Глава 14. За кулисами

      Саймон толкнул дверь в конюшню — и привычный запах сена, кожи, конского пота и дерева сразу окутал его. Здесь было тепло. Не так, как в доме — не тем обволакивающим теплом камина, а живым, плотным, чуть влажным теплом, от земли, от тел лошадей, от дыхания. Тихо. Только редкое фырканье, перестук копыт и ровное дыхание животных. Лошади повернули головы, когда он вошёл. Несколько ушей качнулись в его сторону. Гривастая гнедая — Лира — всхрапнула, потянулась к нему через перегородку. В дальнем углу, у стойла, копался знакомый силуэт — массивный, ссутуленный, в старой куртке и вязаной шапке, натянутой до самых бровей. Это был конюх. — Вечер добрый, пан Саймон, — коротко обернувшись, сказал он, голос был глуховатый, но тёплый. — А у вас там, слышал, гости, музыка, шампанское. Скучно стало, да? Или сбежали? Он выпрямился, повернулся. — Добрый вечер, Янек, — отозвался Саймон, подходя ближе. — Просто… захотелось тишины. — А то, — хмыкнул Янек, — он отложил в сторону вилы, вытер ладонь о штанину. — А эта тебя с утра ждёт. Думал, не приедешь. Сегодня, гляди, особенно ворочалась. Саймон подошёл ближе, погладил Лиру по шее. Та ткнулась в плечо. — Не злилась? — Злилась бы — спину бы грызла. А так — просто скучала. В конюшне было уютно. Просторно. Воздух тяжёлый, но тёплый. Всё вокруг живое, настоящее. И Саймон почувствовал, как напряжение с плеч медленно сходит. Здесь не надо было играть роль. Не надо было улыбаться. Не надо было быть «мальчиком на приёме». Янек поправил сбрую на ближайшем крюке, краем глаза глянул на Саймона. — Ну что, как там школа? Это ты на выходные или насовсем? Саймон чуть повёл плечом. — Всё нормально, завтра вечером обратно. — А, — коротко кивнул Янек. — Ясно. Больше он не спрашивал. В конюшне снова повисла мягкая тишина, нарушаемая только редким фырканьем и поскрипыванием досок. Саймон потянулся к плетённой корзине с угощением, взял яблоко, натёр рукавом, протянул Лире. Та фыркнула, аккуратно взяла плод с его ладони, хрустя с довольным видом. — Я завтра на ней поеду? — спросил он, продолжая гладить Лиру по шее. — Не-а. На Черныше. — Янек почесал щеку. — Лира выстрелов не любит. Нервная будет. Саймон кивнул. Он помолчал, потом спросил: — А можно… сейчас с ней пройтись? По аллее. Недолго. Янек поднял бровь: — Вообще-то уже темно. — Я далеко не поеду, — ответил Саймон. — Только по освещённой части. До реки и обратно. Конюх смерил его взглядом, хмыкнул: — В этом? — он кивнул на его наряд. — Ноги сотрешь. Саймон чуть усмехнулся, впервые за день почти по-настоящему: — Я не буду ни рысью, ни галопом. Просто шагом. Все будет нормально. — А если костюм испортишь — Янек будет виноват? — Нет, Саймон будет виноват, — улыбнулся мальчик. — Ладно, — пожал плечами Янек. Он отвернулся, начал снимать сбрую со стены. Они собирали Лиру молча, привычно. Сбруя, подпруга, уздечка — всё ловко и слаженно. Янек работал спокойно, с отточенной уверенностью. Саймон помогал, зная порядок. Когда всё было готово, Янек похлопал кобылу по боку и обернулся: — Сам потом распряжешь и закроешь конюшню? Или мне тебя ждать? — Сам, — кивнул Саймон. — Только не расшибись, — Янек назидательно покачал пальцем. Саймон кивнул и вывел Лиру на улицу. Лошадиное дыхание повисало в воздухе паром. Он аккуратно забрался в седло, поправил поводья. Свет фонарей ложился длинными пятнами на гравий аллеи. Он тронул Лиру — та пошла вперёд ровным, уверенным шагом. После первого поворота он чуть сжал колени — рысь. Ещё немного — галоп. Лира поняла без слов. Плечи вперёд, задние ноги подались — и они сорвались с места. Ветер ударил в лицо, пронёсся по вискам. Воздух — морозный, колкий, чистый. Коленки сразу начали подмерзать, пальцы замёрзли и саднило от поводьев — он забыл перчатки. Кожа натягивалась на костяшках. Но было плевать. Он врезался в ночь, в гулкий воздух, в движение. Всё, что было за день — голоса, костюмы, взгляды, приём, слова отца, слёзы матери — всё осталось позади, где-то в пыльной обивке и хрустале. Здесь был только он, лошадь и скорость. Он несся — и с каждым скачком становилось легче. Как будто кто-то резал тугой ремень у горла, и теперь он наконец дышит. Свободно. В первый раз за много дней. Обычно во время таких приёмов он был не один. Его сажали за отдельный стол — «детский угол», как это называли взрослые. Там собирались такие же дети из знакомых семей, под присмотром мадам Люсьен — его няни. Она была пожилая, сухощёкая, с узкими губами и сединой, собранной в строгий пучок. Француженка по происхождению, она говорила с акцентом, не терпела бестактности и беспорядка, но умела накрыть плед на плечи, если ребёнок заснёт у камина, и приносила какао в красивой фарфоровой чашке — потому что «le chocolat chaud должен быть подан comme il faut». Именно с ней Саймон выучил французский. А потом — был мистер Эшфорд. Молодой, немного ироничный, в очках и шерстяных жилетах. Он приходил, когда Саймон подрос, и заменил собой всех репетиторов. Преподавал всё: от истории магии до этикета. Но главное — он разрешал спорить. По делу. За умные вопросы не наказывал, а наоборот — поощрял. Они могли обсуждать трактаты по этике и дуэльные кодексы, переходить на политические темы, и Эшфорд только улыбался: «Если хочешь не просто знать, но понимать — сомнение обязательное условие». Он относился к Саймону всерьёз. Не как к «ребёнку в доме», а как к юноше, с которым разговаривают на равных. Во время приёмов они часто исчезали вместе. Эшфорд подходил, как сообщник, и говорил негромко: — У нас, кажется, есть дело поважнее, чем обсуждение налогов на артефакты, не так ли? Седлали лошадей. Ехали к реке. Эшфорд редко говорил лишнее, но рядом с ним можно было быть собой. Теперь их не было. Мадам Люсьен он не видел с тех пор, как та проводила его на перрон девять и три четверти, сунув в карман платок и сказав по-французски: «И не забывай, mon petit, кто ты есть». Мистер Эшфорд в тот день только кивнул на прощание и потрепал ему волосы, но в глазах у него стояло что-то странное, неуловимое — будто он знал, что возвращения не будет. И только сейчас, под лошадиными копытами, в морозном воздухе, Саймон понял: их действительно больше нет. Ни в доме, ни в расписании, ни в системе координат. Остались родители, эльфы — и бесконечные гости. В какой-то момент он поймал себя на том, что хочет заплакать. Но списал это на ветер. Просто холод, просто глаза щиплет — не более. Он доехал до реки, спрыгнул, привязал Лиру к дереву. Она фыркнула, мотнула головой, но стояла спокойно. Деревянные мостки под ногами чуть скрипнули. Он прошёлся по ним, покачался на расшатавшейся доске, словно проверяя — выдержит ли. Потом остановился, уставился на воду. Там, за рекой, темнели деревья, казались почти чёрными. Шум воды, редкие порывы ветра и далёкие звуки ночного леса сливались в ровное, глухое дыхание — будто мир что-то себе бормотал под нос. На скамейку он садиться не стал: на ней они обычно сидели с Эшфордом, но сейчас его не было. Саймон обернулся, посмотрел на дерево, что росло у берега. Знал его с детства: склонившийся ствол уходил вбок, почти ложился над водой. Эшфорд считал, что лазить по нему опасно — не запрещал, но оставался на земле, молча следя с палочкой наготове. Он подлез под нижнюю ветку, ухватился за кору, полез вверх. Лез легко, как всегда, тело помнило путь. Выбрался на самый ствол, прошёл чуть дальше, туда, где дерево зависало над водой. Осторожно сел, свесил ноги. Под ним была только тёмная, живая гладь. Он просто сидел. Слушал реку, фырканье Лиры внизу, завывание ветра в голых ветках. И ничего больше. Никто не звал. Никто не объяснял, что делать. Никто не трогал. Мир, наконец, давал тишину. Когда он окончательно замёрз: пальцы закоченели, нос заледенел, а холод пробрался под ворот рубашки, Саймон нехотя соскользнул с дерева, спустился к Лире, согрел ладони о её шею, забрался в седло и поехал обратно. В конюшне он как положено распряг лошадь, развесил сбрую, почистил копыта, проверил, чтобы в поилке была свежая вода, и только потом запер двери. Дом встретил тишиной и глухим гулом голосов: Саймон осторожно прошёл по коридору, минуя гостиную, где всё ещё оставались какие-то гости, и бесшумно проскользнул в свою комнату. В своей комнате он сразу заметил, во что превратился костюм. Гольфы покрылись тонким слоем лошадиной шерсти и грязи, ботинки утонули в следах конюшенного пола. Шорты и пиджак были в пятнах, рукава рубашки — испачканы по локоть. Руки чёрные от пыли и земли. А ноги… ноги саднили — на внутренней стороне бёдер кожа была стёрта до ссадин от седла и ткани, которая не защищала почти ничего. Он молча взял пижаму, пошёл в ванную. Там сбросил всю грязную одежду прямо на пол, даже не глядя — всё равно. Пусть хоть сожгут. Ему было плевать, что вещи испорчены. Он залез в ванну, включил душ, выкрутил воду почти на максимум. Тепло, почти горячо. Струи били по коже, ссадины щипало, но это по-своему отрезвляло. Какое-то время он просто стоял не шевелясь, наслаждаясь теплом. Минут через десять он вылез, вытерся насухо, натянул пижаму. Вернулся в спальню. Кровать была уже разобрана: свежие простыни, ровно уложенное одеяло. Домовик, как всегда, всё предусмотрел, пока он был в душе. Саймон забрался под одеяло и лёг на спину, глядя в потолок. Поясница приятно разгрузилась. На прикроватной тумбочке лежала книга, которую он читал днем, но читать не хотелось. Лампа у кровати мягко освещала комнату. Раздался тихий стук в дверь. Саймон не сразу ответил — просто перевёл взгляд на ручку. Потом устало выдохнул: — Да. Дверь приоткрылась, и в комнату вошла Виолетта. Без мундштука, что было редкостью. Макияж немного поблёк, волосы чуть растрепались, все еще в парадном костюме — видно, что гости только что разошлись. Она закрыла за собой дверь, прошла к кровати и села на край. Несколько секунд просто смотрела на него, потом спросила: — В конюшне был? Саймон кивнул. — Съездил до реки. — Один? — слегка удивилась Виолетта. — Да, — он выдержал паузу, — только шагом. Виолетта приподняла бровь, но ничего не сказала. Только чуть улыбнулась, как будто знала всё, но решила не спорить. Наклонилась ближе, провела рукой по его волосам — нежно, бережно, почти как в детстве. — Ты у меня уже такой взрослый… Ты был великолепен сегодня, mon trésor. Саймон хмуро скривился. — Правда, — она улыбнулась чуть грустнее. — Я знаю, ты не любишь приемы. Но для отца это был очень важный вечер. Всё должно было быть правильно. И ты справился. Ты был настоящим Грейвудом. Он не ответил, но взгляд потеплел. Виолетта выждала паузу, провела пальцами по его щеке. — Расскажешь немного про школу? Завел друзей? Саймон пожал плечами, не глядя на Виолетту: — Вроде как… были друзья. Но теперь я уже не уверен. Она чуть наклонилась ближе, нахмурилась: — Pourquoi? Он вздохнул, уткнувшись взглядом в край одеяла: — После отравления… я ни с кем из них не разговаривал. Сам не хотел. Просто… молчал. Они, наверное, обиделись. И… у них есть на это полное право. Виолетта не ответила сразу. Только снова провела рукой по его волосам, мягко, медленно. — Mon trésor… если они правда друзья — всё наладится. Они простят. Саймон хмыкнул, но без злости: — Не знаю, я вёл себя как придурок… — Слушай, — сказала она спокойно, — если тебе действительно важно их не потерять, просто поговори с ними. Извинись. Они же знают, что ты был после отравления. Они поймут. Она посмотрела на него с лёгкой улыбкой, немного печальной: — Ты же умеешь быть честным. Иногда этого достаточно. Саймон нахмурился, но кивнул. Виолетта улыбнулась чуть теплее и мягко спросила: — А кто они, твои друзья? С каких факультетов? Саймон замялся на секунду, потом, чуть повеселев, начал перечислять: — Рем Джарвис. Он с Когтеврана. Он немного странный, но в хорошем смысле, и очень умный. С ним легко и интересно, да и весело. Он сделал паузу, потом добавил с полусмешком: — Ну и близнецы Уизли. Они с Гриффиндора. Они забавные и легкие на подъем. Виолетта чуть вскинула брови: — Уизли? — переспросила она, и тонкая складка недовольства скользнула по лицу. Но она быстро взяла себя в руки. — Интересный выбор, — мягко улыбнулась она. — С ними тремя вы и устраивали все эти проделки? — голос был почти нейтральный, но в нём чувствовался задорный намёк. Саймон чуть смутился, опустил взгляд: — Да, вроде того. Виолетта чуть хмыкнула: — Oh, les garçons… — потом, уже мягче: — Но, между прочим, идея с расписанием была очень умная, даже papa это признал. Но это только между нами, он никогда не произнесет этого вслух. Саймон на это смущенно улыбнулся. Виолетта на секунду замолчала, глядя на сына, потом осторожно спросила: — А профессор Снейп… Он не слишком с тобой строг? Не обижает? Не придирается? Саймон смутился, пожал плечами — сначала автоматически, потом осознанно. — Он… строгий, да, — он помедлил, глядя в стену, но говорил уверенно, — но справедливый. Он не цепляется просто так. Наказывает, если действительно есть за что. Если молчишь — не давит. Если честно отвечаешь — слушает. Он чуть залился румянцем. В памяти всколыхнулись вчерашние события. Виолетта вздохнула чуть устало, но мягко. Она снова провела рукой по его волосам, осторожно, как будто боялась его спугнуть. — Хорошо… — тихо сказала она. — Это главное. Виолетта чуть наклонила голову, глядя ему в глаза. — Simon, тебе хорошо в школе? Ты сильно скучаешь по дому? Как у тебя на факультете, всё-таки Слизерин… Саймон опустил взгляд. Грудь словно стянуло. Веки защипало, и на ресницах выступила влага, но он быстро моргнул, втянул воздух и ровно ответил: — В школе… в целом нормально. А на факультете… многие помешаны на «чистоте крови»… Виолетта тихо выдохнула, полузлым шёпотом: — Cet enfer de guerre… Прости, что тебе приходится это терпеть. Саймон кивнул и, уже почти шёпотом, добавил: — Конечно, я скучаю. По вам… по дому… По мадам Люсьен, по мистеру Эшфорду. — Он поднял глаза. — От них… вестей не было? Мать удивлённо приподняла брови: — Нет, я не связывалась с ними с тех пор, как они уехали. Саймон поник ещё сильнее. Виолетта тут же погладила его по голове, а когда две блестящие капельки всё-таки скатились из уголков глаз, бережно стёрла их большими пальцами. — Écoute, mon ange, если они тебе дороги, напиши им. Хочешь, завтра вместе отправим им письма? Он снова моргнул, кивнул. — Точно не нужно забрать тебя из школы? — осторожно спросила она. — Если ты скажешь «надо», я с отцом решу вопрос. Саймон шмыгнул носом и покачал головой: — Не надо, maman. Я… справлюсь. Просто нужно привыкнуть. Виолетта улыбнулась ласково, по-матерински тепло: — Tu es si courageux. Я очень-очень тобой горжусь. Она слегка поцеловала его в макушку, ещё раз провела ладонью по волосам и поднялась. — Спи. Завтра ранний подъём на охоту. Bonne nuit, mon trésor. — Bonne nuit, — прошептал Саймон. Она подоткнула одеяло, погасила свет и вышла, оставив щелку в двери — как делала всегда, сколько Саймон себя помнил, с тех пор как он еще боялся темноты.