Часть 4

      Татч крутил в руках бархатный мешочек, разглаживая пальцами ворсистую ткань, и не отрывал напряженный взгляд от приближающегося острова.       Весь месяц его грызла совесть за свой поступок, но даже если бы ему предложили вернуться в прошлое, он ничего бы не изменил. Аяна тогда ясно дала ему понять, что ничего в их отношениях не поменяется, вот только… Татч подсознательно ощущал ее невидимые расстроенные чувства. И сам от этого расстраивался. Он успокаивал себя мыслью, что для нее так будет лучше.       Рядом пристроился Марко, вальяжно опершись на леерное ограждение. Татч не спешил начинать разговор хоть и не сомневался, что он непременно состоится.       – Ты какой-то раздраженный в последнее время, ёи, – заметил брат. – Обычно, при приближении к этому острову, ты едва не светишься.       Кок никак не прокомментировал услышанное.       – Что-то случилось? – не отставал Марко.       – Думаю, я ее обидел, – через силу признался Татч. На душе стало совсем тоскливо от мысли о том, как Солнце могла его встретить.       – Ну, ты же подготовился, как я вижу, ёи, – кивнул Феникс в сторону сжатого в руках мешочка.       – Вряд ли это поможет. Такого рода обиды не забываются.       Татч тяжело вздохнул.       Он помнил тот взгляд, которым Аяна рассматривала узорное колечко, и решил подарить кое-что похожее. В мешочке лежало ожерелье. Тонкое, элегантное, оно точно подчеркнет выразительность ее глаз. Татч нес его не для того, чтобы почувствовать себя прощенным, нет, просто хотел сделать ей приятно.       – Что ты сделал? – напомнил о своем существовании Марко.       – Решил ее спасти, – усмехнулся кок. – Только, кажется, сделал хуже.       А что было бы, не оттолкни он ее? Может, через время она согласилась бы уехать с ним? Может, у него получилось бы ее уговорить? Только зачем? Не стал бы он обрекать ее на вечные опасности.       Да что толку теперь гадать? Шанс уже упущен. И вдобавок ему придется сообщить ей, что он не знает, когда они смогут увидеться в следующий раз, – Отец заканчивает свои дела здесь. Одна новость лучше другой, ничего не скажешь.       – Думаю, – нарушил долгое молчание Марко. – Отец мог бы позволить ей присоединиться. Это могло бы решить твою проблему, ёи.       Татч покачал головой.       – Она не оставит родителей в одиночестве.       – Слушай, ты пират или кто?       – Пират, конечно, – ответил Татч даже не подумав и тут же прищурившись просканировал брата внимательным взглядом. – Это ты к чему вообще?       – Укради ее.       Он думал об этом, но…       – Не выйдет.       – Почему это, ёи?       – Представь себе реакцию девушки, которая вдруг осознает, что все это время общалась с пиратом, – выплюнул он. – который ее в конце еще и украл.       Марко неприлично выпучил глаза в удивлении.       – Не сказал ей, кто ты такой?       Татч вздохнул. Конечно, он не сказал. Сначала решил воспользоваться помощью и не пугать малышку, а потом, как-то все сложно стало.       – А Харута-то прав оказался, ёи.       – Скорее, не так уж сильно ошибся, – поправил Татч.       Остров приближался, маня зеленью рощ и белизной песчаных пляжей. Татч стиснул мешочек сильнее. Неуверенность росла с каждой милей. Что, если Аяна не захочет даже разговаривать? Что, если его подарок только усугубит ситуацию? Он представил ее холодный взгляд, ее отстраненность, и похолодел.       – Не накручивай себя, ёи. Может, всё не так плохо, как тебе кажется. Иногда, даже самые крепкие обиды можно залечить.       Не мог он согласиться с Марко, как бы не хотелось.       – Ладно, будь что будет, – пробормотал себе под нос Татч. – Я должен попытаться.       Он поднял голову, стараясь скрыть волнение под маской безразличия. Марко лишь понимающе кивнул, зная, что слова сейчас лишние. Но он не знал, что это больше, чем просто обида. Это были чувства, сложные и запутанные, как морские узлы. А распутать их можно только одним способом – поговорив.              На утесе Аяны не было, в городе – тоже. Дома было пусто, родители в мастерской на вопрос Татча лишь пожали плечами и сообщили, что она уже которую неделю пропадает неизвестно где и на вопросы отвечать отказывается. Он направился в пещеру, но и там ее не оказалось. Остался лишь один вариант.       Аяна сидела, облокотившись о стенку коры и укутавшись в белый плед, что Татч принес тогда для пикника, и напоминала привидение. Ветер задувал в природную пещеру в стволе дерева и шевелил холодными порывами спутанные рыжие пряди. Аяна не обернулась, хотя точно услышала прибытие пирата. Она продолжала смотреть на буйство природы, не шевелясь.       Татч остановился за ее плечом и сильно занервничал. Если она не обернулась, значит, не хочет его видеть. Зря он пришел. Она действительно была из-за него расстроена.       Он специально не попадал в поле зрения Аяны, так было легче. Ему в том числе.       – Глядя на это место, – внезапно начала говорить Аяна. – я начинаю понимать, что некоторым из нас суждено быть самыми одинокими людьми. Бороться с трудностями, как это дерево борется с беспощадным ветром, и становиться такими же пустыми и опустошенными.       Татч гипнотизировал ее затылок и пытался узнать в ней ту Аяну, с которой проводил свои самые яркие дни. Этот безжизненный глухой голос точно не мог принадлежать ей.       – Глупости какие, – теперь и свой собственный голос казался Татчу чужим. – Посмотри, даже это дерево не одно в своей борьбе. Вон там, и тут, и тут стоят его сородичи и сражаются. Никто не один.       Не понятно, кого он хотел убедить этими словами больше. Себя? Ее? Наверное, обоих.       – Звучит очень по-пиратски.       Татч замер. В ее голосе сквозила горечь, но не было ярости. Это было хуже. Ярость можно было бы развеять, злость – заглушить. Но эта апатия… Она словно выжигала все живое.       – Солнце… – начал он осторожно, но она его перебила, едва заметно вздрогнув.       – Зачем ты меня искал? – спросила она, не поворачиваясь.       В ее голосе слабо слышалось отчаяние. Татч подошел ближе и протянул Аяне через плечо мешочек.       – Я… хотел кое-что отдать. Просто так.       – Спасибо.       Она чуть повернула лицо, забирая протянутую вещь, и Татч смог мельком разглядеть синяки под глазами. Его беспокойство усилилось.       – Солнце, сколько ты спишь? – нахмурился Татч. – Или, лучше спросить, спишь ли ты вообще?       – Это неважно.       Он очень хотел возразить, но решил, что это может усугубить состояние Аяны.       – Помнишь, я сказала в начале, полгода назад, что от тебя пахнет едой?       – Помню, – Татч не мог не улыбнуться.       – Сейчас от тебя пахнет морем.       Татч замялся. Слова застревали в горле, мешая говорить. Он чувствовал ее боль, ее разочарование, и знал, что причина – он сам.       – Море – это мой дом, Аяна, – прошептал Татч, делая шаг и вставая рядом с ней.       Он больше не мог ее обманывать и не хотел. Настало время совершить большую глупость, нужно расставить все точки над «i». Татч сглотнул вставший в горле ком и постарался как можно незаметнее вытереть вспотевшие ладони о штанины. Думать о последствиях своего следующего поступка он сильно не хотел, но мысли плевали на его желания с крыши самого высокого в мире здания и настойчиво вырисовывали самые мрачные картины возможного будущего. Мужчина выдохнул. Ладно, перед смертью не надышишься, ему, кроме расположения Аяны, терять нечего. Хотя, кажется, он и его уже потерял.       – Потому что я пират, Аяна, – тихо произнес Татч. – пират.       Он боялся взглянуть на нее, боялся увидеть страх, осознание того, что он врал ей все время. Боялся, что она отвернется от него. Татч никогда ничего так сильно не боялся.       – Я знаю.       Вопреки испытываемому страху, он обернулся, чтобы узреть напряженный взгляд грустных глаз, неотрывно гипнотизирующих суровую даль. У Татча не складывалась картина и появилась куча вопросов. Как давно она знает? С самого начала? Но почему тогда она проводила с ним время? Почему улыбалась, смеялась, танцевала? Почему привела в свой дом? Почему показала свои тайные места? Почему впустила в свое сердце? Зачем?       – Когда? – прохрипел он пораженно.       – Да с первого дня. Но уверенность пришла в день вашего отъезда, – Аяна впервые за все время встречи улыбнулась. Но эта улыбка была тенью любой даже самой грустной. – Вы отчалили позже, чем судно, на которое ты мне указал.       Татч чертыхнулся. Как можно было так просчитаться?       – Да и в тот день, когда мы намокли, плескаясь в луже этой пещеры, – снова заговорила девушка, кивнув на вход в туннель. – ты щеголял в одной майке. А у тебя на шее тату. Сложно не узнать один из самых знаменитых роджеров.       Тат готов был хлопнуть себя по лбу так сильно, чтобы она отвалилась ко всем чертям! Зачем она ему, если он даже от девчонки скрыть тайну не смог?       – Местные, может, и отрезаны от большого мира, – продолжила Аяна. – но не забывай, что я живу здесь не всю жизнь. К тому же, газеты сюда тоже прилетают.       – И ты все это время молчала? – Татч не понимал, то ли злиться, то ли восхищаться её выдержкой. Он ожидал истерику, обвинения, возможно, слезы. Но Аяна держалась невозмутимо, словно обсуждала погоду.       – А смысл? – Аяна пожала плечами. – Что бы это изменило? Ты бы все равно остался пиратом. А я… я, наверное, просто хотела подольше побыть рядом с человеком, который делал меня счастливой. Даже если это была ложь.       Она сказала «делал». Прошедшее время. Теперь Татч ненавидел прошедшее время. И пусть оно не виновато во всем случившемся.       Татч, найдя в себе новые силы, подошел ближе, присел и коснулся её щеки.       – Это не было ложью, Аяна. Все, что происходило между нами, было настоящим. Я… я врал о своей профессии, но мои чувства к тебе никогда не были фальшивыми. Я врал, потому что думал, что ты сразу же убежишь в страхе, ведомая предрассудками. Врал и мучился от своей трусости, которая мешала признаться тебе.       Он замолчал, вглядываясь в её глаза, и тихо добавил:       – Я люблю тебя, Солнце.       Татч всматривался в уставшее лицо и, кажется, умирал, потому что ответа не было. Аяна крепко зажмурилась, не пытаясь отстраниться, и по ее щекам скатились две слезинки.       – Если бы это было правдой, – прошептала она, мелко подрагивая. – ты бы не оттолкнул меня тогда.       Татч смотрел в печальное лицо, закрытые веки, две блестящие дорожки и не хотел верить. Он похолодел. Тот вечер, один из самых волшебных, отпечатался в его памяти навсегда. Как и его реакция на ее прикосновение. Он отступил, думая, что принимает верное решение, но сейчас, глядя на расстроенную Аяну, уже не был в этом так уверен.       – Прости меня, – просипел он, чувствуя, как снова сдавливает горло. – Я просто не хотел навлекать на тебя беду. Ведь, если бы кто-нибудь узнал о твоей связи с одним из командиров самого Белоуса, то…       – Это уже не важно, – перебила она, отстраняя его руку. – Это никогда не было важно, если уж говорить на чистоту.       Татч не хотел слышать продолжения, потому что знал – оно непременно его убьет.       – Важно было другое. Ложь. Я долго размышляла над этим и поняла, что, – Аяна запнулась, словно путник, оказавшийся на перепутье. – не могу ее простить.       Сердце Татча рухнуло в бездну. Он ожидал все, но не это. Обвинения, крики, проклятия были бы легче, чем этот тихий, полный разочарования приговор. Ложь. Именно она стала непреодолимой стеной между ними. Он, пират, привыкший брать силой, сейчас стоял безоружным перед этим простым, но сокрушительным словом.       Он попытался возразить, объяснить, но слова застряли в горле, превратившись в немой крик. Что он мог сказать? Что ложь была актом любви, попыткой защитить? Звучало жалко и неубедительно, особенно сейчас, когда правда всплыла на поверхность, обнажив все его страхи и слабости.       Аяна открыла покрасневшие глаза, и в них не было ни отвращения, ни ненависти, лишь усталая пустота.       – Я понимаю, – хрипло произнес Татч, опуская голову. – Я все понимаю. Ты права.       Он поднялся, готовый уйти, оставить ее в покое, как она того и хотела. Но остановился, не в силах сдвинуться с места.       – Солнце, я… – он запнулся, не зная, как выразить все, что чувствовал. – Пожалуйста, поверь мне, я никогда не хотел причинить тебе боль. Я просто боялся. Боялся потерять тебя, боялся подвергнуть тебя опасности. Моя ложь была глупой, трусливой попыткой защитить тебя.       Татч снова присел рядом, обхватывая женское личико ладонями и приподнимая его.       – Позволь мне одну глупость, прошу.       Аяна смотрела на него, не отводя взгляда, и в ее глазах он видел отблеск своей надежды, тут же гаснувший под пеплом ее разочарования. Он нежно коснулся ее губ своими. Не страстно, не требовательно, а словно пробуя, спрашивая разрешения. Это был поцелуй отчаявшегося человека, готового принять любой исход. Поцелуй, пропитанный раскаянием и надеждой. Когда их губы соприкоснулись, Татч почувствовал легкую дрожь, пробежавшую по ее телу. Он закрыл глаза, стараясь запомнить этот момент, каждое прикосновение, каждый вздох.       Аяна не отвечала. Она просто стояла, позволяя ему целовать ее, и плакала. Ни отталкивая, ни притягивая к себе. Ее неподвижность была мучительнее любого отторжения. Татч медленно отстранился, всматриваясь в ее лицо. В ее глазах все еще плескалась пустота, но теперь она была смешана с болью.       Татч отнял руки от её лица, вставая и чувствуя себя последним мерзавцем. Он не облегчил ситуацию, а лишь причинил ей новую боль, заставив вспомнить те моменты, когда их взаимодействие приносило счастье. Он готов был провалиться сквозь землю.       – Уходи, Татч, – тихо произнесла Аяна, не поднимая глаз. – Прошу тебя, уходи.       Татч не стал спорить. Он знал, что сейчас любое его слово, любой жест будет воспринят в штыки. Он развернулся, но так и не сделал ни одного шага. Может, она скажет что-то еще?       – Не возвращайся больше сюда, – безэмоционально бросила Аяна через спину. – Не ищи меня. Мы никогда больше не увидимся.       Татч бессильно стиснул челюсть. Нельзя ничего говорить.       – Забудь обо всем, что здесь было. Забудь о моем существовании.       – Солнце… – не выдержал он.       – Не называй меня так.       Ее голос дрогнул, а голова опустилась ближе к земле.       Он снова делал ей больно.       Татч замер, словно пораженный громом. Каждое ее слово врезалось в сердце осколком льда. Забыть? Как можно забыть солнце, освещавшее его пиратские будни? Забыть смех, прикосновения, ту искренность, которой он так дорожил? Это было невозможно. Но он должен был подчиниться. Она просила.       Он развернулся и, не оглядываясь, пошел прочь. Каждый шаг давался с трудом, словно он тащил на себе непосильный груз вины и сожаления. Он слышал, как она тихо плачет, но не посмел остановиться. Он знал, что, если обернется, сломается, и тогда уже ничего нельзя будет исправить.       Выйдя из пещеры, Татч остановился, чувствуя, как его пробирает дрожь. Он поднял голову к облакам, плывущим в бескрайнем небе, и прошептал:       – Прости меня, Солнце.                     Она надеялась, что обидела Татча достаточно сильно, чтобы он никогда больше здесь не появился, но недостаточно для того, чтобы забыл о ней напрочь. Пусть это и было эгоистично с ее стороны, но ей так хотелось, чтобы он ее помнил и думал о ней. Вспоминал все их встречи с такой же теплотой, какая разливалась в ее душе каждый раз, когда она сама прокручивала эти полгода.       Лучшие полгода в ее жизни.       Сейчас, стоя напротив огромного зеркала, Аяна рассматривала себя, облаченную в неприлично пышное свадебное платье, и пыталась сдержать слезы. С каждой пройденной секундой получалось все хуже.       "Забудь обо всем, что здесь было…"       Эти слова эхом отдавались в ее голове, сливаясь с тихим плачем, который она так отчаянно пыталась сдержать. Платье, сшитое лучшими мастерами, казалось клеткой, сковывающей движения и чувства. В отражении она видела чужую женщину, наряженную куклу, готовую к нежеланной роли.       Аяна коснулась кружевной ткани, словно пытаясь почувствовать хоть что-то, кроме давящей пустоты. Корсет сдавливал ребра так, словно был сделан из металла, мешал делать нормальные вдохи.       Глубоко вздохнув, она попыталась собраться с духом. Впереди ее ждала церемония, улыбки, поздравления. Она должна была быть сильной, ради семьи, ради будущего. Но сердце, как упрямый ребенок, отказывалось принимать этот жестокий сценарий. Оно все еще принадлежало человеку, которого она оттолкнула. Пирату.       Что она там говорила? Что не позволит себя сломать и украсть ее жизнь? Что будет бороться? Ни черта у нее не выйдет! Уже сломали. Уже украли самое дорогое. Теперь у нее не осталось никого, кто мог бы спасти ее от «самовлюбленного индюка».       Она всегда знала, что от богачей ничего хорошего ждать не стоило. Никогда. Только вот знание это ничем не помогло. Малолетний козел посмел шантажировать ее, взбесившись после очередного отказа, и вот она здесь.       Аяна расплакалась. Хорошо, хоть гости за слоем фаты не увидят ее покрасневших глаз. Ее больше вообще никто не увидит. Запрут в комнате, запретив выходить наружу, и через время она совсем зачахнет.       А Татч даже не будет догадываться, что она… она…       Как трудно было не ответить на его поцелуй! Она чувствовала все, что он пытался донести ей: раскаяние, надежду, любовь… Он пытался запомнить этот момент.       Как и она.       А это его «Солнце»? Каждый раз рвало душу на части. Никто ее так не называл, кроме него. Она навсегда останется только его Солнцем. И только в своих мечтах.       Она намеренно оттолкнула Татча, и воспоминания об этом разрушали ее, заставляя чувствовать себя самой последней бесчувственной тварью. Она даже родителям ничего не сказала. Не сказала, что ее шантажируют их здоровьем, не сказала, чего требуют взамен за сохранность их жизни. А зачем надо было говорить? Они ничего не смогли бы сделать. Татч, может, мог бы их увезти, но… ее волновали родители. За ней будут охотиться, и они непременно пострадают. У ее будущих родственников были такие связи, что и сам Белоус помехой не покажется.       Нет.       В отражении зеркала на тонкой шее поблескивало изящное ожерелье. Оно было очень похоже на то кольцо, которое они с Татчем видели на ярмарке, только еще красивее. На столе валялся небрежно откинутый кулон, подаренный ее женишком. Путь там и остается. У нее есть вариант получше. Золото металла очень органично смотрелось с зелеными аккуратными камешками, раскиданными по веткам словно листья.       Горло сжало от осознания, что Татч выбирал его специально для нее.       Аяна вытерла слезы. Она не покажет им свою боль, никто не узнает, как сильно ее ранили. Она не позволит думать, что у нее есть еще рычаги давления.       В коридоре послышались приглушенные голоса, сигнализирующие о приближении неизбежного. Аяна закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями, найти хоть какой-то выход из этой ловушки. Но в голове была лишь одна фраза: "Не возвращайся больше сюда". И образ Татча, уходящего в ночь, не оглядываясь.       Дверь отворилась. Ее повели на заклание.       Она пропускала все мимо себя. Сколько было гостей? Много. Какого цвета ковер? Кажется, красный. Букет? Вроде нарциссы. Да какая вообще разница?!       Все, что угодно, лишь бы не смотреть в это самодовольное отвратительное лицо.       Интересно, как долго у нее получится подставлять воспоминания вчерашнего дня и обманывать себя, представляя, что ее целует не новоиспеченный муж, а Татч?       Лицо индюка скривилось, стоило ему бросить взгляд на ее шею.       – Это еще что за уродство?       «Сам ты уродство», – хотелось сказать Аяне, но она промолчала, поджав губы.       – Чтобы я больше его не видел.       «Ты никогда его не увидишь. Оно предназначено только мне», – печально подумала девушка, собираясь с духом.       Речь священника она благополучно пропустила и очнулась только после того, как мужчина позвал ее в третий раз.       – Мисс…       Аяна безучастно перевела безразличный взгляд на ожидающего ответа священника.       – Вы согласны? – переспросил шепотом мужчина, сжимая книжечку.       Нет.       Нет!       Она не согласна!       Она не могла заставить себя выдавить одно единственное слово. Казалось, что ее сейчас вырвет.       Лицо будущего мужа исказилось гримасой гнева, но зрители этого не видели, находясь за спинами брачующихся.       – Сейчас же отвечай! – прошипел он. – Отвечай, иначе…       Договаривать ему не требовалось, Аяна и без того знала, что он скажет. Снова шантаж.       Она зажмурилась, а когда открыла глаза, по лицу скатилась одинокая слеза.       Аяна собрала всю волю в кулак и приготовилась отвечать.       В церкви прозвучал звонкий голос.