Часть 3

Как только силы вернулись в него ровно настолько, чтобы держаться на ногах, Гарри покинул госпитальное крыло. Мадам Помфри пыталась протестовать, но он прошел мимо нее, не сказав ни слова, смотря сквозь нее пустым взглядом, который заставил ее смолкнуть. Он был похож на призрака, блуждающего по знакомым коридорам. Он вернулся к жизни-рутине. Уроки, Большой зал, башня Гриффиндора. Но это была лишь видимость. Он стал тенью, бесцветной копией самого себя. Гарри перестал говорить без крайней необходимости. Его ответы на уроках сводились к односложному «не знаю» или молчаливому пожатию плеч. Рон и Гермиона сначала осаждали его вопросами, потом ссорились из-за него, пытаясь выяснить, что случилось, а затем просто смотрели на него с растущим отчаянием. Он видел их взгляды — растерянные, обиженные, испуганные. Но он не мог заставить себя отреагировать. Между ним и миром выросла толстая стеклянная стена. Он все видел, но ничего не чувствовал. Еда стала для него абстрактным понятием. Завтрак, обед, ужин. Он приходил в Большой зал, садился на скамью и смотрел на свою тарелку. Еда не вызывала ни отвращения, ни голода. Она была просто бессмысленной тратой времени. Зачем наполнять тело, которое вскоре должно быть уничтожено? Зачем поддерживать силы, которые понадобятся лишь для того, чтобы дойти до места казни? Он делал несколько механических укусов, и комок в горме рос с каждой секундой, пока он не отодвигал тарелку. Еда была холодной. Как и все вокруг. Его тело начало меняться. Школьная форма висела на нем мешком, тени подчеркивали скулы, делая его худое лицо еще более острым. Руки слегка дрожали от слабости, но ему было все равно. Ночью стеклянная стена трескалась. Ее место занимали кошмары. Не просто сны о Волан-де-Морте, а настоящие приступы ужаса. Он видел себя мертвым в снегу, но на этот раз Снейп не приходил. Он видел падающие звезды, которые оказывались падающими телами — Сириуса, Дамблдора, родителей, Рона, Гермионы. Он просыпался с беззвучным криком, сердце колотилось где-то в горле, а по спине струился ледяной пот. И тогда его накрывало другое — тихая, но всепоглощающая тревога. Она сжимала его грудь, мешая дышать, заставляя прислушиваться к каждому шороху в спящей комнате. Он был вечным часовым в собственной жизни, и его смена никогда не заканчивалась. Однажды на Зельеварении Снейп, проходя мимо, резко остановился прямо за его спиной. Гарри чувствовал его взгляд, будто физическое прикосновение, на своем затылке. — Поттер, — ядовито произнес Снейп. — Ваше присутствие на моем уроке столь же бесполезно, как и попытка научить тролля балету. Вы хотя бы помните, какой ингредиент следует добавлять после порошка из рогов единорога? Гарри молча смотрел на свой котел, где варилась серая жижа. Он знал ответ. Мозг, запертый в апатии, все еще регистрировал информацию. Но усилие, необходимое, чтобы разжать губы и произнести слово, казалось титаническим. — Пять пунктов с Гриффиндора за наглое молчание, — привычно процедил Снейп, но в его голосе не было прежнего злорадства. Был холодный, раздраженный интерес. Снейп не отпускал его. —После урока, Поттер. Остаться. Когда класс опустел, Гарри стоял, глядя в пол, ожидая очередной порции яда. Но Снейп подошел к нему близко, почти как в госпитальном крыле. — Вы решили сгнить заживо? — спросил он тихо. Его черные глаза сканировали Гарри, отмечая болезненную худобу, синеву под глазами, легкую дрожь в пальцах, сжимавших край стола. — Вы думаете, что ваш отказ от жизни как-то изменит исход событий? Это просто трусость. Гарри ничего не ответил. Он смотрел на темную ткань мантии Снейпа. Что этот человек мог знать? Он ненавидел его отца. Он работал на Дамблдора, который обрек его на смерть. Его слова не имели значения. Снейп наблюдал за ним несколько долгих секунд, его лицо было непроницаемой маской. —Убирайтесь, — наконец бросил он, отворачиваясь. — Вид вас мне противен. Гарри развернулся и вышел. Его шаги эхом отдавались в пустом коридоре. Он шел в гостиную, где его ждали встревоженные взгляды друзей, которых он больше не мог утешать. Он шел наверх, в кровать, где его ждали кошмары. Он шел навстречу своему приговору. Он не жил. Он просто доживал. И самым страшным было то, что в глубине своей опустошенной души он почти ждал того момента, когда все это наконец закончится.