Рассказ старой Мейми

Было так. Сперва дым пошел с той стороны. От МакИнтишей. Негров оттуда понабежало, орут: «Янки! Дома палят!» Мы тут притихли все. А потом видим — идут. Не строем, а так… гурьбой. Смеются, ружья на плечах. Простые солдаты, мастер Тони. Никого из начальства. Лица грязные, глаза веселые, злые такие. Они к дому подошли. Стоят, смотрят на дом-то. Один говорит: «Э, да тут тоже гнездо мятежное!» И пошел к амбару, факел выхватил. Тут наш Джозия — он конюхом был, парень молодой, горячий — выскочил. Закричал: «Не трогай!» Да как бросится к нему… А тот солдат, недолго думая, поднял ружье да как выстрелит. Прямо в грудь Джозии. Тот упал на землю, захрипел, и конец ему. Мы все — в крик. А молодая хозяйка… она вышла на крыльцо. Вся белая, прямая как свечка. И голос у нее такой, холодный-холодный: «Стойте! — кричит. — Эти негры свободны!» А она и правда всем нам вольную подписала после смерти миссис Летти. Да кто ее слушал? Негры уже кто куда — кто в лес, кто в овраг. А я за куст сирени припала, оттуда видно все. И тут… Пруденс, служанка ейная. Как завизжит — словно звери ее резанули. Да к Джозии бросилась, на колени упала, голову его к груди прижала, запричитала… А они с ним, я знаю, ходили. Она из дому к нему бегала ночами. Солдаты это увидели, заржали. Двое к ней подскочили, схватили. Она вырывается — куда там. Повалили ее в пыль, юбку задрали. Один уже штаны стаскивает… Тут хозяйка не выдержала. Как сорвется с крыльца! В руке у нее хлыст. Подбежала, да как начнет того солдата, что над Прю склонился, хлестать! По спине, по голове, по лицу — куда попало! И кричит так, что у меня в ушах до сих пор звенит: «Руки прочь! Оставьте мою сес.. служанку!» (Тони говорит: Сестру, они кровные сестры. Мейми кивает — смотри-ка, что знаете, — и отхлебывает из кружки). Солдаты-то отпрянули поначалу. А потом озверели. Как накинутся на нее! Один — прикладом ее по голове — глухо так стукнуло. Она на колени. Другой — ногой в живот. Она согнулась, воздуха глотнуть не может. А они ее повалили рядом с Прю. И юбку задрали тоже. Двое держат, а третий… Третий первым на нее полез. Я-то как в кустах сидела, так и пошевелиться не могла, страшно было ужасно. А она… Господи помилуй… Она не кричала от страха. Она дралась. Царапалась, плевалась им в лица, кусала руки, что ее держали. Пока ее еще раз не ударили — посильнее. Тогда она затихла. А Пруденс рядом вырывалась, голосом надрывалась… Их двоих… И одну, и другую. Солдат много было. Кто поглядеть, кто свое дело делать. Кажись, пятеро на молодой хозяйке побывать успели. А может, и больше. Я сбилась со счета. Уж простите, мастер Тони. (Мэйми делает долгую паузу. Тони не дышит. Руки его сжаты так, что пальцы белеют). А потом… грохот, пыль. Офицеры ихние подъехали. Увидели это… Да как заорет ихний главный! Как давай своих солдат шпынять, прикладами бить, по мордам! Один офицер к мисс Дженни кинулся, шинелью ее прикрыл. А другой — тех пятерых, что на ней были, — выстроил да как прикажет: «Вон на тот дуб! Вяжите!» И повесили их. Прямо тут, на виду у всех. Долго качались. Даже не знаю, кто их снял, молодая хозяйка не хотела. Офицер тот, что шинелью ее прикрыл, доктора позвал. Тот ее в чувство привел. Офицер перед ней извинялся, что ли, голос дрожал у него. А она… она глаза открыла, посмотрела на него пусто, да и говорит, я слышала: «Что мне ваши извинения…» И встала. Сама встала. Пошла, шатаясь, к Пруденс. Ту подняла, обняла, и отошли они в сторону. А усадьбу… усадьбу все равно подожгли. Я из кустов от усадьбы шарахнулась, да к хозяйке подбежала, а она стоит еле-еле, а мне на спину руку положила, как будто поддерживает. Горел дом. Горел хорошо. Дерево сухое было. Сгорел весь, только стена и осталась. Солдаты ушли. А мы с ними — с мисс Дженни и с Пру — к этой хижине дошли, тут все время и просидели. Бои потом страшные были, все вокруг взрывалось, земля дрожала. А они… Бедные девочки мои. Они ни слова не говорили. Сидели в обнимку, друг за другом ухаживали. Пруденс забеременела от того… да выкидыш у нее случился через пару месяцев. Кровью все пошло… еле откачали. А мисс Дженни… как тогда офицеру ответила, так больше и слова никому не молвила. Вообще. Только на Пруденс смотрела. Как затихло все, поехала она в Джонсборо. Пруденс говорила, телеграмму отправить надо, не знаю, кому. Потом ответ получила. Собрали они свои узелки — почти ничего у них и не было уже — сели на подводу какого-то белого господина, что за ними приехал, и… уехали. (Тони, сквозь стиснутые зубы: Куда? Мэйми, пожимая плечами). Куда уехали — не сказали, или я запамятовала. То ли в Теннесси, то ли в Техас… Не знаю, мистер. Она уезжала — ни на кого и ни на что не взглянула. (Она выдыхает, глядя прямо на него). Не надо, господин. Не плачьте. Хлебните лучше, чего уж. (Мэйми махом допивает свой глоток из кружки). Что нас, черных, сильничают — то я всегда знала. А про белую… про хозяйку… первый раз такое видела. Чтоб белую госпожу… так… на земле… Да только ей бы тут теперь жизни не было. Правильно она уехала. С нас, рабов, как с гуся вода. А ей… ей бы тут ни чести, ни покоя не дали. Запозорили навек. Оно ж не зря вы ко мне пришли, раз ваши, белые, рассказывать не хотят. Негры-то по всей округе рассказали. Эту историю все знают. Куда бы она ни уехала… там ей лучше будет. А здесь… здесь ей была бы одна смерть при жизни. Вот.