Часть 4

Время, вопреки всему, текло вперед. Зима сдала позиции сырому, промозглому марту. Лед в Черном озере растаял, обнажив темную, неприветливую воду. В замке же лед в душе Гарри только крепчал. Однажды утром он просто не смог подняться с кровати. Не из-за физической слабости, хотя она была его постоянной спутницей, а из-за всепоглощающего, тошнотворного чувства омерзения. Омерзения к самому себе. К своему телу, худому и дрожащему. К своему разуму, изъеденному страхами. К своей роли — марионетки, которую готовят к тому, чтобы перерезать ниточки. Он перестал ходить на занятия. Первые дни Рон и Гермиона пытались его заставить, уговаривали, даже кричали. Он лежал, повернувшись к ним спиной, и смотрел в каменную стену, пока они не уходили, подавленные и разгневанные. Потом они стали приносить ему еду из Зала. Тарелки с супом и бутербродами стояли на тумбочке нетронутыми, пока мадам Помфри, вызванная отчаявшейся Гермионой, не заставляла его выпить несколько глотков питательного зелья силой. Горьковатый вкус надолго оставался у него во рту, как напоминание о том, что даже его тело ему не принадлежит. Профессор МакГонагалл приходила, говорила с ним строго, потом с беспокойством. Он молча кивал, глядя куда-то мимо нее. Она уходила, и ее плечи были согнуты под тяжестью, которую она не могла понять. Снейп появился однажды глубокой ночью. Дверь в спальню бесшумно отворилась, и в щели лунного света возникла его высокая черная фигура. Он не сказал ни слова. Он просто стоял и смотрел на него — на сгорбленный под одеялом силуэт, на нетронутую еду на тумбочке. Гарри чувствовал его взгляд, тяжелый и безмолвный, будто пытку. Через несколько минут Снейп так же бесшумно исчез. На следующее утро на тумбочке стоял небольшой пузырек с прозрачным зельем. Не питательным, а снотворным. Без единой записки. Гарти не тронул его. Он больше не видел снов. Вернее, кошмары покинули его по ночам, чтобы поселиться в яви. Он лежал и чувствовал это — смутное, но неумолимое давление, сжимающее Хогвартс в тиски. Воздух стал густым и тяжелым, будто перед грозой. Магия замка, обычно теплая и уютная, теперь вибрировала тревожным, надрывным гулом, который он слышал даже сквозь стены. Скоро. Слово висело в каждом мертвом вздохе, в каждом ударе его ослабевшего сердца. Оно было в едва уловимом дрожании пола под ногами и в том, как портреты в коридорах начинали нервно перешептываться, замолкая при приближении учеников. Он почти не чувствовал своей боли, своего голода, своей усталости. Все это растворилось в одном — в ожидании. В предчувствии конца, который приближался не по дням, а по часам. Волан-де-Морт шел. Он шел к нему. И его армия была с ним. Гарри закрыл глаза. Он не молился, не плакал, не злился. Он просто ждал. Впервые за долгие месяцы в его душе воцарилась не апатия, а странная, леденящая ясность. Все пути сошлись в одну точку. Бегство было невозможно. Исход предрешен. Он лежал в тишине гриффиндорской башни и слушал, как снаружи наступает буря. Скоро двери рухнут. Скоро стены задрожат от заклинаний. Скоро он услышит его голос — высокий и холодный, как лезвие ножа. И он знал, что когда это случится, он встанет с этой кровати. Не ради долга. Не ради мести. Не ради жизни. А просто потому, что пришло время.