Ретроспектива. 1858 год. Афины, штат Джорджия

Ранний рынок в Афинах был оживленным местом, где чистый воздух, еще прохладный от ночи, смешивался с запахами свежего сена, овощей, фруктов и только что испеченного кукурузного хлеба. Сюда с первым светом стекались невольники с корзинами от своих хозяек, мелкие торговцы и управляющие окрестных плантаций. Среди них с важным видом двигалась Пруденс. Ее корзина была уже наполовину полна, а черные, блестящие глаза под аккуратным тюрбаном успевали замечать не только качество товара, но и каждое движение вокруг. Тони Фонтейн появился внезапно, словно вынырнул из самой гущи рыночной толчеи. Прислонившись к стойке с персиками, он выбрал самый румяный плод, заплатил, не глядя и, надкусив сочную мякоть, встретился взглядом со служанкой. Не говоря ни слова, он отступил в тень под низким навесом. Пруденс, не проявляя ни малейшей поспешности, через несколько минут оказалась рядом, делая вид, что разглядывает грубо скованные гвозди на прилавке. — Камень, — сказал Тони без предисловий, вытирая сок с подбородка. — Что с ним? Служанка не стала притворяться недоумевающей, быстро скользнув взглядом по соседним прилавкам, она ответила так же откровенно, как если бы докладывала о погоде: — Лежит у нее на туалетном столике, рядом с гребенками. Взяла разок в руки, подержала да и положила обратно. Тони кивнул с таким видом, словно получил важное известие с поля боя. — Скажи ей так: если хочет узнать, какая песня у того камня на сердце — пусть в следующую среду оставит окно открытым. Пруденс медленно повернула к нему свое смуглое лицо. В ее живых, смышленых глазах вспыхнуло нечто, больше похожее на азартную готовность, чем на испуг. — Мистер Фонтейн, да у вас ум за разум зашел, — прошептала она, почти не шевеля губами. — В дом к Престонам? Да старая миссис спит чутко, как лесная кошка — ухом поведет, и крик на весь дом поднимется. — Я не в дом, — поправил он, и в голосе его зазвучали те самые низкие, настойчивые нотки, что так хорошо знали его собутыльники и карточные партнеры. — Только в одну комнату. В ее комнату. В среду, ровно в час ночи. Если окно будет открыто. Пруденс замерла. Потом из ее груди вырвалось странное, сдавленное хихиканье — звук, полный и житейской мудрости, и понимания всей безрассудности этой затеи. — Западное крыло, второй этаж — выдохнула она, снова мельком окинув взглядом площадь. — Угловая комната. Яблоня старая так разрослась, что ветка к самому подоконнику тянется. Только, ради Господа, не обломайте ее — грохот будет, будто медведь в курятник забрался. Она говорила это с такой практичной обстоятельностью, будто объясняла дорогу соседу, а не обсуждала ночное вторжение. И добавила уже без тени улыбки: — Это я так, к слову пришлось. А откроет ли она — барышня сама рассудит. У нее свой разум. — Я знаю, — сказал Тони, и в голосе его прозвучало то самое уважение, которое мужчина отдает достойному противнику. — Откроет — буду. Не откроет… — Он замолчал, и в его глазах, обычно таких ясных и насмешливых, мелькнула тень того самого отчаяния, что и пригнало его сюда на рассвете. — …значит, я перестану ее беспокоить. Слово джентльмена. Пруденс смерила его долгим, оценивающим взглядом и снова тихо фыркнула. — Слово джентльмена, — повторила она, и в голосе ее прозвучала легкая насмешка. Коротко кивнула. — Доложу. А теперь вы уж пройдите, господин, не задерживайте. У меня дела по хозяйству. Она развернулась и пошла прочь, ее ситцевая юбка шуршала по пыльной земле рынка. Тони остался стоять в тени, с полуобглоданным персиком в руке. Сердце его колотилось так яростно, будто пыталось вырваться из груди и помчаться к западному окну немедленно.

***

Серповидная луна, колкая и холодная, цеплялась за верхушки спящих магнолий, отбрасывая на землю черные, как бархат, тени. В одной из этих теней, недвижимый и черный, уже целый час стоял Тони Фонтейн. Его глаза, привыкшие к ночным вылазкам и карточным играм при тусклом свете, не отрываясь, впивались в темный квадрат западного окна на углу дома Престонов. Оно было запертым наглухо. Он уже начинал кусать щеку от нарастающей ярости и горькой досады, готовясь развернуться и навсегда вычеркнуть это место из своей жизни, как вдруг — в тот самый миг, когда он уже мысленно сделал первый шаг прочь — в глубине комнаты вспыхнул слабый, дрожащий огонек свечи. И тогда он увидел то, от чего кровь ударила ему в виски: одна из створок окна была едва приоткрыта, и узкая полоска теплого света падала на каменный выступ подоконника. Сердце его стукнуло так, что перехватило дыхание. Он, не раздумывая, пересек лужайку, мягко ступая по влажной траве, и подошел к старой, корявой яблоне. Ветка, о которой с таким знанием дела говорила Пруденс, действительно тянулась почти к самому подоконнику. Она прогнулась и хрустнула под его весом, но выдержала. Вот он — подоконник. Теплый свет свечи падал на его руки, выхватывая из темноты узловатые сучья и его собственные напряженные пальцы. Он отодвинул окно еще на несколько дюймов — без единого звука, — и в следующее мгновение его тело оказалось внутри комнаты. Его сапоги глухо стукнули о вощеные половицы. В комнате пахло лавандой, воском и… ее присутствием. Свеча стояла на туалетном столике, и рядом с ней, отражаясь в темной, зеркальной поверхности, лежал тот самый черный камень. А перед ним стояла она. Мисс Дженни. На ней не было привычного черного шелка. Вместо этого — простая, длинная, до самого пола ночная сорочка из тончайшего батиста цвета слоновой кости, с узкими рукавами, собранными у запястья в мелкие складочки. Поверх был накинут теплый шерстяной пеньюар темного, не черного, а глубокого сливового оттенка, запахнутый наглухо до самого горла. Но ткань была тонкой, и даже в неровном свете свечи угадывались очертания ее тела — хрупкие, покатые плечи, тонкая, как у осины, талия, мягкий изгиб бедер. Ее волосы, те самые, темные с медным отливом, были распущены и лишь наспех заплетены в одну толстую, тяжелую косу, лежавшую на груди и спускавшуюся чуть ли не до середины бедра. Несколько непослушных прядей выбивались у висков, смягчая обычно строгий овал ее лица. Ни чепца, ни шпилек, ни малейшего намека на ту отточенную неприступность, которую она носила днем. Ее лицо, освещенное снизу колеблющимся пламенем свечи, казалось одновременно испуганным, уязвимым и невероятно живым. Кожа на щеках и шее горела румянцем. Это было неправильно, глубоко, греховно неправильно. Тони Фонтейн, выросший с непоколебимыми понятиями о том, что дозволено джентльмену, а что — нет, понимал это с кристальной ясностью. Такую картину мужчина мог видеть только в двух случаях: в брачную ночь или в дешевом борделе. И здесь было не то и не другое. Она была юной вдовой, чья репутация была белее лебяжьего пуха, и она позволяла ему видеть себя такой. В его груди что-то надорвалось и рухнуло в бездну — то ли последние остатки приличий, то ли спасительная осторожность. А затем взметнулось наверх, захлестывая и душа его сознание, дикое, горячее, неконтролируемое чувство, в котором перемешались стыд за собственную дерзость и ослепительный восторг от этой немыслимой близости. Он не просто пересек черту, установленную обществом и церковью. Он стер ее с лица земли одним своим присутствием здесь. И она позволила ему это. Она прижала палец к губам, и глаза ее были огромны и темны. — Ради всего святого, тише! — прошептала она, и в ее голосе не было и тени привычной насмешливой холодности. — Вы разбудите весь дом, мистер Фонтейн! Он стоял, все еще не веря, что это не мираж, не плод его разгоряченного воображения. Потом шагнул вперед, в дрожащий круг света. — Тони, — поправил он ее тихо, но с той твердостью, что не допускала возражений, останавливаясь в двух шагах от нее. — Здесь, в этой комнате, я для тебя — Тони. Она не отпрянула, дыхание ее участилось, поднимая тонкую ткань пеньюара у самого горла. Она смотрела на него — на его взъерошенные от ночного ветра волосы, на сапоги, в которых он только что вскарабкался по старой яблоне, на глаза, пожиравшие ее в этом новом, неприкрытом домашнем обличье. — Это безумие, — выдохнула она, и это было не отрицание, не упрек, а просто факт, в котором, однако, сквозила толика восхищения перед его дерзостью. — Да, — без тени сомнения согласился он, и губы его тронула полуулыбка. — Только так и можно: по ночам, украдкой. Поговори со мной, Дженни. Просто поговори. Он не делал ни малейшего движения к ней. Он отдавал ей власть, предоставлял право суда. Он стоял посреди ее спальни, как пришелец из другого мира, и ждал. Ждал, пока она решит — прогнать его обратно в холодную ночь или впустить в свою жизнь, тихую и запертую, навсегда. Но она смотрела на него несколько долгих секунд, и вдруг ее губы, лишенные всякой краски, дрогнули. — Тони, — прошептала она с какой-то новой, непривычной хрипотцой, — я, кажется, схожу с ума. Эта внезапная, оголенная прямота, это быстрое, почти инстинктивное использование его имени выбили его из колеи сильнее любой отповеди. Он сделал шаг вперед, теперь уже совсем близко, так близко, что их дыхание смешалось, и прошептал, все еще не смея коснуться ее, боясь спугнуть хрупкое видение: — Я тоже, Дженни. Я тоже. Он не помнил, как опустился на колени. И прежде чем она успела что-либо сказать или отшатнуться, он склонил голову и прижался лбом к ее животу, к той мягкой, теплой коже, угадывавшейся под тонким батистом. Это был жест не столько страсти, сколько обожания, мольбы о прощении и благодарности одновременно. Она вздрогнула всем телом, и ее пальцы, холодные от волнения, впились в его волосы, спутанные ночным ветром. Она не оттолкнула его, а, напротив, прижала его голову к себе, позволяя ему дышать этим сокровенным теплом, смешанным с запахом лаванды и ее кожи. Это было больше, неизмеримо больше, чем он мог себе представить даже в самых дерзких мечтах. Реальность ее тела, податливость под его прикосновением, сдавленный звук ее дыхания где-то высоко над ним — все это сводило с ума. Его губы, по собственной воле или нет, коснулись ткани ее сорочки именно там, где под ней скрывалась ее плоть. Он почувствовал ее дрожь, и тут его руки, будто обладающие собственным разумом, обхватили ее тонкую, хрупкую талию, прижимая ее к себе с такой силой, в которой была и жажда обладания, и потребность в убежище. Она на мгновение замерла, и воздух со свистом вырвался из ее легких. Вторая ее рука — та, что не была заплетена в его волосы — взметнулась к ее собственному лицу, и она прижала ладонь ко рту, чтобы не вырвался ни звук, ни стон, ничто, что могло бы выдать присутствие мужчины в этой святая святых — комнате молодой вдовы. Она медленно опустилась рядом с ним на колени, и ее глаза, огромные и лишенные всякой защиты, встретились с его взглядом. В них не было ни игры, ни кокетства. — Мы не должны этого делать, — прошептала она, и голос ее дрожал, но не от нерешительности. — Но я хочу. От этих слов у него в висках застучало. Такая смелость, такая оголенная честность в женщине ее круга и положения были немыслимы. Он действовал почти безотчетно. Его руки скользнули с ее талии на плечи, и он стряхнул с них темный пеньюар. Он водил ладонями по ее спине, ощущая под батистом каждый позвонок, изгиб лопаток, а она дышала прерывисто, горячо, прижимаясь к нему всем телом. Потом он нащупал ее губы своими. Поцелуй был сначала вопросительным, осторожным, будто он все еще проверял реальность происходящего. Затем — требовательным, жадным, словно он пытался вобрать в себя самую ее суть, ее дыхание, ее душу. Он одним резким движением скинул свой жилет, и почувствовал, как ее пальцы — неуверенные, но настойчивые — заскользили по его груди, нащупывая пуговицы его рубашки. — Боже мой, Дженни, — прошептал он в ее губы, и это было и молитвой, и проклятием. Они спешно, сбивчиво дыша, помогали друг другу. Пуговицы расстегивались, швы шуршали. Он, опьяненный ее близостью и ее смелостью, внезапно выдохнул против ее шеи: — Я хочу видеть тебя. Всю. Наступила пауза, потом она отстранилась, поднялась с колен и, не сводя с него широко распахнутых глаз, одним движением стянула сорочку через голову. Тонкая ткань упала на пол. Она отступила на шаг к кровати, совершенно нагая в неровном свете свечи, ее тело — бледное, изящное, с высокими грудями и тонкой талией — было одновременно вызовом и жертвоприношением. Он поднялся с пола, скидывая на ходу рубашку, справившись с упрямыми сапогами. Он подошел к ней, прижал ее голое тело к своему, кожа к коже. — Великолепная моя, — прошептал он, целуя ее в плечо, ключицу, снова в губы, а его руки, теперь уже без барьера ткани, скользили по ее спине, бедрам, ягодицам, сжимая, ощупывая, познавая каждую линию. Ее грудь мягко упиралась в его грудную клетку. Он обхватил ее талию, чувствуя, как мелко дрожит все ее тело, и осторожно, бесконечно бережно, уложил ее на прохладное льняное покрывало ее кровати. Он был над ней, поглощенный ее близостью, ее телом, обвившим его ноги, как плющ. И когда он, не в силах более сдерживаться, вошел в нее одним резким, инстинктивным движением, что-то в самой ее глубине подсказало ему правду. Он замер, и ужас, смешанный с потрясением, исказил его черты. — Боже правый, — вырвалось у него хриплым шепотом. — Этого не может быть. Дженни… Прости… я не знал… Его тело напряглось, движения, которые должны были быть стремительными и жадными, внезапно стали невероятно бережными, почтительными, полными какой-то новой нежности. Он целовал ее в лоб, в сомкнутые веки, в губы, которые дрожали под его поцелуями. — Все хорошо, — прошептала она ему в губы, и голос ее был тверд, хотя и тих. — Я… я так решила. Он гладил ее по лицу, по щекам, сметая с ресниц несуществующие слезы. — Дорогая моя, прости, — бормотал он, но она сделала легкое, едва уловимое движение бедрами ему навстречу, и в ее шепоте прозвучала уже не просьба, а требование: — Не останавливайся. И он уже не мог. Он был мужчиной, молодым, страстным и окончательно потерявшим голову. Он двигался снова, но теперь с той сдержанной, вымученной нежностью, на какую только был способен, стараясь причинить как можно меньше боли. Она же, прикусила свой собственный палец, вдавив его в губы, чтобы ни один звук, ни стон, ни вздох не вырвался наружу и не выдал тайну, витавшую теперь в этой комнате. Он сдерживался, пока хватало сил, а потом волна накрыла его, смывая все мысли, всю осторожность. Он ослабел, обрушившись на нее всем весом, его пот смешался с ее потом, их дыхание сплелось воедино. Он лежал, прижавшись лицом к ее шее, а ее руки обнимали его, ее ладони медленно гладили его по спине, по взмокшим от напряжения плечам. Он отдышался, приподнялся на локтях, заглядывая ей в лицо, и в его глазах читалось смятение. — Почему ты не сказала? Я бы… я бы не осмелился, если бы знал, что у тебя… никого не было до меня. Дженни смотрела на него снизу вверх, и взгляд ее был нежен, устал и серьезен. — Потому и не сказала. Я хотела. Все хорошо, Тони. Он снова поцеловал ее, долго и глубоко, как будто пытаясь передать этим поцелуем все, что не мог выразить словами. Потом приподнялся, давая ей возможность встать. Она поднялась с кровати, деловито скомкала простыню в том месте, где алело небольшое пятно, и, не проявляя ни малейшей неловкости, скрылась за ширмой в углу комнаты. Он услышал тихий плеск воды в кувшине. Через мгновение ее голос, снова обретший привычную сдержанность, донесся из-за ширмы: — Подай мне сорочку. Он поднял с пола тонкий батист и протянул ей. Она вышла, уже одетая, переплетая заново косу. Он все еще стоял посреди комнаты обнаженный, не в силах прийти в себя от бури чувств. Она подошла к нему и слегка отодвинула в сторону от окна. — Не стой на виду. Яблоня заслоняет, но все же. И он поразился, как быстро к ней вернулось это хозяйское спокойствие. Он снова обхватил ее за талию, притянул к себе и поцеловал, уже чувствуя, как под тонкой тканью сорочки ее тело снова отвечает ему легкой дрожью. — Как так вышло? — спросил он тихо, глядя ей в глаза. Она отстранилась, сделала несколько шагов, и на ее лице снова появилось отчужденное, закрытое выражение. — Мой муж, — начала она и запнулась. — Покойный, — тут же поправил он. — Покойный, — согласилась она, и ее губы дрогнули в усмешке. — Он стал покойным до того, как… что-либо успел сделать. Был слишком пьян. Он подошел к ней и обнял, прижав к своей все еще горячей груди. Ему стало мучительно стыдно за мимолетную, низкую мысль, что по этой яблоне мог ходить еще кто-то. Теперь он понимал. Он был первым. Единственным, кто видел ее такой, кто исследовал каждую линию ее тела. Он целовал ее волосы, шею, губы, повторяя, как заклинание: — Дженни. Милая Дженни. Моя Дженни. Они так и стояли, обнявшись, пока лунный свет за окном не начал бледнеть. Потом он, вздохнув, начал собираться. Она наблюдала за ним, нервно теребя конец своей косы, но молчала. Поэтому он, уже почти одетый, подошел к ней в последний раз и сам задал вопрос, от которого зависело все: — Когда я могу прийти снова? Ее плечи, до этого напряженные, внезапно расслабились. Она прижалась к нему, уткнувшись лицом в его грудь, и ее шепот был так тих, что он скорее угадал, чем услышал слова: — Послезавтра. Он кивнул, еще раз коснулся губами ее лба и так же бесшумно, как и появился, скользнул в раскрытое окно, растворившись в сереющей предрассветной мгле. Послезавтра он пришел снова. И через три дня после этого. И еще раз. Так, что яблоня под западным окном стала его единственной дорогой, а ее комната — его настоящей, единственной родиной, ради которой он был готов отречься от всех остальных. Они создали свой собственный, тайный от всего мира календарь, где ночи свиданий отмечались едва заметной щелью в окне, а дни разлуки он проживал как в тяжелом полусне, лишь в ожидании нового сигнала. Она научила его настоящей тишине, что рождается между двумя телами, понимающими друг друга без слов, а он научил ее доверять своему телу без страха и стыда. Пруденс, их молчаливая и смышленая союзница, превратилась в незаменимое звено этой опасной цепи — она умела вовремя «заснуть» крепчайшим сном, подменить простыню, передать записочку, если встреча неожиданно отменялась. Так, в ритме приглушенных шагов, сдавленных смешков и шепота в темноте, пролетели недели. На смену прохладной весне пришла ранняя, душная и цветущая джорджийская жара. На одном из бесчисленных благотворительных вечеров он увидел ее через головы гостей. Она снова была миссис Престон в строгом, черном, как смоль, платье, с креповой вуалью, скрывающей лицо. Она стояла за прилавком, слушая, как какой-то седой, как лунь, ветеран в поношенном мундире что-то горячо и громко доказывал ей. Их взгляды встретились на долю секунды. И он, научившийся читать ее как открытую книгу, сквозь любую вуаль и любую светскую маску, увидел крошечные, невидимые для других изменения: как ее пальцы в черной лайковой перчатке слегка дрогнули. Как ее дыхание, под высоким воротником, стало чуть глубже. Как под вуалью, в глубине тех самых глаз, что смотрели на него вчера ночью, полные страсти, смеха и нежности, мелькнула искра — быстрая, горячая и узнаваемая. Он кивнул ей с той почтительной холодностью, какую требовал этикет. «Миссис Престон». Она ответила едва заметным, едва вежливым движением головы. «Мистер Фонтейн». Они играли свои роли перед целым залом, и только они двое знали, какую пьесу ставит этот театр. Он отвернулся, чтобы скрыть неподобающую улыбку, чувствуя, как по спине бегут мурашки от осознания их общей тайны. Она же продолжила слушать старика, ее профиль под вуалью был безупречным образцом сдержанности и благопристойности. Так они и жили эти недели и месяцы: ночью — кожа, тепло, шепот; днем — шелк, вуаль, равнодушные взгляды. Его брат Алекс только закатывал глаза и пытался выпытать, откуда Тони возвращается утром с блаженным и глупым видом, но тот лишь отмалчивался и ухмылялся своей счастливой, бессмысленной улыбкой. Эту тайну он не доверил бы никому, даже родному брату. Они с Дженни стали актерами в безумной пьесе, где весь свет был обманутой, ничего не подозревающей публикой. И эта игра, постоянное балансирование на краю, было почти так же сладко и опьяняюще, как и ночи. До тех пор, пока в один назначенный день окно в ее комнату не оказалось закрытым. Он все равно забрался на яблоню, сердце его колотилось где-то в горле, но за стеклом была лишь непроглядная, мертвая тьма. Окно оставалось запертым и на следующую ночь, и на следующую. Пруденс тоже словно испарилась — ее не было видно ни на рынке, ни во дворе. Ему начало казаться, что он медленно, но верно сходит с ума, пока пять дней спустя из чужих пересудов он не узнал, что миссис Эштон Престон, молодая вдова покинула город. Ему неоткуда было узнать подробности. Не было ни записки, ни намека, ни слова. Две долгие, невыносимые недели он ждал ее возвращения, питаясь лишь иррациональной надеждой. А потом, когда надежда умерла, сорвался в дикий, яростный загул, какого не помнил даже он сам. Он лихачил, дрался на дуэли, проигрывал состояния за карточным столом и пил так, будто хотел сжечь изнутри саму память о ней. За подобные выходки его, в конце концов, с позором исключили из университета, но это уже не имело никакого значения. Еще неделя — и он, опустошенный, с пустым кошельком и выжженной душой, ехал обратно в усадьбу «Мимоза» вместе с Алексом, который лишь качал головой, но уже не пытался и не хотел его обуздать.