1861 год. Апрель-май

«Лавровый холм» в лунном свете казался не столько жилищем, сколько воплощенной мечтой о спокойной, упорядоченной жизни старого Юга. Дом — не такой просторный, как «Двенадцать Дубов», но солидный, белый, с высокими колоннами и широкой верандой, обвитой глицинией, — стоял в окружении лавровой рощи, словно охраняя покой своей хозяйки, миссис Летиции Престон. Добрая, несколько глуховатая и глубоко консервативная тетушка Летти рано отходила ко сну, свято веря, что бедная юная вдова, проводит вечера за благочестивым чтением или рукоделием. Атмосфера в доме была тихой, как в склепе. В эту цитадель благопристойности Тони Фонтейн проник как вор. Окно было открыто. Комната встретила его тем же знакомым запахом, но сама Дженни, стоявшая посреди нее при свете одной-единственной свечи, была иной. На ней снова была ночная сорочка из тонкого батиста и темный пеньюар, волосы спадали свободной волной на плечи. Но в ее позе, в выражении глаз, смотревших на него, была какая-то новая зрелость. Вид ее в этом полуночном уборе, таком интимном и таком знакомом, всколыхнул в нем целую бурю — и память о прошлом, и радость настоящего, и боль всех потерянных дней. Она стояла неподвижно, и смотрела на него с насмешкой и вызовом, которые он хорошо помнил. — Наслышана о ваших подвигах в Афинах, мистер Фонтейн, — произнесла она, и голос ее звучал ровно, почти холодно. — Вся Джорджия, кажется, только и говорила, что о ваших дуэлях, карточных долгах и… соблазненных доверчивых девицах. Не потрудитесь ли просветить меня — что в этих слухах правда? Тони не смутился и сделал шаг вперед. — Не припомню, миссис Престон, никаких девиц, — ответил он с той же откровенной дерзостью, что ценил в ней самой. — Кроме одной, которая однажды захлопнула передо мной окно. Он подошел к ней вплотную, не давая отступить, и, не спрашивая разрешения, прижал свои губы к ее жестко, требовательно, вложив в поцелуй всю силу этих двух лет разлуки. Она ответила ему с такой же яростной отдачей. Когда они, наконец, остановились, дыхание их было прерывистым, но разговор еще не был окончен. Они опустились на край кровати, не отпуская друг друга, и тишина комнаты наполнилась шепотом. Он говорил о том, что было после. О пустоте, которую он пытался затопить виски и азартом. О дуэли из-за пустяковой шутки, потому что ему отчаянно хотелось почувствовать хоть что-то — даже холод дула пистолета. Он не оправдывался. Она слушала, не перебивая, ее пальцы бессознательно сжимали складки его рубашки. Потом настала ее очередь. Она говорила об отце, который к ее приезду уже окончательно спился и угасал на глазах, — об одиноком, гордом человеке, чье состояние таяло быстрее, чем его жизнь. О том, как ей, единственной дочери и наследнице, пришлось вникать в бесконечные, унизительные дела — долги, залоги, переговоры с надменными адвокатами и кредиторами, которые смотрели на юную вдову с жалостью и пренебрежением. Она говорила о бесконечных днях в душных комнатах, где запах болезни смешивался с запахом старых бумаг, а тишина прерывалась лишь кашлем умирающего и тиканьем напольных часов. О надеждах, которые она тушила в себе, как свечи, одна за другой, понимая, что каждая мысль о нем — грех, а каждая ночь без него — наказание. Она рассказала о приезде в «Лавровый холм», под крыло тетушки Летти, которая видела в ней лишь вечно скорбящую тень покойного племянника. Тони притянул ее к себе, и на этот раз в его объятиях не было прежней юношеской стремительности. Она прижалась к его груди, как будто вновь обретая защиту, которой когда-то лишилась. Они зашевелились, и старая кровать под ними жалобно и громко заскрипела. Тони тихо фыркнул в темноте: — Твоя тетушка Летти, может, и глуховата, но такой концерт, пожалуй, услышит и на том свете. Дженни насмешливо взглянула на него из-под опущенных ресниц. Не говоря ни слова, она сбросила с кровати все подушки и одеяло на пол, создав мягкую, пухлую гору. — Не услышит, — заявила она с вызывающей уверенностью. — А теперь будьте джентльменом, мистер Фонтейн, и предложите даме присесть. Он засмеялся и, быстро раздевшись, устроился на этой импровизированной лежанке. Она же, сбросив сорочку, опустилась на него сверху, приняв его в себя. Он ухмыльнулся, глядя на ее серьезное, сосредоточенное лицо: — Вот уж манеры, достойные истинной леди. — Замолчи, — отрезала она и слегка шлепнула его ладонью по груди, прежде чем начать двигаться — сначала медленно, осторожно, а затем все быстрее и увереннее, прикусив, по старой привычке, свой собственный палец, чтобы ни один стон, ни один вздох не выдал их тайну. Позже они лежали рядом на груде постельного белья, и она положила голову ему на грудь. Он обнимал ее одной рукой, прижимая к себе, а другой медленно, почти лениво поглаживал ее по спине, чувствуя под пальцами каждый позвонок, каждую родинку. — Ох, Дженни, — шептал он, целуя ее в макушку, — как же я скучал по этому. По тебе. Она в ответ прильнула губами к его коже, оставив легкий, влажный поцелуй где-то у сердца, и снова опустила голову ему на плечо. — Я тоже. За дверью послышался легкий шорох, а затем — тишина. Дженни на мгновение приподняла голову, прислушалась и тут же успокоилась. — Все в порядке. Это Прю. Тони, не прекращая нежно водить пальцами по ее спине, спросил: — Ты так ей доверяешь. Почему? Дженни ответила просто, как о чем-то само собой разумеющемся: — Она моя сестра. — Что? — он слегка приподнялся, чтобы лучше видеть ее лицо. — Ну да, — пояснила она без тени смущения. — Мой отец сделал ребенка одной из наших рабынь. Пруденс родилась на месяц раньше меня. Моя мать ее люто ненавидела, а мне она всегда нравилась. Я и взяла ее к себе в служанки, когда нам было лет по пять. Она знает обо мне все, а я о ней. Мы доверяем друг другу. Тони медленно расслабился, опускаясь обратно на подушки, и в голове его пронеслась мысль: «Господи, как же она иногда проста и честна. Как будто вокруг не существует никаких предрассудков и правил». Она прекрасно понимала роль, которую должна была играть в этом мире, но в такие минуты он чувствовал сильное желание защитить ее от всего— условностей, сплетен, от самого Юга с его неписанными законами. — Сколько еще осталось носить траур? — спросил он тихо. — Уже недолго, — ответила она, и голос ее звучал почти мечтательно. — Месяца четыре. Не больше. Он улыбнулся в темноте, и улыбка эта была одновременно нежной и решительной. — Как только закончится твой траур, мы поженимся. Но судьба смеялась над их планами. У них не было четырех месяцев. Весь Юг к тому времени уже бурлил, как перегретый котел, опьяненный громкими речами и мечтами о скорой, славной войне. Все были уверены — первый же решительный бой положит конец конфликту, и молодые люди со всех плантаций спешили воевать, чтобы не опоздать к победному параду. В конце мая Тони должен был отбыть в свой кавалерийский полк. И все, что оставалось им— ночные встречи, такие же страстные и поспешные, как и в первый раз, только теперь отравленные горечью неминуемой разлуки. Они виделись так часто, как только могли. Алекс только посмеивался, почти каждый день наблюдая сонное, бледное лицо брата, который возвращался домой чуть ли не с пением первых петухов и валился спать, не в силах вымолвить и слова. Но на этот раз он ничего не спрашивал, памятуя о прошлых попытках выведать секрет Тони. Он лишь качал головой, глядя, как брат живет на износ, разрываясь между дневной суетой подготовки к войне и ночными отъездами. Дженни не говорила о войне в общих, патриотических выражениях. Ее страх был приземленным и простым: он снова исчезает, на этот раз навсегда. Где-то далеко, в чужом штате, под огнем пушек, которых она никогда не видела. И не будет ни окна, ни яблони, ни даже надежды на возвращение. Он утешал ее, как умел, — с беспечной уверенностью, что была в ходу среди всех молодых людей Джорджии той весной. Говорил, что янки — трусоватые торгаши, не выдержат первого же серьезного натиска южной кавалерии. Что война закончится к осени, самое позднее — к Рождеству. И он вернется с триумфом, ее траур как раз к тому времени окончательно истечет, и они смогут, наконец, пожениться. Тем более сейчас все торопятся, вот и Эшли с Чарльзом женились за две недели, кто знает, что будет завтра, а жить хочется сегодня. Никто не станет судить их за быстрый брак после траура, когда вокруг — всеобщий подъем. Победителей, в конце концов, не судят. Они снова лежали на своей импровизированной лежанке из одеял на полу, и он, обняв ее одной рукой, другой водя пальцами по ее обнаженной спине, рисовал картины их общего будущего. О доме, который они построят, детях — мальчишках, которые будут так же лихачить, как он, и девочке с ее умными глазами и упрямым характером. Она слушала, приподнявшись на локте и глядя ему прямо в лицо, лежа почти на нем, закинув ногу между его ног, будто пытаясь физически удержать его здесь, в безопасности. Он говорил, гладил ее, и его слова, прикосновения, сама ее близость снова разожгли в нем то самое пламя, что не угасало никогда. Внезапно он перевернул ее, оказавшись сверху, прижимая к прохладному одеялу своим теплым, мускулистым телом. Он смотрел ей в глаза, и в его взгляде не было привычной насмешки, только серьезная, почти торжественная решимость. — У меня к вам важный вопрос, мисс Дженни, — произнес он тихо. — Хотите ли вы стать миссис Фонтейн? Да или нет? И прежде чем она успела ответить словами, он вошел в нее одним резким, глубоким движением, как будто ставя точку в своем вопросе и одновременно начиная новый, немой диалог. Она выдохнула, и ее дыхание, горячее и прерывистое, обожгло его ухо. — Да, — прошептала она, и это было больше похоже на стон. — Да. Да. Он двигался, и она отвечала ему каждым движением своего тела, каждым сдавленным «да», что сливались в один непрерывный, страстный шепот согласия и обещания. Он запомнит эту ночь — запах ее кожи, шорох одеяла под босыми ногами, звук ее голоса, шепчущего «да» ему в ухо, и ту безрассудную, всепоглощающую уверенность, что будущее, которое он нарисовал, не просто возможно — оно неизбежно. В последнюю ночь перед отъездом он, как тень, проскользнул в знакомое окно. Но на этот раз Дженни его не встречала. Она лежала в кровати, погруженная в глубокий сон, а у изголовья сидела Пруденс, чье смуглое лицо в полумраке выражало красноречивое неодобрение. — Сколько можно, — заворчала служанка, едва он оказался внутри, — каждую ночь без сна маяться. Вот не выдержала и заснула, свалилась, как подкошенная. — Все в порядке, — тихо ответил Тони, и в голосе его звучала непривычная мягкость. — Я просто останусь с ней. Ты сможешь разбудить нас перед самым рассветом? Он помолчал, словно извиняясь за свою просьбу, и добавил уже почти шепотом: — Я завтра уезжаю в полк. Пруденс пожала плечами: — Да знаю я, она говорила. Разбужу, коли надо. И она бесшумно выскользнула из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Осторожно, стараясь не потревожить сон любимой, он скользнул под прохладное одеяло и обнял спящую. Она прошептала, не открывая глаз: «Тони». Потом повернулась и прижалась к его груди всем телом, будто ища защиты даже во сне. Они никогда не спали вместе до этого. Для Тони это был новый, странный опыт — чувствовать ритм ее дыхания, замедляющийся в глубоком сне, видеть ее лицо, расслабленное и удивительно юное. И то, что она шептала его имя, даже не зная, что он здесь, сжимало ему сердце так, что дышать было трудно. Он долго смотрел на нее, пока усталость и ее тепло не одолели его, и он сам не провалился в сон. Пруденс разбудила их незадолго до рассвета, ворча под нос что-то неразборчивое о бессонных ночах и неблагодарных господах. Дженни открыла глаза, и сначала в них было лишь сонное недоумение: — Ты… ты был здесь! Он улыбнулся, все еще держа ее в объятиях. — Я всегда здесь, — сказал он и поцеловал ее. Она выскользнула из кровати вместе с ним, такая же сонная, беззащитная и прекрасная в своей простой сорочке, и на прощание, не обращая ни малейшего внимания на присутствие служанки, прильнула к нему всем телом. Он почувствовал на своей щеке влагу ее слез. — Ты только возвращайся! — выдохнула она, и в этих словах был весь ее страх, и вся ее любовь, и вся ее воля. — Я вернусь! — ответил он твердо. И снова, как много раз до этого, он скользнул в открытое окно и растворился в серой мгле, среди еще не проснувшихся кустов сирени. Но на этот раз ему почудилось, что она стояла там, у окна, и смотрела ему вслед, как будто уже не было смысла скрываться. В тот же день братья Фонтейн выступили к месту сбора своего полка. Тони уезжал верхом на своем лихом гнедом коне, в новом, с иголочки, офицерском мундире. Он держался в седле прямо и уверенно, как и подобало молодому южанину из хорошей семьи, отправляющемуся на скорую и славную войну.