Глава 12. Дом, милый дом

      Саймон проснулся позже обычного. Глаза слипались, тело ныло. Голова была тяжёлая, будто его всю ночь таскали за шкирку по всему замку. Когда он проснулся, в спальне уже было слышно шуршание. Соседи по комнате собирались. Кто-то хлопнул крышкой сундука. Кто-то скрипнул ящиком комода. Он не шевелился. Лежал неподвижно, дышал медленно и ровно, делал вид, что спит. Шаги шуршали по полу туда-сюда. Голоса были приглушённые, но он ловил обрывки разговоров: — …я не слышал, когда он вернулся… — …а ты бы как себя чувствовал… — …ты сегодня будешь делать трансфигурацию? — …давай на тренировку посмотрим сегодня… Саймон ждал. Он не хотел завтракать. Не хотел идти в Большой зал и чувствовать на себе взгляды. Слушать перешёптывания. Видеть тех, кто будет отводить глаза, и тех, кто будет смотреть слишком долго. Он лежал, пока не услышал, как последняя пара шагов стихла за дверью. Щелчок. Тишина. Саймон пролежал ещё минуту — на всякий случай. Потом резко сел, отбросил одеяло и потёр лицо обеими руками. Глаза жгло. Было ощущение, что он не спал вообще. Но вставать надо было. Он поднялся, умывался долго — холодной водой, как будто хотел смыть с себя весь вчерашний день. Насухо вытер лицо. Посмотрел в зеркало — бледный, слегка опухший, глаза красные, а под ними синеватые тени. Ну и ладно. Вернувшись к кровати, заправил её аккуратно. Ровно, без складок, чтобы всё выглядело прилично. Потом собрал сумку. Учебники, пергаменты, перья, палочка… Он хорошо помнил слова Снейпа: домашние задания должны быть сделаны. Он не собирался лезть в неприятности. Он собирался играть по правилам. Пока — по крайней мере. Он достал из сундука одежду. Сегодня он не собирался надевать школьную форму, тем более он отправлялся домой. Бежевые брюки, белая футболка, мягкий тёмно-синий свитер, кожаные ботинки. Простая удобная одежда — никаких рубашек, никаких галстуков, никаких мантий. Саймон быстро переоделся, убрал все ненужные вещи в сундук, закинул сумку на плечо. Он вышел из спальни. В коридоре было пусто. Он почти бегом прошёл по нему, подхватив сумку на плечо повыше. Гостиную пересёк быстро, не останавливаясь, не глядя по сторонам. К счастью, там почти никого не было — пара третьекурсников у стеллажа, да один староста у доски объявлений. Никто не обратил на него внимания, или сделал вид, что не обратил. Он выскользнул в коридор и двинулся по знакомому маршруту. Направлялся к кабинету Снейпа. Понимал, что приходит рано — но чем ещё заняться? Здесь, в подземельях, в этом крыле, в это время — никого не было. Он это знал. Здесь пусто, тише, чем в остальных частях школы. Он дошёл до знакомой двери, остановился. Сумку спустил с плеча, поставил рядом. Опёрся спиной о холодную каменную стену. Стоял и ждал. Спокойно, как мог. Саймон стоял у двери уже минут десять, может, больше. Время тянулось вязко. Он ждал, уговаривая себя, что всё нормально, что главное — просто уехать домой. Но чем дольше стоял, тем больше успевал вспомнить вчерашний день — кабинет, крик, сорванный голос, хлопок двери, а потом заброшенный класс, слезы… От этих мыслей ему хотелось просто исчезнуть. Раздались тихие размеренные шаги. Он вздрогнул, оторвался от стены. Снейп появился в коридоре — немного раньше, чем Саймон ожидал, завтрак еще не закончился. Профессор окинул его быстрым взглядом сверху вниз. — Доброе утро, мистер Грейвуд. Вы рано, — спокойно сказал он. Саймон чуть повёл плечом, будто хотел оправдаться, но не стал. Просто ответил тихо: — Доброе утро, сэр. Снейп кивнул. Открыл дверь кабинета и жестом пригласил внутрь. — Завтракать не стали? — уточнил он, закрывая дверь за ними. — Поем дома, — быстро ответил Саймон. Он стоял у стола, слегка переминаясь с ноги на ногу, сумку держал в руках чуть крепче, чем нужно. Взгляд то и дело соскальзывал — на пол, на спинку стула, куда угодно, только не на профессора. Снейп это заметил, но не прокомментировал. Прошёл за стол, взял с него небольшой сложенный пергамент. — Я отправил письмо вашим родителям ночью. Сегодня утром пришёл ответ: вас ждут. Камин в доме готов. — Он отложил пергамент, посмотрел на Саймона. — Все необходимое для домашних заданий взяли? — Да, сэр, — кивнул тот. Слова давались туго. В груди жгло неловкостью. Он чувствовал, что должен бы извиниться, сказать хоть что-то о вчерашнем… но язык не поворачивался. Всё внутри было зажато. Вместо этого он лишь ещё раз поправил ремень сумки и снова отвёл взгляд. Снейп молчал несколько секунд, будто давая ему возможность сказать что-то первым. Но Саймон не поднял глаз. Тогда Снейп достал из ящика стола горшок с летучим порохом и подошел к камину, в котором тлели угли. Взмахом палочки он подкинул дров и разжег огонь. Саймон подошел к профессору и взял горсть пороха из протянутого горшка. — Жду вас завтра ровно в восемь вечера здесь, без опозданий, — сказал Снейп. — Да, сэр, — Саймон кивнул и вошел в камин. — До завтра. — До завтра. — Поместье Грейвудов, — четко произнес Саймон, бросив порох себе под ноги. Короткая вспышка, и он исчез в дыму, ненадолго заволокшем камин. Переход был коротким. Пламя вспыхнуло — и Саймон шагнул вперёд, в светлую гостиную родного дома. Комната встретила мягким утренним светом, струившимся сквозь высокие окна. Тяжёлые кремовые шторы были распахнуты, солнечные полосы ложились на ковёр с тонким витиеватым узором в золотисто-зелёных тонах. В камине уютно потрескивал огонь, разгоняя осеннюю прохладу. Тепло сразу окутало Саймона — после холодных подземелий Хогвартса оно казалось почти обжигающим, но по-хорошему, по-домашнему. В центре комнаты стоял светлый бархатистый диван с парой аккуратных подушек. Перед ним — журнальный столик с полированной поверхностью, на котором в высокой китайской вазе стояли свежие цветы: белые астры, розовые гвоздики и веточки эвкалипта — любимое сочетание его матери. Свежий тонкий аромат легко смешивался с запахом горящих поленьев и полированного дерева. У одного из окон — шахматный столик, посреди которого замерла недоигранная партия, у камина — кресло отца — глубокое, удобное, с потёртыми подлокотниками. На низком столике сбоку лежала книга — отец обычно оставлял их здесь после вечернего чтения. На стенах висели старинные пейзажи: на одном в небе над густым лесом парили птицы, на другом по полям мчались кони — картины, знакомые с детства. В доме стояла тишина. Не гнетущая, а напротив спокойная и тёплая. Щелкнула боковая дверь. Вошёл домовик — худощавый, в белом льняном переднике. — Мистер Грейвуд, — склонил голову. — Добро пожаловать домой. Господин и госпожа ждут вас в столовой. Щелчок пальцев — с одежды Саймона исчезла пыль камина. Саймон коротко кивнул, перехватил сумку и пошёл следом. Едва сдерживал улыбку — он наконец-то был дома. Столовая была залита солнечным светом. Отец, как обычно, сидел во главе стола. Во рту — трубка, из которой лениво струился тонкий сизый дым. Рядом стояла чашка с чёрным кофе, а в руках — свежий Ежедневный пророк, сложенный пополам. Он читал, не спеша, взглядом скользя по колонкам. Мать сидела немного в стороне, по правую руку от отца. Перед ней — фарфоровая чашка с кофе, рядом — открытый серебряный портсигар. В одной руке — тонкий мундштук с сигаретой, из которой поднималась изящная струйка дыма. Свободной рукой она то обхватывала чашку, то поправляла цепочку браслета на запястье. Они с отцом ещё не завтракали — ждали Саймона. Как только он появился в дверях, Виолетта вздрогнула. Со звоном поставила чашку на блюдце — фарфор тихо звякнул. — Oh, mon lapin! — выдохнула она и тут же вскочила, стул чуть скрипнул. Сигарета дрожала в мундштуке. Она быстро подошла к сыну. Фигура тонкая, движения быстрые и чёткие. Волнистое русое каре аккуратно уложено. Лёгкий макияж подчёркивал яркость взгляда; губы — насыщенного ягодного оттенка. Она выглядела безупречно — как всегда. Словно собиралась на приём, а не на завтрак. Не дав Саймону и слова сказать, Виолетта сняла с его плеча сумку, протянула её подошедшему домовику: — Пеппи, в спальню. Разбери аккуратно. — Как прикажете, госпожа, — кивнул домовик и исчез. А Виолетта уже обняла сына крепко — куда крепче, чем он ожидал. От неё пахло кофе, дорогим парфюмом и лёгким табаком. — Боже мой… мальчик мой… ты такой худой… ты бледный… — почти задыхаясь, прижимала его к себе. — Когда я прочитала письмо… я… Мерлин, я места себе не находила… Мундштук остался в её руке, дым медленно поднимался за спиной Саймона. Отец за столом отложил трубку в подставку, коротко взглянул поверх очков: — Виолетта, ты его задушишь. Она только крепче прижала сына, потом наконец чуть отстранилась и, обхватив лицо ладонями, вгляделась в него: — Ты только посмотри на себя… Je te vois, mon pauvre petit… — тихо почти простонала она. — Плохо спал… На щеке Саймона остался явный след её помады. Увидев это, Виолетта вспыхнула, вытащила из рукава кружевной платок и поспешно, с лёгкой неловкостью стёрла пятно. — Прости… прости, милый… просто я так скучала, Саймон. Зайчик мой… ты не представляешь, как… — голос дрогнул. Она тут же взяла его за руку и потянула к столу: — Pardon, viens, viens… Садись. Поешь. Мы тебя ждали. Саймон, чуть растерянный от этой волны заботы, тихо кивнул: — Всё в порядке, maman. Правда. Но по её глазам было ясно — не верила ни единому слову. Она повела Саймона к столу, усадила рядом с собой, почти не отпуская его руки, так, чтобы он оказался между ней и отцом. — Пеппи! — позвала она чуть громче. Домовик мигом возник у порога. — Всё готово? Накрывай. — Да, госпожа. Сейчас, госпожа. С лёгким хлопком домовик исчез. Почти сразу на столе стали появляться блюда. Тарелка с омлетом с зеленью и сыром, жареные грибы с луком, хрустящие гренки с маслом и медом, миска с кашей — той самой, сладкой сливочной овсянкой с орехами и изюмом, которую Саймон обожал… лет в шесть. Теперь он ел её редко, но, судя по радостной искорке в маминых глазах, для неё это по-прежнему была «его любимая каша». — Саймон, дорогой мой, ешь, ешь, ты же совсем истощал, — Виолетта поспешно начала накладывать ему полную тарелку. Кашу положила с горкой, щедро полила мёдом. — Ты же всегда любил эту кашу, mon chéri. Я же знаю, как ты её любишь… — голос дрогнул чуть сильнее, чем следовало бы. Саймон промолчал, но сжал губы в лёгкой улыбке, чтобы её не расстраивать. Отец тем временем неспешно отложил газету, сложил очки, положил на свою тарелку омлет, грибы, пару гренок, подлил себе кофе. — Виолетта, хватит, он уже не ребёнок. Дай ему самому выбрать, что он хочет есть, — сказал он спокойно, откидываясь на спинку стула. — Эдгар! — вспыхнула она. — Ты не понимаешь, его же отравили! Ему надо восстанавливаться… Mon Dieu, ce qu’on t’a fait, mon pauvre enfant… — снова потянулась к миске, добавила ему ещё ложку каши. Саймон вздохнул тихо, но улыбнулся чуть теплее. — Я поем, maman. Merci. Он уже знал — спорить бесполезно. А ей сейчас важнее было не сама еда — а возможность позаботиться, хоть как-то компенсировать свои страхи. Завтрак шел плавно, почти буднично — если не считать, что мать не могла успокоиться. Отец спокойно ел — неторопливо и размеренно, как всегда. Пару раз глянул на Саймона поверх чашки, но ничего не сказал. Саймон ел нервно. Ложка то застывала в руке, то двигалась слишком быстро. Но он старался. Не хотел обижать мать — и так знал, что она держится из последних сил, чтобы не сорваться в слёзы или новые причитания. Виолетта сама почти не притронулась к еде — только пила кофе и курила. Белоснежная чашка — то в руке, то на блюдце, мундштук — постоянный спутник между пальцами. Она следила за фигурой, всегда. — Я ведь говорила, — наконец не выдержала она, отпивая глоток. — Я говорила, что Хогвартс — это не место для тебя, mon trésor. Там одни дикари. Надо было слушать меня и отправлять тебя во Францию, в Шармбатон. Там совсем другой уровень, другая атмосфера… А тут… Mon Dieu, ce qu’on t’a fait… Саймон вздохнул. — Maman… все нормально… — попытался вставить он. Но это было бесполезно. — Всё это просто ужасно, ужасно! — продолжала она, нервно стряхивая пепел в хрустальную пепельницу. — Отравление в школе! Где такое видано? И ещё они называют это безопасным местом для детей. Нет, нет! Я говорила… — Виолетта, — ровно вставил отец, откладывая вилку. — Хогвартс — нормальная школа. Всё, что случилось, могло произойти где угодно. — Нормальная? — вскинулась она. — Ты это называешь нормальным? Отец спокойно налил себе ещё кофе. — Это Англия, chère. А не твоя Франция с её бесконечными балетами и изысками. В Хогвартсе дети учатся не бояться мира. — О, конечно, «не бояться мира» — через отравление! Блестящий метод, Эдгар! Просто восхитительно. Голоса чуть повысились, но без настоящей ссоры. Для Саймона это был знакомый ритуал. Они спорили так всегда — не из злости, просто по привычке. Он молча ел, не вмешиваясь. Но тут отец, пролистав газету и не поднимая глаз, буднично добавил: — После всего того, что ты там выкинул, я вообще не удивлён, что кто-то из слизеринцев решил проучить тебя. Саймон замер. Ложка зависла над тарелкой. Аппетит тут же пропал. Внутри что-то сжалось. Он чуть побледнел. — Что… я выкинул? — сдавленно спросил он. Мать замерла с чашкой на полпути ко рту. Пальцы сжались на мундштуке. Кофе дрогнул в чашке, мундштук застыл. Отец спокойно отложил газету в сторону, подвинул к себе чашку. — Профессор Снейп писал нам, — произнёс он ровно. — После каждой твоей выходки. Про пузыри в Большом зале, про эту аферу с расписанием. Мы были в курсе. Саймон не дышал. Висела тяжёлая, вязкая пауза. Отец продолжил всё тем же сухим тоном, будто обсуждал погоду: — Лично я не поддерживаю его методов. Но до тебя иначе не доходит — пусть уж будет так. Слова врезались, как удар. У Саймона внутри всё оборвалось. Будто воздух выбили. Он уставился в тарелку. Ни звука. Ни движения. Только пустота. Вот оно. Вот почему. Всё это время. Они знали. Всё знали. И молчали. Тут мать словно очнулась. Чашка с звонким стуком опустилась на блюдце. Она резко поднялась. — Qu’est-ce que tu racontes, Edgar?! — почти вскрикнула она. — Он не имел права! Ни один учитель не имеет права поднимать руку на ребёнка! Особенно на моего мальчика! Это… это… варварство! Ты вообще слышишь себя? Отец посмотрел на неё спокойно, чуть прищурившись. — Виолетта. Это Англия. Здесь так воспитывают уже не первое поколение. Я сам прошёл через это. И, да — я не приветствую линейки, трости и прочую чушь. Но что ты предлагаешь? С твоими бесконечными «mon trésor», «mon chéri», — он усмехнулся устало, седые усы дрогнули, — ты бы его ещё на руках в Хогвартс отнесла. А он там нарочно нарывался. Ему назначали отработки, его предупреждали. Он не понял. И только когда дошло до настоящего наказания — он наконец успокоился. — Это отвратительно! — сжала пальцы Виолетта, даже мундштук дрожал в руке. — Ты называешь это воспитанием?! Бить ребёнка?! Унижать?! Mon Dieu… Как ты можешь… — Возможно, если бы я в своё время был построже, — сказал отец чуть жёстче, — не пришлось бы сейчас краснеть за сына. Саймон застыл. Он не мог ни есть, ни двигаться. Сидел, как каменный. Внутри всё перевернулось. Так вот как. Вот как всё на самом деле. Они знали. Отец считал это допустимым. Мать — возмущалась, но поздно. А он — остался один на этом «воспитательном поле боя». Мать резко развернулась к Саймону, опустилась почти вплотную к нему, хватая за руку: — Mon pauvre, mon chéri! — воскликнула она. — Как же они могли… Mon Dieu! Саймон… тебя били… это же ужасно! Ты… тебе больно было? Она прижала его к себе, рассыпая горячие поцелуи в волосы, в щёку, в висок. Руки — крепко обняли, мундштук всё ещё зажат в пальцах. — Садист, настоящий садист, этот ваш Снейп! Как можно! Это же преступление! Ах, mon trésor, скажи, ты только скажи — он тебя сильно избил? Сильно? Тебе больно было?.. Саймон судорожно выдохнул, чувствуя, как внутри всё скручивается в узел. Голос всё-таки прорезался, хрипло: — Всё в порядке, maman… правда. Это… не было так плохо. Я… я правда заслужил. — он сжал зубы, не поднимая взгляда. Отец, не отрываясь от своего кофе, сухо бросил: — Вот видишь. Работает. Теперь понимает. — Oh! Ça alors! — вскинулась Виолетта. — Ты слышал? Ты слышал?! Он уже оправдывает это! Ты доволен? Они там забили моего мальчика до того, что он сам теперь считает, что это нормально! Она снова стиснула Саймона в объятиях, слёзы наворачивались на глаза: — Это ужасно! Ужасно! Я… я не позволю этому продолжаться. Этот Снейп — безумец! Его вообще нельзя подпускать к детям. Я напишу ему! Я напишу в Совет школы! Я устрою разбирательство! Саймон снова проговорил почти механически, тихо: — Нет… maman… не надо… правда. Это… не стоит того. Всё уже прошло… — голос у него дрожал, но он изо всех сил старался держаться. — Passé? — Виолетта вскинулась, отстраняясь ровно настолько, чтобы смотреть ему в лицо, ладонями обрамляя его щеки. — Ты только посмотри на себя, mon chéri! Ты весь бледный, глаза запавшие… ты даже не ешь нормально… Что значит «прошло»? Они тебя сломали! Ты теперь даже слова против них не скажешь! Саймон опустил взгляд. Ответить хотелось — но что? В горле стоял тугой комок. Отец медленно поставил чашку на блюдце и холодно проговорил: — Хватит, Виолетта. Ты же видишь — он сам всё понимает. И лучше бы ты перестала устраивать из этого трагедию. Мы оба знаем, что наш сын — не без греха. Если бы он вёл себя разумнее — возможно, не понадобилось бы к нему применять такие меры. Он бросил взгляд на Саймона — не осуждающий, но твёрдый. — Мы были слишком мягкими с ним, так что сейчас остается лишь краснеть за каждую его выходку, — голос остался спокойным, но в нём сквозила усталость. — Если профессор Снейп нашел такой подход, я не стану ему мешать. Виолетта резко обернулась к мужу, глаза вспыхнули. — Rougir? Ты говоришь о красоте фасада, когда вот — твой сын! Измученный, запуганный! Они там делают из детей солдат, а ты это называешь воспитанием?! Сын, которого ты годами почти не видел — теперь ты хочешь учить строгости?! Она снова повернулась к Саймону, обняла его за плечи, прижав к себе: — Ne t'inquiète pas, mon ange… — шептала она. — Я не дам им тебя сломать. Я никому не позволю тебя бить. Никому! Саймон сглотнул, глядя в стол. Каша в тарелке остывала. Аппетит окончательно пропал. Он сжал зубы, пытаясь сохранить хоть видимость спокойствия: — Всё в порядке, maman. Я… я справлюсь. Но внутри дрожал от злости, от обиды и от того, как всё вдруг обернулось. Отец снова взял газету, развернул, буркнув почти себе под нос: — Tu le gâtes trop, comme toujours. Виолетта фыркнула, но промолчала. Только сильнее прижала сына к себе, проводя ладонью по его волосам — чуть судорожно, слишком долго. Саймон сидел, не поднимая глаз. Горло сжало так, что проглотить даже глоток воды казалось невозможным. Рядом Виолетта всё ещё держала его за плечи, гладя по волосам — чуть дрожащей рукой. Он чувствовал, что дольше так сидеть не сможет. Нужно было уйти — просто уйти, пока внутри совсем не разорвало. Он чуть приподнял голову и тихо, с трудом подбирая слова, сказал: — Maman… можно… я пойду? Хочу… просто немного отдохнуть. В своей комнате. Побыть один. Виолетта ахнула: — Oh, bien sûr, mon trésor! Конечно, конечно, иди, отдохни… Mon Dieu, как же они тебя там замучили… бедный мой мальчик… Конечно, иди, тебе нужен покой… Она тут же начала поправлять ему свитер, словно он был маленьким ребёнком. Саймон еле сдержал тяжёлый вздох. Встал из-за стола, тихо сказал: — Спасибо… maman… papa. Он уже почти вышел, когда за спиной раздался спокойный голос отца: — Устал, с чего бы это… — хмыкнул Эдгар, не поднимая глаз от газеты. Виолетта тут же вспыхнула: — Эдгар! Ну конечно устал! Ты только посмотри на него — он же измучен! Имей хоть немного сочувствия. Отец спокойно пролистнул страницу: — Усталость бывает разной, chère. Иногда от своих же поступков устаёшь сильнее, чем от чужих. Саймон сжал пальцы в кулак — почти незаметно. В груди горело. Но он не сказал ни слова. — Я пойду, — выдавил он чуть хрипло. — Иди, mon ange, иди… Я тебе потом пришлю чай с мёдом, ладно? Только отдыхай… — Виолетта уже поднялась, шагнула за ним, словно хотела проводить, но остановилась у стола. Саймон кивнул, не оборачиваясь. Вышел из столовой быстрым шагом. Лишь оказавшись за дверью, чуть замедлил ход. Воздуха не хватало. Мир плыл. В висках стучало.