Лавровый холм

Воздух на улице был прохладен, но обжигал ему легкие. Он не пошел сразу домой, а побрел, словно на невидимой узде, туда, где когда-то стояла усадьба. Лавровый холм. Теперь лишь холм, поросший пеплом и горем. Солнце клонилось к закату, растягивая по земле длинные, призрачные тени. Они, казалось, бродили сами по себе — тени от столбов, которых уже не было, деревьев, сгоревших дотла, тени от утраченных жизней. Он шел среди них, его ноги шаркали по черной, пропитанной сажей земле. Сорняки, эта неприхотливая поросль жизни, уже вытягивались высоко и дерзко, оплетая обгоревшие балки и захватывая каменные ступени. Земля, великая и равнодушная, старательно забирала обратно последние крупицы того, что некогда было домом. Он брел, почти не глядя по сторонам, а когда поднял глаза, то оказался лицом к лицу с последней свидетельницей — стеной ее спальни. Клочок обоев, выцветших и опаленных, болтался, как лоскут кожи на ране. Он медленно, почти благоговейно, протянул руку и провел пальцами по шершавой поверхности. Штукатурка осыпалась пылью. Он опустил взгляд к своим ногам, в груду щебня и золы. Что-то тускло блеснуло, едва уловимо в косых лучах заходящего солнца. Он наклонился, отодвинул обломок кирпича. Небольшая пуговица. Фарфоровая, с едва видимыми узорами по краю. Тони не знал, принадлежала ли она Дженни, не мог этого знать. Но он отчаянно захотел верить, что это ее. Последняя, крошечная, твердая частица, оставшаяся ему в этом мире пепла. Тони поднял ее, сжал в ладони так сильно, что края врезались в кожу. Вышел из груды обломков и присел на обломках ступеней дома, куда он никогда не входил через порог. Слезы прорвались наружу. Они катились по его грязным щекам, падали на пыльные сапоги. Он сидел, сгорбившись, трясясь от рыданий, сжимая в кулаке крошечный, холодный комочек фарфора. «Я вернулся… — шептал он, захлебываясь, в пустоту. — Я вернулся… Я вернулся…»