Глава 15. Первый выстрел

      Утро встретило его полумраком, холодом и звоном будильника, от которого хотелось спрятаться обратно под одеяло, но Саймон не стал тянуть. Сон быстро рассеялся, стоило вспомнить: сегодня охота. Он оделся в заранее подготовленную одежду — плотные штаны, шерстяной свитер, походный плащ, сапоги. На улице было сыро, воздух кусался стылым морозом, небо только начинало светлеть. В доме стояла полная тишина — ни завтрака, ни домовиков, ни слов. Отец ждал у входа, уже в охотничьем камзоле, с палочкой на поясе и перчатками в руке. Кивнул — и они вышли. В конюшне пахло сеном и паром: Янек был на месте. Лошади уже стояли готовые. Саймону достался Черныш — высокий, чёрный, с тяжёлой шеей и внимательным взглядом. Они выехали втроём, Эдгар впереди, Трэверс — рядом с ним, Саймон чуть позади. Лес встречал тишиной, только хруст под копытами, пар из ноздрей лошадей и мягкое поскрипывание сбруи. Никто не говорил. Но и неловкости не было. Только предрассветная сталь неба, дыхание земли — и редкая, почти незнакомая, но спокойная тишина. Они ехали по просеке уже с полчаса, когда лес вдруг повёл себя иначе. Тишина осталась, но в ней появилось напряжение — тонкая, хрупкая грань, как в ту секунду перед громом. Потом раздался звук: низкое, дрожащее шуршание, будто кто-то водил веткой по сухим иглам, но не у земли, а высоко — где-то в кронах. Отец резко натянул поводья, лошадь остановилась. Он выпрямился в седле, замер, вслушиваясь. Затем обернулся, взглянул на Саймона и прижал палец к носу — знак молчания. Лицо у него было сосредоточенное, но спокойное. Следом — короткий жест рукой: подъезжай. Саймон быстро, но без резких движений, подогнал Черныша ближе. Лошади тяжело дышали, пар клубился в воздухе. Эдгар шепотом, почти беззвучно, сказал, кивая в сторону заросшего оврага: — Там. Слышишь, как будто шорох сверху, не сбоку? Это он. У штормового дряннопера крылья особенные — они создают помехи, и звук будто «размывается». Это дезориентирует жертву. Он бросил взгляд вверх, в плетение ветвей. — Он ещё не улетел — затаился. Сейчас не двигаемся. Ждём, пока Трэверс обойдёт с востока и вспугнёт его. Птица пойдёт влево, на просвет — там у нас лучший обзор. Саймон кивнул. Лицо у него было серьёзное, взгляд — напряжённый, но собранный. Он вдыхал морозный воздух, как перед дуэлью, и слушал каждое слово. Саймон сидел неподвижно, только пальцы крепче сжали поводья. Отец — словно статуя: выпрямлен, взгляд — в небо, палочка направлена немного вверх, к просвету между кронами. Ни одного лишнего движения. Ветки справа чуть затрепетали — и в тот же миг из-за деревьев вырвался поток воздуха. Пронёсся шум, словно буря рванула по лесу, и в это облако вихря взметнулась птица. Крупная. Огромная. Саймон даже не сразу понял, что она настоящая — она была будто вырезана из ночного неба. Серо-синий, почти дымчатый силуэт, крылья — длинные, рваные по краю, с полупрозрачным пером, как из слюды. Вокруг неё воздух дрожал, искривлялся, словно птица летела сквозь собственное миражное поле. Штормовой дряннопёр. Настоящий. Всё случилось за секунду. — Confringo — ровно произнёс Эдгар, и красный импульс срезал воздух. Птица вздрогнула, как от невидимого удара, и сорвалась вниз. Взрывчатое заклинание пробило её сбоку, окрасив воздух рваным всплеском чёрных и серых перьев. Она уже не выпрямилась — полёт сорвался в падение, и с глухим треском туша рухнула на мох. — Accio дряннопер, — добавил отец уже спокойно, и тело птицы, обвисшее, но ещё величественное, потянулось к нему по воздуху и мягко опустилось рядом. Саймон не дышал. Он слез с лошади, подошёл ближе. Птица была потрясающе красива даже мёртвой. Клюв, как у хищной совы — изогнутый, с острым концом. Перья — пепельно-синие, с серебристыми кончиками, словно иней. Шея массивная, лапы — когтистые, с кожистыми наростами. Грудь тёмная, но с узором, будто на золе выжжено. Она пахла сыростью, небом и чем-то резким, как озон после грозы. Отец опустился на одно колено, осмотрел тушу. — Confringo в нужное место — под крыло. Чтобы не испортить оперение и не перебить сердце. Быстро, чисто. Такие вещи не про удачу, а про расчёт, — сказал он, глядя на сына. — Понимаешь? Саймон кивнул. Грудь горела от волнения. Он не знал, что сказать. Но знал точно — запомнит это навсегда. Трэверс вынырнул из кустов почти бесшумно. Он спрыгнул с лошади, кинул быстрый взгляд на тушу, покачал головой с лёгким уважением: — Хорошо взял. Чисто, — он присел на корточки, коснулся края крыла. — Крупная. Самка, скорее всего. Вес на глаз — под десять кило. Такие редко попадаются. — Ещё бы, — сухо заметил Эдгар. — Задержалась в лесу, думала, зиму переждёт. Не повезло. Они вместе приподняли тушу, аккуратно свернули крылья и, применив простое заклятие для фиксации, привязали её к седлу Эдгара. Перья почти не пострадали — всё было сделано по всем правилам. Трэверс бросил взгляд на Саймона: — Ну что, юный охотник, не пожалел, что встал затемно? Саймон покачал головой, глаза всё ещё не могли оторваться от птицы. — Ни капли. Это было… — он запнулся, но голос звучал твёрдо. — Не похоже ни на что. Совсем. Трэверс усмехнулся, как взрослый, одобряюще, без лишнего сюсюканья. Отец поднял взгляд на Саймона, прищурился: — Ты ведь с Эшфордом отрабатывал Confringo, верно? — Конечно, — сразу ответил Саймон. — Мы прогоняли его на щитах и движущихся мишенях. Сначала на неподвижных, потом — в воздухе. Эдгар одобрительно кивнул, а затем повернулся к Трэверсу: — Как думаешь, дадим ему попробовать, если ещё один выйдет? Трэверс взглянул на Саймона, чуть кивнул, небрежно, но с пониманием: — Если будет удобная позиция — почему нет. Пусть берёт. Начинать же когда-то надо. Саймон сжал поводья, но лицо держал спокойно. Только по лёгкому напряжению плеч было видно: он понял всё и принял всерьёз. Они снова шли по лесу медленно, уже слаженно. Ветки похрустывали под копытами, дыхание лошадей выбивалось в пар. В воздухе повисла тишина ожидания, настороженная, напряжённая, но спокойная. И вскоре снова — звук. Тот самый: короткий резкий щелчок, будто ломалась ветка, но не по земле, а где-то в воздухе. Затем тонкий визгливый писк, неестественный, магически искажённый. Это был дряннопер. Никто не сказал ни слова. Все трое мгновенно замерли. Ни одного жеста не потребовалось — только короткие взгляды. Саймон осторожно подвёл Черныша ближе к отцу. Палочка уже была в руке. Эдгар кивнул. Саймон понял: пора. Он развернул корпус, сильнее надавив ногами на стремена. Трэверс, не мешкая, двинулся в обход — шагал ловко, бесшумно, будто растворялся в сумраке под деревьями. Лошади дышали ровно. В воздухе повисло ожидание — секунды, две, три… Потом — вспышка: из кустов вырвался дряннопер. Крылья — как рваные паруса, серо-бурые, с прожилками из тёмного серебра. Он летел ниже, чем предыдущая птица, но пошёл резко вверх, взмывая почти вертикально. Саймон не ожидал такой траектории — на миг замер, растеряв прицел, потом всё же вскинул палочку. — Confringo! — выдохнул он. Вспышка — удар — взрыв у основания хвоста. Птица рванулась, завизжала неестественным, сорванным криком и стала падать, криво, неестественно. Ударилась оземь недалеко, корчась и хлеща крыльями по снегу. Саймон застыл. Лицо побелело, рука с палочкой дрожала. Он смотрел на птицу — уже не цель, а живое существо, бьющееся в предсмертных судорогах. — Нет… — выдохнул он. Эдгар действовал быстро. Палочка — взмах — Accio. Птицу рвануло к нему, он поймал её в воздухе, уже мёртвую. Второе Confringo было чистым, чётким — точно под крыло, как полагалось. Всё кончилось за доли секунды. Они спешились почти одновременно. Саймон спрыгнул с Черныша чуть резче, чем хотел — ноги подломились, но он устоял. Подошёл ближе. Птица лежала на земле, уже мёртвая, но тело ещё не остыло. Эдгар присел рядом, осторожно раздвинул крылья. Лапа — буквально в щепки, вывернута под неестественным углом. Перья на левом боку сожжены, дымятся. Кровь — густая, темная — уже собиралась под тушей. — Пошла вверх слишком круто, — сказал отец спокойно, кивнув головой. —То, что ты вообще попал, — уже результат. Молодец. Он поднял взгляд, протянул перо, сорвавшееся с крыла: — Смотри, разошлось по осевой — значит, удар был близкий. Но не под крыло, а ниже. Вот поэтому лапа так. Саймон кивнул, стиснув губы. Не радость, не гордость — просто учился. Запоминал. Его пальцы слегка дрожали, но он не отводил глаз. Из-за деревьев вышел Трэверс. Подошёл, осмотрел птицу, хмыкнул. — Самец. И, похоже, не молодой — вон жилы как тянут, — он слегка тронул тушу носком ботинка. — Для первого раза неплохо. Он похлопал Саймона по плечу чуть сильнее, чем надо, но явно без издёвки. — В следующий раз просто бери немного правее. Эти твари резко уходят вверх влево, особенно если стартуют в панике. Саймон стоял молча, сжимая в пальцах перо. Оно было испорчено: край распахнут, волокна обуглены, а у основания — капля крови, тёмная, почти чёрная на светлом пухе. Он смотрел на неё, будто не мог отвести взгляд. Гордость была — где-то глубоко, тихо: он попал. Он справился. Но поверх этого — нечто другое, тяжелое. Не страх, не вина, а просто… тяжесть. Ком в горле, плотный и горький. Его мутило. Перед глазами все еще висела картина: как птица дернулась в воздухе, завизжала, как хлестала крыльями, и эта перебитая лапа, сломанная, как у тряпичной куклы. Он не заметил, как снова забрался в седло. Ехал чуть позади отца, молча, с пером в руке, не разжимая пальцев. Веки опущены, взгляд цеплялся за тушу дряннопера, свисающую сбоку с седла отцовской лошади. Она покачивалась на ходу, и каждый раз, когда перо колыхалось на ветру, у Саймона всё сжималось внутри. Он не чувствовал холода. Не чувствовал ничего, кроме пустоты и этой тяжести под рёбрами. Его подстреленная цель болталась мертвая совсем рядом. Они провели в лесу ещё пару часов. Искали — внимательно, терпеливо, но дрянноперов больше не было. Пусто. Только эхо шагов и потрескивание подмерзшей травы под копытами. Зато ближе к опушке, на открытых участках, поднялись куропатки — с десяток. Эдгар и Трэверс работали чётко: один — удар, второй — прикрытие. Заклинания ложились точно, птицы падали сразу. Саймон молчал. Он даже не поднимал палочку. Не потому, что боялся — просто не хотел. Он следил за техникой. Спрашивал, почему так, зачем так. Почему с куропатками не используют тот же Confringo, какие заклинания работают лучше при групповой охоте. Трэверс объяснял охотно, сдержанно, без наставничества. Эдгар подключался редко, но его замечания были точны и коротки. Саймон слушал и запоминал. Он всё ещё держал в кармане испорченное перо. Возвращались они, когда солнце уже давно поднялось над лесом. Свет пробивался сквозь верхушки деревьев, бросая длинные полосы по дороге. Лошади шли спокойно, будто и не было напряжения охоты. У ворот их встретил Янек — с заложенными за спину руками, в тёплой куртке, со спокойным выражением лица. — Ну как? — коротко спросил он, глядя сперва на Эдгара, потом на Саймона. — Две, — ответил Эдгар. — И пара десятков куропаток. Хозяйка будет довольна. Янек кивнул, распахивая ворота пошире: — Я к обеду их разделаю. Саймон спешился сам, не дожидаясь помощи. Внутри было тихо. Он чувствовал себя очень уставшим, но не так, как после приема или длинного школьного дня, как-то иначе. Саймон вернулся в свою комнату и переоделся в тишине. Снял охотничью одежду, бросил её в корзину — и будто скинул с плеч часть утренней тяжести. Натянул обычный свитер, простые брюки. Волосы чуть пригладил рукой. В зеркале выглядел бледным, но в глазах ещё стоял отблеск напряжения — смесь усталости и того, что никак не отпускало изнутри. Перо он переложил в карман брюк. В столовой уже пахло поджаренным хлебом и свежим кофе. Виолетта сидела за столом в светлом свитере, мягко обрисовывающем плечи, и узких серых брюках. Волосы прибраны в аккуратный пучок, макияж лёгкий, но безупречный. Мундштук уже был в руке, дым тонкой струйкой поднимался к потолку. — Ну как охота? — спросила она, услышав шаги сына, слегка повернув голову в его сторону. — Все хорошо, — спокойно ответил Саймон. Эдгар тоже уже сидел на привычном месте, с чашкой кофе в руке. Он поднял глаза, бросил коротко, но с явным удовлетворением: — Саймон подбил дряннопера. Птица пошла неожиданно, но он среагировал. Не идеально, но быстро и уверенно. В голосе — ни тени сюсюканья. Просто спокойное, мужское одобрение. Гордость — сдержанная, но явная. Саймон опустился на стул. Щёки вспыхнули, он кивнул, не поднимая взгляда. — Молодец, mon trésor, — сказала Виолетта, повернув голову. Губы тронула лёгкая улыбка. Она потянулась, мягко потрепала его по макушке. — Ты у нас сегодня настоящий охотник. Он снова кивнул. В груди отозвалось странным жаром — приятно и неуютно одновременно. В этот раз он выбрал еду сам. Положил себе яичницу, немного бекона, тост, налил чай. Ел он медленно, будто бы не до конца уверен, хочет ли есть. Аппетит был — но под ложечкой всё ещё тянуло, подташнивало. Адреналин не отпускал. Когда в столовую вошёл Трэверс, уже без охотничьей куртки, с рубашкой навыпуск, атмосфера чуть сдвинулась. Он кивнул всем и сел за стол. — Славная охота, — сказал он, наливая себе кофе. — И молодой Грейвуд показал себя с лучшей стороны. — Было бы хуже, если бы мы дали ему третью птицу, — добавил Эдгар с полуулыбкой. — Но справился бы, — не отставал Трэверс. Саймон только кивал. Слова текли мимо, как через вату. Он не знал, заслуживает ли он их полностью. Но слушал. Виолетта больше не вмешивалась в разговор — только водила мундштуком по краю губ, глядя то на мужа, то на сына. Но когда речь снова зашла о Саймоне, она сразу оживилась, улыбнулась и снова мягко тронула его волосы: — Я же говорила, он у нас талантливый. Саймон ничего не сказал. Просто взял чашку чая, сделал глоток. Тепло обожгло губы — и это, пожалуй, было единственным, что он чувствовал телом. Всё остальное — под кожей. Там, где до сих пор тихо взрывался утренний выстрел. Оставшийся день прошёл тихо, почти размыто — как будто мир, наконец, сделал выдох. После завтрака Саймон остался в комнате немного дольше, чем обычно. Просто сидел у окна, глядя на сад, где ветер чуть трепал поблекшие ветви. Потом Виолетта зашла и предложила прогуляться. Они неспешно прошлись по аллеям. Говорили мало. Она рассказывала про растения, про новые саженцы, которые собиралась заказать весной, про соседей, которые снова собирались устроить «абсурдный рождественский бал». Саймон слушал рассеянно. Но ему было спокойно. Трэверс простился с ними ближе к полудню, не стал оставаться на обед. Он пожал руку Эдгару, кивнул Виолетте, хлопнул Саймона по плечу чуть мягче, чем утром. На обед подали перепелов. Маленькие, зажаренные до золотистой корочки, с пряным соусом. Саймон ел без особого аппетита, но без отвращения. Охота была уже немного дальше. Тело оттаивало, голова — прояснялась. Днём Саймон сыграл с отцом партию в шахматы. Оба молчали — но это было то редкое молчание, в котором не было неловкости. Эдгар не поддавался, а Саймон играл сосредоточенно. Партию не доиграли — их прервали: зазвонил камин, Эдгар ушёл говорить, а Саймона потянуло в сон. Он поднялся в комнату и впервые с утра почувствовал настоящее облегчение — дремота накрыла быстро, и он позволил себе на время выдохнуть. После дневного отдыха он и Виолетта написали письма мадам Люсьен и мистеру Эшфорду. Бумага — плотная, с гербом, формулировки точные, сдержанные. Мама помогала: подсказывала, где лучше смягчить, где быть яснее. Саймон чувствовал себя неловко — после такого перерыва писать первым было трудно, но Виолетта не торопила и не давила. Остаток дня он провёл в комнате, читая. Мысли улеглись, усталость осела где-то под кожей, как глухой звон. Уже вечером, перед ужином, Эдгар зашёл в комнату и вручил ему связку перьев. Десять, может больше. Все от дрянноперов, идеально обрезаны и уже подогнаны для письма. Саймон сдержанно поблагодарил отца и убрал их в школьную сумку. Не было ни высокопарных речей, ни каких-либо объяснений. Но что-то в этом жесте было таким… точным, что от него защемило в груди — не больно, просто по-настоящему. Ужин был коротким, почти тихим. На столе — запечённая рыба с травами, отварной картофель, хрустящий салат. Саймон ел молча, аккуратно. Родители тоже почти не разговаривали — не из напряжения, а скорее из понимания: всё важное уже было сказано. После ужина Виолетта вручила ему аккуратный пакет: немного гостинцев — лимонное печенье, которое он любил с детства, пара яблок, тёплый шарф, вдруг в Хогвартсе холоднее. Завернуто всё было в бумагу, перевязано лентой, как маленький знак внимания. Отец, уже у камина, протянул Саймону руку: — Веди себя прилично. Учёба — главное. Не до фокусов, понял? Тон был будничный, почти рассеянный. Не упрек как вчера, а скорее банальное напоминание. Саймон кивнул. — Да, сэр. Виолетта крепко его обняла. На секунду задержала ладонь на затылке — как в детстве, когда укладывала спать. Потом отпустила. Саймон шагнул в камин. Обернулся, помахал родителям рукой, смущенно улыбнувшись. Мама ответила тем же, с мягкой улыбкой. Отец кивнул и слегка улыбнулся — коротко, одобрительно. Саймон бросил пригоршню порошка и чётко произнёс: — Хогвартс. Кабинет профессора Снейпа. Пламя окутало Саймона, и он исчез.