проступил знаменитый шрам в виде молнии — клеймо, проклятие, маяк для безумца. Голос Поттера не дрожал, но в этой тихой обреченности было нечто гораздо более страшное, чем в любой истерике. Казалось, он уже смирился со своей скорой кончиной. За те долгие недели, что мы провели на разных сторонах баррикад, а затем — в одном лагере сопротивления (о чём он до вчерашнего момента не подозревал), я привыкла видеть его злым, решительным, безрассудным. Но этот сломленный, тихий мальчик, принимающий свою судьбу жертвенного агнца, ломал что-то внутри меня окончательно. — Волшебники могут отращивать кости за ночь, летать на кусках дерева, создавать золото из пустоты и варить зелья удачи… — Гарри опустил руку и посмотрел на нас, и в его глазах стояла такая бездонная, древняя усталость, что мне захотелось закричать. — Но мы не можем спасти человека от куска чужой души. Это просто смешно. — Мне жаль, — поджал губы Нотт, и его плечи опустились еще ниже. Теодор, который вырос в семье садиста, который знал о темной магии больше, чем любой школьник должен знать в таком возрасте, сейчас выглядел совершенно беспомощным. — Ты не заслужил такого дерьма. Никто из нас этого не заслужил. Мы должны были просто учиться, сдавать чертовы Ж.А.Б.А., пить сливочное пиво и переживать из-за квиддича. А вместо этого мы сидим здесь и обсуждаем, как тебе придется умереть, чтобы этот мир получил шанс выжить. Тео провел рукой по своим вечно растрепанным волосам. На его запястье, из-под манжеты рубашки, выглянул уродливый, багровый шрам от заклятия — память о последней вылазке. — Не стоит, — ровно ответил Поттер. Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, словно пытаясь защититься от невидимого холода. — Я знал, что не доживу до восемнадцати. Правда, знал. Где-то в глубине души, с самого первого курса, когда столкнулся с Квирреллом. Потом Тайная комната, кладбище… Смерть всегда дышала мне в затылок. Я привык к ней. Я знал, что мой путь закончится рано. Гарри перевел взгляд на светлое окно, за которым продолжала течь жизнь, безразличная к нашей трагедии. — Но, Мерлин свидетель, я не думал, что все закончится именно так, — его губы искривились в подобии жалкой, надломленной улыбки. Избранный смотрел на свои руки, покрытые мелкими шрамами, ссадинами и въевшейся грязью, которую не брало ни одно очищающее заклинание. Эти руки когда-то ловили золотые снитчи под рев трибун, эти руки впервые неуверенно взмахнули палочкой из остролиста в лавке Олливандера, эти руки закрывали глаза мертвым друзьям. И теперь эти же руки безвольно покоились на столе белого дуба, словно принадлежали старику, давно уставшему от жизни. — Я думал, что погибну в бою, — голос Поттера стал еще тише, превратившись в едва различимый шепот, но в звенящей тишине столовой он разносился подобно грому. — В схватке. Что я посмотрю в его змеиные красные глаза, выкрикну заклинание, и мы оба сгорим в какой-нибудь грандиозной вспышке магии. Как в глупых сказках, которые рассказывают детям на ночь, чтобы те верили в торжество добра над злом. А оказалось… Он сделал судорожный вдох, словно воздух в комнате вдруг стал слишком разреженным. — А оказалось, что я должен просто пойти и позволить ему убить себя. Добровольно подставить грудь под Avada Kedavra. Из-за чертова осколка безносого ублюдка во мне. Не в лязге проклятий, не в дуэли равных. А как скот на бойне, покорно идущий на убой. Слова Поттера падали тяжело, как гранитные камни, с глухим стуком пробивая пол и погребая под собой последнюю, хрупкую надежду, которая еще теплилась в этой комнате. Я смотрела на него, и мое сердце сжималось от такой невыносимой, жгучей боли, что перехватывало дыхание. Я перевела взгляд на Тео. Нотт до побеления костяшек сжимал подлокотники стула, словно пытался удержаться на краю пропасти. Затем я посмотрела на Драко. Малфой сидел, ссутулившись, и ожесточенно кусал губы. Тонкая струйка крови уже сбегала по его подбородку, но он, казалось, даже не замечал физической боли. Я чувствовала, как внутри меня медленно, но неотвратимо поднимается черная, всепоглощающая волна. Это была смесь ужаса, ненависти к несправедливости судьбы и ледяной, расчетливой решимости человека, загнанного в угол. Мы все были мертвецами, получившими временную отсрочку. И если нам суждено уйти в небытие, мы заберем с собой столько монстров, сколько сможем утащить в ад. — Все произойдет завтра, — мой голос разрезал тяжелую тишину, звуча неожиданно ровно и холодно. Я поджала губы, чувствуя, как они пересохли. — Последний день августа. Я сделала паузу, позволяя этой дате повиснуть в воздухе. Завтра. Всего двадцать четыре часа отделяли нас от конца света или от его нового, кровавого начала. — Как символично, не правда ли? — горькая усмешка сама собой скользнула по моему лицу. — Раньше, когда мы были просто детьми, считалось, что год начинается с сентября. Первое сентября… Хогвартс-экспресс, гудки поезда, запах тыквенного печенья, предвкушение распределения и новых заклинаний. Мы ждали этого дня как чуда. А теперь… В нашем случае, при успешной операции, это будет новая жизнь. Или абсолютная пустота. Драко резко выдохнул, отпуская подлокотники, и подался вперед. Его серые глаза, обычно холодные как сталь, сейчас лихорадочно блестели. Он перешел на сухой, деловой тон — его единственный способ не сорваться в истерику. — Лорд собирает завтра самых приближенных в главном офисе, — добавил блондин, чеканя каждое слово, словно вбивая гвозди. — Это не просто дежурное собрание. Он чувствует напряжение в воздухе. Он хочет продемонстрировать свою власть. Ракель приведет тебя к нему как пленника, Поттер. Это единственный способ обойти защитные чары, настроенные на твою магическую подпись. Если ты попытаешься проникнуть туда сам, сработают сигнальные чары, и нас всех уничтожат до того, как мы успеем сделать хотя бы вдох. Но если Ракель пропустит тебя как ее добычу… Драко сглотнул, бросив на меня быстрый, тревожный взгляд, и продолжил: — Лорд скорее всего сначала устроит демонстрацию над тобой. Он слишком тщеславен, чтобы просто убить тебя на месте. Он захочет произнести речь, захочет упиваться своим триумфом перед Пожирателями. Это даст нам окно. Буквально несколько минут. Ракель в это время убьет Нагайну. Змея всегда рядом с ним, она не отползает ни на метр. Пока мы с Тео будем находиться недалеко от поместья Эйвери, в котором располагается офис. Именно там мы будем уничтожать диадему, медальон и чашу. Малфой разложил на столе пергамент с набросками рунических схем и точек проникновения. — Все нужно сделать разом, — его палец с силой ударил по столу. — Секунда в секунду. Как только змея будет мертва, а крестражи в поместье Эйвери обратятся в пепел, Лорд потеряет свои якоря. И тогда… тогда останешься только ты, Гарри. И он сам пустит в тебя убивающее проклятие, уничтожив последнюю часть своей души. — Мне все еще не нравится этот план, — сквозь стиснутые зубы процедил Нотт. Он резко вскочил со стула и принялся мерить шагами комнату, словно загнанный в клетку зверь. — Не нравится, черт возьми! Ракель, я не хочу тебя отпускать одну к нему. Это самоубийство! Вдруг что-то пойдет не так? Вдруг он поймет все? Вдруг Беллатриса решит проверить тебя легилименцией до того, как ты войдешь в зал? Ты будешь одна среди десятков Пожирателей, в самом сердце змеиного гнезда! Нттт остановился напротив меня, его грудь тяжело вздымалась. В его глазах плескался неподдельный страх — страх потерять близкого человека. Война забрала у нас слишком многих, чтобы мы могли разбрасываться жизнями с легким сердцем. — У нас нет выбора, Тео, — я посмотрела ему прямо в глаза, стараясь вложить в свой взгляд всю ту непоколебимую уверенность, которой на самом деле не чувствовала. Мои руки под столом дрожали, и я крепко сцепила их в замок, впиваясь ногтями в ладони до боли. — Для Лорда вы с Драко оба сейчас занимаетесь его личным поручением с егерями на севере Шотландии. Вас не должно быть на этом собрании. Если вы появитесь там, это сразу вызовет подозрения. А я… я имею право прийти, если принесу ему самый желанный трофей. Я перевела дух, чувствуя вкус собственной крови во рту от прокушенной губы. — Не переживайте за меня. Как только Нагайна будет мертва, а Гарри примет удар… начнется хаос. Я не собираюсь аппарировать оттуда тихо. Я вызову Адское пламя. При упоминании этого проклятия температура в комнате словно упала на несколько градусов. Все трое парней уставились на меня с нескрываемым ужасом. Адское пламя было нестабильным, всепожирающим демоном, который часто уничтожал самого заклинателя. — Я пущу его по кругу, — твердо продолжила я, не давая им возразить. — Чтобы добить не только Лорда, лишенного крестражей и дезориентированного откатом от убийства Поттера, но и всех тех, кто там с ними будет. Весь Внутренний Круг. Лестрейнджей, Долохова, Руквуда. Они должны сгореть дотла, чтобы этот кошмар никогда не повторился. Пленников там не осталось. Мои информаторы подтвердили это вчера ночью. В подземельях только трупы замученных магглов и полукровок. Жалеть некого. Огонь очистит это место. Я замолчала, собираясь с силами для самых страшных слов, которые мне когда-либо приходилось произносить. Медленно повернув голову, я посмотрела на Гарри. Парень, который сидел напротив меня, был готов отдать свою жизнь ради мира, в котором ему не суждено было жить. — И, Гарри… — мой голос предательски дрогнул, но я заставила себя смотреть в его тусклые зеленые глаза. Я сглотнула тяжелый ком в горле. — Если ты не против… я бы хотела спасти твое тело. Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Это звучало дико, макабрически, неправильно. Обсуждать логистику транспортировки трупа друга, пока он еще дышит, пьет чай и смотрит на тебя. — Я зачарую мантию-невидимку на портключ перед тем, как выпустить пламя, — продолжила я, чувствуя, как по щеке катится одинокая горячая слеза. — Я накину ее на тебя сразу после удара Лорда. Портключ перенесет тебя в безопасное место. Чтобы… чтобы Гермиона, Сириус… чтобы твои близкие могли попрощаться с тобой. Чтобы ты не сгорел в этом проклятом огне вместе с ними. Ты заслуживаешь нормальных похорон. Геройских. А не безымянной могилы в пепле. Гарри смотрел на меня несколько долгих секунд, не моргая. В его взгляде промелькнуло удивление, затем безграничная печаль, и, наконец, тихая, смиренная благодарность. Он медленно кивнул, соглашаясь на этот чудовищный, но единственно возможный план. Завтра наступит конец. И мы встретим его, глядя прямо в глаза смерти. Гарри подался вперед, его пальцы нервно скомкали край потертой скатерти. — Я хочу увидеть Селесту, — едва слышно шепнул он. Голос его надломился, выдавая ту степень отчаяния, которую он так старательно прятал за маской героя. — Хочу попрощаться по-человечески. Смерть мою она переживет — обязана пережить, у нее просто нет другого выбора, — а вот то, что я скрыл от нее это… — он горько усмехнулся, глядя куда-то сквозь стену. — Вряд ли. Она будет считать меня предателем, трусом, который ушел, не сказав ни слова. Ракель, ты же знаешь, где она в данный момент? Я знаю, в условиях вашей конспирации ты должна иметь информацию о местонахождении лучшей подруги. Пожалуйста, прошу тебя. Мне нужно хотя бы час. Один час, чтобы посмотреть ей в глаза. Тяжело сглотнув тугой ком в горле, я медленно кивнула и поднялась на ноги, чувствуя, как мелко дрожат колени. — Жди, Гарри. Я надеюсь, Трэверсы не покинули свое укрытие после последних событий, — тихо произнесла я. С этими словами я выхватила палочку, мысленно визуализировала координаты и трансгрессировала. В ту же секунду пространство безжалостно сдавило меня со всех сторон, выжимая остатки воздуха из легких, словно я оказалась в гигантских стальных тисках невидимого палача. Этот знакомый, но от того не менее тошнотворный рывок сквозь ничто длился всего мгновение, но в моем воспаленном, истощенном бессонницей сознании он растянулся на долгие, мучительные минуты. Тьма кружилась перед глазами, выворачивая внутренности наизнанку. Когда мои сапоги наконец с глухим стуком коснулись твердой земли, я едва удержала равновесие, судорожно опершись дрожащей рукой о влажный, шершавый ствол старой сосны. Ледяной, пронизывающий до самых костей ветер тут же наотмашь ударил в лицо. Он принес с собой резкие запахи сырой, взрытой земли, прелых сосновых иголок и далекого, неспокойного холодного моря. Временное укрытие Селесты находилось на самом краю цивилизации, где-то в глухой части Германии. Это был густой, неприветливый и мрачный лес, где древние деревья сплетались своими корявыми ветвями так плотно, словно пытались закрыть небо. Даже в ясный полдень здесь царили густые, пугающие сумерки, а сейчас, ночью, лес казался черной непроглядной стеной. Я выпрямилась, содрогнувшись от холода, накинула капюшон тяжелой мантии глубже на голову и крепче перехватила палочку. Воздух в десяти шагах впереди едва заметно мерцал, искажая очертания стволов — это вибрировали мощнейшие защитные чары. Я сделала осторожный шаг вперед и тихо, почти одними губами, боясь нарушить мертвую тишину леса, произнесла сложную, многоступенчатую формулу снятия верхнего слоя барьеров. Эта комбинация была известна лишь двоим людям в этом разрушенном войной мире. Магия неохотно отозвалась легким, обжигающим покалыванием на кончиках пальцев, словно считывая мою ауру, и пропустила внутрь. Плотная завеса Salvio Hexia и Repello Muggletum нехотя расступилась, подернувшись рябью. Сквозь иллюзию нетронутых зарослей открылся вид на покосившийся, наполовину вросший в землю и густо заросший плющом каменный коттедж, который сейчас служил тайным временным пристанищем и госпиталем для нескольких бойцов Сопротивления. Сквозь узкие щели в плотно задвинутых, укрепленных железом ставнях едва пробивался тусклый, дрожащий свет керосиновой лампы. Я приблизилась к тяжелой дубовой двери, испещренной старыми защитными рунами, и постучала костяшками пальцев условным стуком: три коротких, один длинный, два коротких. Тишина, повисшая за дверью после этого, была густой и напряженной. Я кожей чувствовала, как с той стороны на меня в полной темноте направлены боевые палочки, готовые извергнуть проклятия при малейшем неверном движении. Наконец раздался сухой щелчок, затем металлический лязг отодвигаемых тяжелых засовов, и дверь приоткрылась — ровно на столько, чтобы я увидела светящееся дуло волшебной палочки и блестящий, невероятно напряженный глаз, настороженно смотрящий на меня сквозь узкую щель. — При каких обстоятельствах ты узнала, с кем я встречаюсь? — раздался из темноты хриплый, сорванный, полный абсолютного недоверия голос Селесты. В наше время даже лицо лучшей подруги могло оказаться лишь маской из оборотного зелья. — Панси Паркинсон, — устало, но предельно четко ответила я, заставляя себя вспомнить тот кошмар. — Она раз за разом применяла к тебе Crucio в наказание мне. Я смотрела на это, пока была связана, и Панси решила открыть мне глаза на твое «предательсво»… Впусти меня, Сел. Это срочно. Тяжелая дверь мгновенно распахнулась, впуская меня в слабо освещенное, натопленное помещение, густо пропахшее горькими лечебными травами, кровью и едкими антисептическими зельями. Трэверс выглядела просто ужасно. Ее болезненно бледная кожа туго обтянула острые скулы, под ввалившимися глазами залегли глубокие фиолетовые тени от хронического недосыпа, а некогда блестящие, ухоженные темные волосы были небрежно и наспех стянуты на затылке в растрепанный узел. На ее худых плечах была накинута старая, потертая мантия с темными пятнами засохшей крови — чьей именно, я даже не хотела спрашивать. — Ракель? — выдохнула она, быстро опуская палочку. В ее покрасневших глазах мелькнула безумная смесь секундного облегчения и тут же накатившей паники. Если я появилась здесь лично, нарушив протоколы связи, значит, случилось нечто непоправимое. В наши дни хорошие новости не приносили под покровом глубокой ночи. — Что произошло? Нападение на штаб? Малфой? Нотт? Гарри? — С ними все в порядке. Физически, — я тяжело сглотнула, чувствуя, как к горлу снова подступает удушливый ком. Врать лучшей подруге всегда было невыносимо тяжело, а недоговаривать ей правду сейчас, стоя перед лицом надвигающейся смерти, — пыткой. — Селеста, послушай меня. Мне нужно, чтобы ты пошла со мной. Прямо сейчас. Гарри хочет тебя видеть. Селеста непонимающе нахмурилась, недоверчиво сощурив воспаленные глаза. Она медленно отложила свою палочку на шаткий стол, сплошь заваленный окровавленными бинтами и пустыми склянками, и плотно скрестила руки на груди, принимая оборонительную позу. — Он хочет меня видеть? Сейчас? Посреди дня? — ее голос сорвался на злой, напряженный шепот. — Ракель, ты в своем уме? Я только что закончила стабилизировать тяжелых раненых после стычки под Ноттингемом. У меня руки от усталости трясутся. Я не могу просто так бросить свой пост ради светской беседы. Если ему что-то срочно нужно, пусть пришлет Патронуса! — Он не может прислать Патронуса, — мой голос предательски дрогнул, сорвавшись на хриплый полушепот, и я всей душой возненавидела себя за эту минутную слабость. В такой момент я обязана была быть сильной, но слова застревали в горле, царапая его изнутри. — И это не светская беседа. Сел… пожалуйста. У нас нет времени. У него нет времени. Завтра… Завтра все решится. Эти несколько слов, тяжелые, словно свинцовые гири, с глухим стуком упали в тишину и повисли в тяжелом, спертом воздухе коттеджа, густо пропитанном запахами железа, йода и чьей-то пролитой крови. Лицо Селесты изменилось в одно неуловимое мгновение. Вся ее праведная злость, все напряжение и раздражение от прерванной работы уступили место ледяному, сковывающему до самых костей страху. Она медленно, словно во сне, опустила руки вдоль туловища. Как и все мы, выросшие на этой бесконечной войне, она давно научилась виртуозно читать между строк. Фраза «Завтра все решится» на нашем сухом, выжженном болью языке означала лишь одно: кто-то отправляется на билет в один конец, на задание, с которого не планирует возвращаться ни при каких обстоятельствах. — Что вы задумали? — едва слышно прошептала она, делая медленный шаг вперед и подходя ко мне почти вплотную. Ее темные глаза лихорадочно блестели в тусклом свете керосиновой лампы, отражая мечущиеся по стенам тени. — Ракель, отвечай мне сейчас же. Что задумал этот шрамоголовый идиот? — Я не могу тебе всего рассказать, — я виновато отвела взгляд в сторону, не в силах больше смотреть в ее расширенные, полные невыносимой боли и нарастающей паники глаза. — Не здесь. Не сейчас. Гарри сам тебе все объяснит. По крайней мере, ту часть правды, которую сочтет нужным открыть. Он просил всего час, Сел. Всего шестьдесят минут твоего времени, пока еще не стало слишком поздно. Если ты не пойдешь со мной прямо сейчас, ты… ты никогда в жизни себе этого не простишь. Селеста замерла, словно пораженная ударом молнии. Вся краска разом схлынула с ее лица, оставив лишь болезненную, восковую бледность. Ее сухие губы мелко задрожали, но она сжала их в тонкую линию. Больше она не стала задавать вопросов — не было смысла тратить драгоценные секунды. Она молча, резким, почти механическим движением развернулась, схватила со спинки расшатанного стула свой тяжелый теплый плащ. Бросив короткий, отрывистый приказ кому-то из помощников в соседней комнате, что вернется через полчаса, она вновь подошла ко мне. Ее пальцы, судорожно сжавшие мое запястье, были ледяными, как у покойника. — Веди, — коротко, тоном, не терпящим возражений, бросила она. Я коротко кивнула, перехватила ее ледяную ладонь, и мы вместе шагнули в давящее, выворачивающее наизнанку ничто. Возвращение в наш тайный безопасный дом прошло так же тяжело и мучительно. Когда мы с тихим хлопком появились в тускло освещенном, пыльном коридоре, я кожей почувствовала, как Селеста рядом со мной вся подобралась и напряглась, словно натянутая струна. В старом доме царила жуткая, неестественная мертвая тишина, которая нарушалась лишь тихим, монотонным потрескиванием сухих дров в камине гостиной. Драко и Тео замерли у окна, тихо, почти беззвучно переговариваясь о чем-то своем. Услышав звук нашего появления, они мгновенно замолчали, словно по команде. Нотт медленно повернул голову и бросил на меня тяжелый, немигающий взгляд, полный невысказанного холодного упрека. Будучи прагматиком до мозга костей, он ненавидел лишние эмоции, особенно перед решающим боем, искренне считая, что они лишь расшатывают нервы и ослабляют волю. Но он стиснул челюсти и промолчал. Малфой же, выглядевший бледнее обычного, просто отвел потухшие глаза и низко опустил голову, изучая узоры на паркете. Гарри сидел точно там же и в той же позе, где я его оставила — сгорбившись за массивным столом белого дуба, вцепившись пальцами в столешницу. Услышав наши шаги, он медленно, словно преодолевая невидимую тяжесть, поднял голову. Трэверс как вкопанная замерла на пороге столовой, не в силах сделать ни шагу дальше. Ее прерывистое, свистящее дыхание громким эхом раздавалось в тишине комнаты. Она неотрывно смотрела на Гарри: на его страшно осунувшееся, посеревшее лицо с резкими тенями, на эту жуткую, пугающую, абсолютно неестественную обреченность, застывшую в глубине его зеленых глаз. Такой пустоты в них не было никогда прежде. Гарри Поттер всегда был для всех нас живым символом надежды, вечным, неутомимым борцом, человеком, который находил выход даже из самого глухого тупика. Но сейчас… Сейчас перед ней сидел сломленный человек, который в своих мыслях уже переступил черту, отделяющую жизнь от небытия. — Гарри, — со свистом выдохнула она. В этом единственном, дрожащем слове было сконцентрировано столько первобытной боли, отчаяния и мольбы, что у меня физически перехватило дыхание, а на глаза навернулись непрошеные слезы. Поттер тяжело оперся руками о стол и медленно поднялся на ноги. Он попытался ободряюще улыбнуться ей, но эта улыбка вышла настолько слабой, вымученной и надломленной, что лучше бы он этого не делал. — Привет, Сел, — невероятно тихо, почти с нежностью произнес он. — Спасибо, что пришла. Ракель, Теодор, Драко… оставите нас? Пожалуйста. Я молча сглотнула и кивнула. Схватив Малфоя за локоть сквозь плотную ткань мантии, я решительно потянула его в сторону темного коридора. Тео беззвучной тенью последовал за нами, напоследок бросив на пару долгий взгляд, и плотно, до щелчка прикрыл за собой тяжелую дубовую дверь. Оказавшись в коридоре, я бессильно прислонилась спиной к холодной каменной стене и крепко зажмурила глаза, пытаясь унять дрожь. Из-за массивной двери не доносилось ни единого, даже самого слабого звука — Гарри, верный своим привычкам, наверняка сразу же применил Muffliato, чтобы никто не посмел вторгнуться в их последние минуты. Но даже не слыша ни единого звука, я почти физически ощущала ту невыносимую боль, которая сейчас разворачивалась в столовой. — Это жестоко, — процедила сквозь зубы я, скрестив руки на груди и впиваясь пальцами в собственные плечи так сильно, что наверняка останутся синяки. — Давать им надежду, чтобы завтра утром разбить ее вдребезги. Она не поймет, парни. Селеста возненавидит нас всех за то, что мы позволили ему это сделать. Мой голос дрожал, и я ненавидела себя за эту слабость. Мы все знали, что произойдет завтра. Мы все знали, что этот план был единственным шансом на победу, но цена казалась слишком высокой. Невыносимо высокой. Молча, не говоря ни слова, Теодор шагнул ко мне. Его движения были плавными, лишенными привычной аристократической надменности. Он просто притянул меня к себе, обхватив сильными руками, и уткнулся носом мне в макушку. От него пахло старым пергаментом, чернилами и едва уловимым ароматом горького миндаля. Почти сразу же я почувствовала, как тепло чужого тела прижалось ко мне со спины — Драко обнял меня, уткнувшись лицом в мой затылок, его длинные пальцы переплелись на моем животе, замыкая меня в надежное, защитное кольцо. Как же невыносимо давно мы не стояли вот так втроем, сплетенные в единый клубок нервов, дыхания и отчаянной нежности. В последние долгие, тягучие недели, когда эта проклятая война перешла в самую кровавую, грязную и беспощадную фазу, у нас едва хватало времени просто посмотреть друг другу в глаза. Бесконечные, изматывающие рейды под покровом ночи, тайные собрания в сырых подвалах, лихорадочное планирование смертельно опасных операций. Наши будни превратились в бессонные ночи, проведенные в склоненном состоянии над истрепанными картами, которые насквозь пропахли въедливой каменной пылью, озоном от частых аппараций и железистым, тошнотворным запахом запекшейся крови. Мы отдалились. Не физически — мы все так же прикрывали спины друг друга в бою, — но эмоционально. Мы сознательно выстроили глухие стены, стараясь спрятать свои истинные чувства как можно глубже на дно сознания. Мы боялись, что любая привязанность станет нашей фатальной уязвимостью, мишенью для врагов, поводом для шантажа. Но сейчас, в этом сыром, темном и совершенно безликом коридоре нашего дома, когда до предполагаемого конца света оставались лишь считанные часы, все искусственные барьеры с треском рухнули, оставляя нас абсолютно обнаженными перед собственными страхами. Слизеринка, носящая фамилию Уизли — это звучало как злая шутка. Абсолютная аномалия, генетическая и моральная ошибка природы в фанатичных глазах Ордена Феникса. Для них я навсегда осталась паршивой овцой, сбившейся с пути девчонкой, нагло предавшей высокие идеалы Света ради двух надменных, холодных слизеринцев, чьи знатные предки веками верой и правдой служили Тьме. Но сейчас, зарываясь лицом в ткань и вдыхая до боли знакомый, дурманящий голову смешанный аромат морозного хвойного леса и терпкого, дорогого трубочного табака, я осознавала с пугающей, кристальной ясностью: я никогда, ни на одну короткую секунду не жалела об этом страшном выборе. — Я люблю вас, — почти беззвучно шепнула я. Мой голос растворился в густом, давящем полумраке каменного коридора, который, казалось, поглощал любые звуки. Эти три простых слова сорвались с моих потрескавшихся, пересохших от нервной жажды губ удивительно легко и естественно. Словно все эти месяцы они медленно созревали где-то под ребрами, томились в ожидании и наливались силой, чтобы прорваться наружу именно сейчас, в этот самый темный, предсмертный час. — Хочу, чтоб вы это знали, — с трудом продолжила я, физически ощущая, как жалко дрожат связки и ломается мой собственный голос. — Я не часто говорю это… мы вообще не привыкли разбрасываться такими словами, но я ни о чем не жалею. Не жалею о том, что тогда выбрала вас. Я бы перенесла еще по сто раз те же невыносимые пытки, те же плети Cruciatus, те же ледяные взгляды и унижения. Я бы снова с закрытыми глазами прошла через весь этот ад, если бы знала, что в конце пути вы будете стоять рядом со мной. Тишина, рухнувшая на нас после моего спонтанного, отчаянного признания, оказалась физически тяжелой, вязкой, как патока. Она навалилась на плечи, насквозь пропитанная горечью внезапного осознания и липким, животным страхом неизбежных потерь. Я мгновенно, всем телом почувствовала, как длинные, аристократичные пальцы Малфоя, до этого мягко сплетенные на моем животе, резко, до синяков впились в ткань одежды. Его руки дрожали от напряжения, а ровное горячее дыхание, щекотавшее мой висок, болезненно сбилось. Оно сломалось, превратившись в какой-то прерывистый, хриплый и почти судорожный вздох загнанного зверя. — Не смей так говорить, — сквозь плотно стиснутые зубы процедил Драко. В его низком, срывающемся на хрип голосе зазвенела плохо скрываемая, дикая, разрушительная паника. Она была густо, ядовито смешана с бессильной злостью человека, который не в силах контролировать судьбу. Он до дрожи в костях, до тошноты ненавидел, когда я начинала философствовать о смерти или пыталась подводить какие-либо предсмертные итоги нашей жизни. — Ты говоришь так, словно прощаешься с нами, а я не позволю тебе этого сделать. Слышишь? Ты выживешь завтра, ясно тебе?! — его слова обрушились на меня как хлесткий военный приказ, но за этой агрессивной стеной скрывалась неприкрытая, жалкая мольба сломленного мальчишки. — Мы сделаем для тебя сотню, тысячу порт-ключей. Мы применим самые темные, самые древние защитные чары ко всему, к чему только сможем прикоснуться. Мы зачаруем каждый чертов дюйм твоей одежды, мы собственноручно вплетем магию крови в каждую нить твоей мантии! Ты не смеешь… ты просто не имеешь права даже думать о том, чтобы умереть и оставить нас одних, Ракель. Его голос, до этого пытавшийся звучать властно, предательски, надломленно дрогнул на моем имени. Малфой дернул меня на себя, прижимая к своей груди еще сильнее, почти до хруста сминая мои ребра. Он вцепился в меня с такой отчаянной, мертвой хваткой, словно всерьез, до безумия боялся, что я могу раствориться в этом холодном, пропахшем сыростью воздухе коридора прямо сейчас. Словно я могла рассыпаться серым пеплом прямо у него в руках, если он хоть на секунду ослабит свои объятия. — А после мы спокойно доучимся наш проклятый седьмой курс, и ты станешь нашей женой, — вдруг добавил Нотт. Он произнес это с той фирменной, немного ленивой ухмылкой, которую я могла безошибочно распознать даже вслепую — по специфической, глубокой вибрации его грудной клетки, плотно и собственнически прижатой к моей спине. Его дыхание горячило мою шею, а голос звучал нарочито легко, с отчаянной издевкой над самой смертью, которая постоянно витала вокруг нас. Но я знала Тео слишком хорошо, чтобы купиться на эту иллюзию. За этой спасительной маской беспечного аристократа, за его показным равнодушием скрывалось точно такое же черное, липкое, разъедающее душу отчаяние, как и у скулящего от животного страха Драко. Теодор просто умел прятать своих демонов чуть глубже, заставляя их улыбаться, когда хотелось выть от безысходности. Я удивленно распахнула глаза, внезапно вырванная из вязкой меланхолии таким абсурдным, совершенно не вписывающимся в нашу страшную реальность заявлением. Попытавшись немного отстраниться, чтобы заглянуть в их осунувшиеся лица, я с трудом раздвинула их крепко сплетенные на моей талии руки. Мои пальцы дрожали, когда я нервно хмыкнула, пытаясь скрыть за неловким смешком внезапно забившееся где-то в самом горле сердце: — Чего? Вы мне вообще-то не предлагали узаконить наши отношения. Мы никогда, ни разу за все эти годы даже не обсуждали это всерьез! Какие жены, когда завтра для нас может попросту не наступить? Переглянувшись поверх моей макушки — этот их извечный, недосягаемый для меня молчаливый диалог, в котором сплетались мимолетные тени эмоций, едва заметные движения светлых и темных бровей и беззвучные, понятные только им двоим соглашения, — парни нехотя отстранились. Я физически ощутила, как неохотно размыкается кольцо их спасительных, таких необходимых мне объятий. Воздух вокруг мгновенно стал обжигающе ледяным. Холод впился в кожу сквозь тонкую ткань мантии, пробирая до самых костей и заставляя сильно поежиться от резкого контраста с их исчезнувшим, дурманящим теплом. Драко медленно, словно двигаясь в густой воде, сделал шаг назад. Его заострившееся лицо на мгновение стало абсолютно непроницаемым, застывшим, как у прекрасной, но безжизненной мраморной статуи. Он засунул длинную, подрагивающую руку в глубокий внутренний карман своей плотной, чуть потертой на краях черной мантии — мантии, которая видела слишком много грязи и бессонных ночей за последние месяцы. Помедлив несколько мучительных, растянувшихся в вечность секунд, словно борясь с собственным сковывающим страхом или собираясь с духом перед прыжком в черную бездну, он наконец вытащил на свет небольшой бархатный мешочек. Кусочек ткани цвета ночного неба был заметно затерт от частых, нервных прикосновений — было очевидно, что Драко носил его с собой очень давно, постоянно сжимая в кармане как свой единственный якорь. Длинными, аристократичными пальцами, на которых теперь выделялись бледные костяшки, он аккуратно развязал тонкие тесемки и извлек из него кольцо. Оно тускло, почти зловеще блеснуло в слабом, неровном свете одинокого настенного канделябра, пламя которого болезненно трепетало от гуляющих по коридорам сквозняков. Это была не обычная изящная золотая или серебряная безделушка с бриллиантом, какими принято обмениваться в мирное время на пышных светских приемах. На его раскрытой ладони лежал тяжелый, массивный ободок из темной, искусственно состаренной платины. Весь благородный металл был густо испещрен сложной, непрерывной вязью старинных защитных рун, вырезанных так глубоко и точно, словно мастер вкладывал в них древние заклятия вместе с собственной кровью и душой. В самом центре ободка, надежно удерживаемый острыми, похожими на когти крапанами, сидел глубокий, поглощающий любой свет черный обсидиан — камень, похожий на застывшую каплю первобытной тьмы, идеально отражающий суть нашей искалеченной эпохи. — Мы сделали три абсолютно одинаковых кольца. Одно для тебя, и два для нас — для нашей неразрывной триады, — тихо, с болезненной хрипотцой пояснил Драко, нарушая звенящую тишину. Его серые глаза, обычно холодные, высокомерные и колкие, сейчас смотрели на меня с пугающей, абсолютно обнаженной уязвимостью. В них не было ни капли былой гордости, только безмолвная мольба. — Мы заказали их у проверенного гоблина еще задолго до того, как пало Министерство. Мы все не знали, как и когда сделать тебе предложение. Все-таки война на дворе, вокруг только грязь, кровь и отчаяние… Смерть дышит нам в затылок каждый божий день, поджидая за каждым гребаным углом. Мы все ждали какого-то правильного, светлого момента. Идеального дня, которого ты заслуживаешь. Но, кажется, глядя на то, что происходит с нашим миром, этого чертового подходящего момента может и не наступить никогда. Он осторожно, почти благоговейно, словно передавая мне величайшую и самую хрупкую святыню в мире, переложил холодный металл кольца мне на подрагивающую, машинально раскрытую ладонь. Кольцо оказалось неожиданно тяжелым, оно словно притягивало к себе гравитацию всего помещения. Оно хранило в себе древнюю, пульсирующую магию — я обнаженной кожей чувствовала ее слабое, ритмичное покалывание, мгновенно отзывающееся горячим эхом в моих венах. Это были сложнейшие заклинания нерушимой связи, которые они, несомненно, попросили вплести в металл при создании, чтобы мы могли чувствовать жизнь друг друга даже находясь на краю света. Я до боли, до солоноватого привкуса крови поджала губы, чувствуя, как в носу предательски защипало от подступающей, сносящей все барьеры истерики, а глаза стремительно наполняются обжигающе горячими, застилающими зрение слезами. В груди все разомлело от их сумасшедшей, безграничной преданности и тут же сжалось в тугой, болезненный, пульсирующий комок, намертво перекрывающий кислород и мешающий сделать хотя бы один полноценный, ровный вдох. Мне до боли, до кислого спазма в сведенном горле хотелось одновременно разрыдаться в голос от этих переполняющих, удушающих эмоций и тут же истерически рассмеяться от дикой, сюрреалистичной абсурдности всего происходящего. В голове бешено билась мысль о том, что завтра на рассвете нас ждет решающая, кровавая битва, исход которой не смог бы предсказать ни один провидец. Завтра мы с огромной, почти стопроцентной вероятностью можем лежать в еще дымящихся, покрытых едким пеплом тлеющих руинах некогда величественного поместья Эйвери. Я так живо представила наши изломанные тела с остекленевшими, навсегда застывшими и пустыми глазами, устремленными в равнодушное серое небо, наши лица, обезображенные и растерзанные смертельными проклятиями, что к горлу подкатила тошнота. А сегодня… именно сегодня, за несколько часов до возможного конца света, эти двое стоят здесь. Стоят с замиранием сердца, с бледными лицами и подрагивающими пальцами, и с такой отчаянной, пронзительной надеждой протягивают мне тяжелый обсидиан, словно этот черный камень способен переписать саму судьбу. Я крепко зажмурилась, стискивая веки так сильно, что перед глазами заплясали яркие цветные круги и вспышки. В эту секунду я отчаянно и жадно, как умирающий от жажды в пустыне, впитывала их живое, пульсирующее тепло. Это родное тепло пробивалось даже сквозь тяжелую, грубую, колючую шерсть наших темных потрепанных мантий, проникая глубоко под кожу, согревая меня изнутри и безжалостно растапливая тот леденящий кровь ужас, что сковал мою душу за последние страшные часы ожидания. Я замерла, боясь пошевелиться, боясь даже лишний раз сглотнуть, чтобы не разрушить эту хрупкую иллюзию безопасности, и вслушивалась в их синхронное, глубокое дыхание. Вдох за вдохом, удар загнанного сердца за ударом — этот тихий, размеренный, двойной ритм отдавался прямо в моей грудной клетке. Он успокаивал меня гораздо надежнее, мягче и быстрее, чем целый флакон самого крепкого, безупречно сваренного Умиротворяющего бальзама. Я ясно понимала: в этом шатком, прогнившем, стремительно рушащемся на куски мире они вдвоем оставались моей главной, моей единственной непоколебимой константой и абсолютной, несокрушимой опорой. Моей настоящей, истинной семьей. Той святыней, которую я совершенно осознанно, шаг за шагом выбрала сама, вопреки абсолютно всему: вопреки своему хваленому «правильному» происхождению, вопреки вдребезги разбитым надеждам и горьким, полным непролитых слез разочарованиям моих кровных родителей, вопреки всякому логическому здравому смыслу и всем жестоким, неписаным законам нашего расколотого кровопролитной войной магического общества. И вдруг, словно подчиняясь невидимой, безмолвной команде, переданной через тот самый телепатический, понятный только им троим ментальный диалог, Драко и Теодор плавно, в едином ритме опустились на одно колено. Ткань их некогда безупречных, дорогих мантий тихо шелестнула в спертом воздухе. Они опустились прямо на каменный пол, совершенно не заботясь о том, как это выглядит. Два блестящих волшебника, законные наследники древнейших чистокровных родов Магической Британии, чьи имена веками вышивались золотом на родовых гобеленах. Гордые, надломленные жестокой войной, уставшие, но так и не сдавшиеся аристократы одновременно склонили свои светлые и темные головы. Они добровольно и благоговейно преклонили колени перед девчонкой, которую их лицемерное, зацикленное на чистоте крови высшее общество до конца своих дней будет презрительно считать лишь жалкой предательницей, недостойной даже стоять с ними в одной тени. — Ракель Септима Уизли, — голос Тео зазвучал в полумраке низко, бархатно, до пробирающей до костей дрожи торжественно и на удивление твердо, без малейшей тени сомнения. Звук его слов гулким, многократным эхом отразился от влажных, покрытых испариной каменных стен, словно невидимым, безупречно заточенным лезвием разрезая спрессованную, тяжелую и удушливую тишину подземного коридора. Он произнес мое полное имя так осторожно и трепетно, будто это было древнее, невероятно могущественное заклинание. Самое важное из всех, что ему когда-либо доводилось произносить за всю его жизнь. — Согласна ли ты стать нашей навсегда? Разделить с нами магию, кровь и саму жизнь, деля поровну каждый вздох и каждый удар сердца, пока смерть не разлучит нас? — Сменить фамилию на Нотт-Малфой или Малфой-Нотт, в зависимости от того, как мы бросим жребий. Ну, или на чьей стороне выпадет галлеон, — хрипловато хмыкнул Драко, вмешиваясь в этот сакральный момент. Уголок его искусанных, бледных губ нервно дернулся в слабом, почти призрачном подобии его былой фирменной ухмылки. Он отчаянно пытался разрядить повисшее в воздухе невыносимое, звенящее напряжение, замаскировать свою уязвимость за привычной маской цинизма. Но эта напускная бравада рассыпалась прахом в ту же секунду: его серые, обычно холодные и непроницаемые как ртуть глаза оставались болезненно серьезными. Они были воспалены от многодневной бессонницы, окружены глубокими тенями и смотрели на меня открыто, почти отчаянно, с такой неприкрытой мольбой, что у меня болезненно сжалось сердце. — Потому что без тебя, Ракель, этот проклятый, прогнивший до самого основания, истекающий кровью и разваливающийся на куски мир не имеет для нас ровным счетом никакого смысла, — тихо добавил Теодор, не отрывая от меня взгляда. Он смотрел на меня снизу вверх, и в неверном, тусклом полумраке его пронзительные синие глаза казались сейчас почти черными, бездонными омутами. В них плескалась такая абсолютная, всепоглощающая преданность, уже давно перешагнувшая грань и граничащая с чистым безумием, что у меня буквально перехватило дыхание, а в горле встал жесткий ком. — И потому что ты — единственное светлое, чистое, единственное правильное и по-настоящему живое, что осталось в наших искалеченных, растерзанных и почерневших от скверны душах, — предельно тихо, надломленно, почти на грани слышимости закончил за него Малфой. Он медленно, словно сквозь густую патоку, потянулся вперед, словно до одури боясь резким движением спугнуть эту хрупкую иллюзию. Его прохладные, чуть шершавые от загрубевших палочковых мозолей, подрагивающие пальцы осторожно, почти невесомо, как величайшую святыню, накрыли мои заледеневшие, дрожащие руки. Тишина, ставшая вдруг плотной, вязкой и физически осязаемой, снова всей своей колоссальной тяжестью обрушилась на нас. Она нарушалась лишь моим неровным, судорожным и прерывистым дыханием, которое со свистом вырывалось из сдавленной груди. Я смотрела на них — на их бледные, по-аристократически тонко вылепленные природой, но нездорово, пугающе заострившиеся от постоянного недоедания, бегства и непрерывного стресса лица. На глубокие, болезненные фиолетовые тени от хронической усталости под глазами. На едва заметные белесые линии шрамов, навсегда скрытые под плотной, грубой тканью их темных мантий, и на те уродливые, выжженные магией темные метки на их левых предплечьях, о жгучей, пульсирующей боли которых знала только я. Они были катастрофически неидеальными, невыносимо сложными, сломанными, порой отвратительно высокомерными, сотканными из колючих противоречий, обид и яда. Они послушно несли на своих опущенных плечах невероятно тяжелое клеймо прошлых роковых ошибок и расплачивались за кровавые грехи своих обезумевших от власти отцов. Но, Мерлин мне свидетель, они были моими. Моей неотвратимой судьбой. Моей неизбежной погибелью и моим единственным спасением во тьме. Я медленно, словно находясь под колоссальной толщей ледяной, парализующей мышцы воды, подняла на них свой взгляд, окончательно затуманенный плотной пеленой непролитых слез. Воздух в коридоре казался густым, почти осязаемым, и каждый вдох давался с неимоверным трудом. Я почувствовала, как одна-единственная, одинокая и обжигающе горячая капля все-таки вырвалась из-под дрожащих ресниц. Не удержавшись на грани контроля, она медленно скатилась по щеке, оставляя за собой влажную, неприятно холодящую разгоряченную кожу дорожку, которая казалась раскаленным клеймом в этой промозглой сырости. Кривая, совершенно нелепая, мокрая, но абсолютно, кристально искренняя улыбка помимо моей воли коснулась напряженных, искусанных в кровь губ, отдаваясь легкой металлической горечью на языке. — Да, кретины вы редкостные, — мой голос предательски сорвался на первой же гласной, превратившись в хриплый, надломленный эмоциями полушепот. В мертвой, звенящей тишине коридора, где даже наше дыхание казалось святотатством, этот шепот прозвучал для них оглушительнее любого торжественного, победного крика. — Я согласна. Я согласна стать вашей. Сегодня, завтра и навсегда. До самого конца, каким бы он ни был. И в этот самый миг, сквозь искажающую зрение соленую пелену глядя на то, как стремительно, словно по какому-то немыслимому, светлому волшебству, преображаются их изможденные лица, я почувствовала, как мир вокруг нас сжимается до размеров этой крошечной прихожей. Я видела, как буквально на глазах стирается с их заострившихся, осунувшихся черт глубокая, въевшаяся глубоко под кожу печать многомесячного отчаяния. Та глухая обреченность, что тенью следовала за нами по пятам, внезапно отступила, уступая место чистой, слепящей, почти безумной надежде. Они не сговаривались. Они даже не переглянулись. Парни подскочили ко мне одновременно, единым порывистым, отчаянным движением, словно умирающие, наконец-то дотянувшиеся до источника живой воды. В следующую секунду я оказалась стиснута в их объятиях — таких крепких, судорожных и неистовых, что у меня выбило остатки воздуха из легких. Справа меня обжигало жаром одного тела, слева намертво прижимало к себе другое. Их руки переплелись на моей спине, сминая грубую ткань мантии, они утыкались лицами в мои волосы, судорожно вдыхая мой запах, словно пытались впечатать мой образ в свои души. И тогда дамба, сдерживавшая мои эмоции долгие недели, окончательно рухнула. Я заплакала, но это не было истерикой уставшего человека. Я зарыдала абсолютно беззвучно, до спазмов в горле и боли в сведенных челюстях, не позволяя себе издать ни единого, даже самого тихого и жалкого всхлипа, чтобы не разрушить иллюзию этого момента. Мои пальцы скрючились, побелев на костяшках, судорожно сжимая и сминая в кулаках плотную ткань их одежды, словно утопающий, который из последних сил цепляется за спасательный трос. Я спрятала свое залитое обжигающе-горячими слезами лицо у них на груди, прячась от всего мира в этом коконе из переплетенных рук. В этих объятиях, ставших для меня в ту секунду абсолютным центром вселенной, ее единственной безопасной гаванью, меня физически разрывало на кровоточащие куски от невыносимой, тяжелой, всепоглощающей боли. Каждый их вдох, каждое прикосновение лишь усиливали эту муку. Я плакала, потому что глубоко внутри себя кристально ясно, без иллюзий и самообмана, с пугающей, ледяной неотвратимостью осознавала: завтра я, скорее всего, не выживу. Время моей жизни стремительно утекало сквозь пальцы. Завтрашний закат, когда солнце в последний раз окрасит горизонт в кроваво-багровые тона, станет для меня последним. Мои глаза больше никогда не увидят рассвета. И самое страшное таилось в том, что я оставлю их — самых дорогих мне людей — в этом разрушенном, сожженном дотла, истекающем кровью и пеплом мире совершенно одних. Я обреку их на существование с зияющей, вечно кровоточащей раной в груди, которую оставит мой уход. Но иначе поступить было просто нельзя. На кону стояло слишком многое. Так было предрешено, и так надо. Это мой тяжелый крест, мой абсолютный долг перед гибнущим миром, перед всеми теми невинными, кто уже пожертвовал собой и пал во тьму, и перед теми немногими, кто еще имеет хотя бы крошечный, призрачный шанс на спасение. Я обязана выйти вперед и заплатить эту страшную цену своей жизнью. Мой разум кричал о том, как чудовищно, как бесчеловечно и несправедливо было так с ними поступать: подарить им надежду, приняв их предложение, сказав свое «да» сейчас, когда завтра меня ждет верная, неотвратимая гибель. Я дала им мечту о будущем, которого у нас никогда не будет. Это было сродни самому изощренному предательству. Но оттолкнуть их сейчас, разбить их сердца холодным отказом накануне возможного конца света — я просто не могла. Они заслужили хотя бы эту иллюзию счастья, хотя бы одну эту ночь, наполненную верой в то, что мы будем вместе. Но сейчас, плотнее прижимаясь к моим самым родным, бесконечно любимым людям, впитывая каждой клеточкой кожи их отчаянную, слепую, всепрощающую любовь, я давала себе страшную клятву в этом пыльном, холодном полумраке. Я не сдамся судьбе на милость просто так. Я не стану покорной жертвой на заклание. Ради них. Ради этих бесценных минут тепла, ради того ослепительного, чистого света, что всего минуту назад загорелся в их измученных глазах, я буду бороться. Я буду изо всех своих оставшихся физических и душевных сил, по-звериному, жестоко, дико и яростно биться за свою жизнь. Если потребуется, я буду цепляться за нее окровавленными зубами, ломать ногти в кровь, вырывая у слепой судьбы каждую лишнюю секунду, каждое мгновение рядом с ними. Я брошу вызов самой смерти и не отступлю, не опущу рук до самого своего последнего, вырванного с боем, хриплого вдоха.