Глава 4. Вызов

      Спустившись по замковой лестнице, Генри задрала голову, подставляя лицо ярким солнечным лучам, и расслабилась.              Позволила себе выдохнуть.              У неё получилось!              Пан Рацек поверил. Не осмеял, не прогнал, а выслушал и дал ей шанс. Шанс исправить хотя бы малую часть того, что она натворила, и, может быть, если Бог и дальше будет милостив, добиться большего.              Вздохнув ещё громче, она смахнула с глаз капельки слёз, на этот раз появившиеся исключительно из-за солнца, и с лёгкостью сбежала по деревянным ступеням прямо к знакомым стражникам.              — Судя по сияющему лицу, всё прошло как надо? — улыбнулся Янек. С усилием сняв цервельер, он просунул пальцы под кожаный койф и с наслаждением почесал взопревший лоб.              — Да, — просто кивнула Генри. — Даже лучше.              Янек одобрительно кивнул.              — Ну вот и отлично. Я в этом и не сомневался. Пан Рацек — человек справедливый. Ох и заживём мы теперь со своим человеком на кухне…              — При чём здесь кухня? — непонимающе моргнула Генри.              Улыбка сползла с лица Янека так же быстро, как кровь вытекла из того половецкого ублюдка, что пытался снасильничать Терезу. Зазвенев хауберком, он сочувственно положил руку на плечо девушки.              Генри, конечно, не отпрянула, но одну бровь приподняла, совершенно не понимая, в чём причина такого странного поведения.              Ярослав, куда больше разбирающийся в причинах душевных терзаний друга, покачал головой.              — Янек… — начал он, глядя на него с отеческим терпением. — Я же говорил…              Бывший скалицкий стражник лишь отмахнулся.              — Если не на кухне, то куда? — пробормотал он себе под нос, озабоченно глядя на неё, но тут же ответил сам: — Неужто в прачки? Да нет, там работы немерено…              Генри закатила глаза.              — Ни в прачки, ни в подавальщицы, ни в кухарки, — с напускной важностью отчеканила она и, позволив себе детскую вольность, показала Янека язык. — Пан Рацек взял меня на службу. Служ-бу, Янек. Да не просто взял, а поручил фехтованию обучить!              Янек выдал нечто среднее между икотой и вздохом. Переглянулся с Ярославом, словно желая убедиться, что не ослышался, после чего поспешно убрал руку с её плеча и сделал шаг назад.              — Это действительно весьма чудесно, — произнёс он с видом человека, которому только что сообщили, что его любимый пёс издох. — Просто замечательно.              — А то, — просияла Генри, не особо замечая тоску в его взгляде.              Она бы и дальше восхищалась свалившейся на неё удачей, но одному из начальников замковой стражи надоело, что его подчинённые бездельничают. Опершись на перила, он прикрикнул на них, отругав и Генри, что отвлекает людей от службы, и Янека с Ярославом, что, вместо этой самой службы, болтают, будто базарные бабы.              Смущённо покраснев, Генри пообещала заглянуть к старым друзьям попозже, да сбежала из нижней части Ратая. Порыскав по городу и приметив парочку нужных торговцев, Генри вернулась на мельницу, где просидела до самого вечера.              Сидя на сбитом табурете и разложив вокруг себя ножи, резцы и зубила, Генри лениво двигала ногой, нажимая на педаль. Работал маховик, скрипел ленточный привод, скрежетал камень, а на круге лежало очередное лезвие. Не новое, но добротное. Летели золотые, мелкие искры, от взгляда на которые Генри жмурилась. Камень свистел, оставляя серебристую дорожку на тёмном лезвии. Со стороны могло показаться, что она играет на странной флейте.              Скучающая Тереза, давно приготовившая ужин, сидела рядом. Поджав ноги, она рассеяно почёсывала пузатое брюхо Барбоса, глядя на целый фейерверк устроенный Генри.              — Значит, тебе завтра нужно встать пораньше… — протянула она, пытаясь перекричать равномерный ритм поступи ноги, да грубое «шшррррк… шшшкррр…».              — Пан Бернард будет ждать меня к девяти, — кивнула Генри. Она даже столь ранним подъёмом не расстроилась, с нетерпением ожидая начала нового дня. И неважно, что ратаевский сотник был совершенно не в восторге, когда велел явиться ровно в это время, не желая тратить время на крестьянскую девку — приказ пана Рацека был обязателен для исполнения.              Покосившись на девушку, Тереза негромко хмыкнула, но ничего не сказала.              Спустя десяток штифтов — неотъемлемых частей мельницы — Генри наконец убрала ногу с педали и потянулась. С большим наслаждением и хрустом в костях.              — Аккуратнее ты, — неожиданно переполошилась Тереза, глядя на то, как активно вертит шеей и руками Генри. — У тебя ж плечо раненое. Да и рёбра… Какие тебе вообще драки, а?              Генри самонадеянно махнула рукой и пояснила:              — Да ничего они не сломаны. Пан Борек так специально меня испугать хотел. Думал, что так я точно ни в какие неприятности не влезу.              Судя по сузившимся глазам Терезы, она ни на йоту не поверила в это.              — Не похож пан Борек на человека, что языком попусту мелет, — осторожно заметила она.              — Душа панская, как и промысел Божий, неисповедима, — пожала плечами Генри и принялась позвякивать заточенными инструментами и прочей металлической ерундой, предназначение которой она понимала лишь смутно.              Закончив и сложив всё по своим местам, Генри позвала Барбоса и направилась бродить по округе, собирая цветы. И проклятую крапиву, которая нужна была Терезе для завтрашнего супа. Проклятое растение обжигало всякий раз, когда Генри, по собственной глупости и невнимательности, задевала пучком о голые лодыжки, да и, как назло, в избытке росло у самых дорог.              Процесс сбора трав Генри успокаивал. Ни думая ни о чём, она медленно наклонялась, срывая пучки цветов и укладывая их во второй мешок. И это, и заточка инструментов напоминало Генри о доме. И родителях.              «Отец как раз ворчал, что я все цветы собрала — и нужные, и ненужные», — с тоской подумала она и излишне резко дёрнула календулу. Стебель вырвался, осыпав комьями земли плечо и лицо. Генри только фыркнула, отряхнулась и пошла дальше.              Всё равно заняться было нечем. Ну не идти же в ратайскую корчму, пропивая ту сотню грошей, что ненароком всучил ей пан Рацек. Буквально впихнул в её руку, пока Генри слушала его инструкции, стоя в тёмном коридоре Пиркштайна. Требований у пана Рацека было немного — слушаться пана Бернарда, ратаевского рихтаржа, и его самого. Ну и не покидать сам Ратае, конечно.              Последнее указание она уже нарушила. Перешла через крепкий деревянный мост через Сазаву, да свернула налево. Пройдя вдоль пыльной дороги, она подозвала Барбоса, злобно рычащего на мелкого щенка за забором. Щенок лаял звонко, почти нараспев. Генри помахала мрачной тётке, выглянувшей из окна небольшого дома, и ускорила шаг. А то мало ли что — времена нынче неспокойные. Даже выяснять не станут, кто она такая и что здесь делает: просто тумаков надают — и дело с концом.              Представив, как поутру приходит к пану Бернарду с синяком под глазом, Генри содрогнулась и спешно свернула к реке. Спустившись по пологому берегу, она аккуратно подвесила мешки с травой на ивовую ветку, стянула одежду, оставшись только в брэ и нательной рубахе, вступила в воду и тут же задрожала. Весенняя вода бодрила, прогоняя из головы всё мысли, кроме одной — побыстрее выбраться из неё.              Наскоро обмывшись, Генри прополоскала одежду, порадовавшись, что вновь переоделась в обычную рубаху и соединённые шоссы. А то бы единственную нормальную одежду испортила. Развесив постиранные вещи рядом с мешками, она растеклась на нагретых солнцем камнях, лениво смотря на то, как Барбос облизывается и расхаживает вдоль берега. Псу явно хотелось полакомиться рыбой, греющей свою чешую на мелководье, но ловкости поймать её у него не хватало.              Не дожидаясь того момента, когда собака окончательно потеряет терпение и сиганёт в воду, она натянула влажные вещи и вернулась на мельницу. Вручив пучок настолько торжественно, словно она была рыцарем на турнире, а Тереза её пылкой возлюбленной, Генри выловила из кипящего котелка небольшую рыбину и кинула Барбосу. Незаметно, конечно.              Увидь это Пешек и не поздоровалось бы всем. И Генри, разбазаривающей продукты, и Терезе, приведшей бестолковую девицу и, конечно же Барбосу, которого мельник грозился пустить на колбасу сразу, как увидел.              — Заняться тебе, вижу, нечем? — поинтересовался Пешек, подошедший ровно в тот момент, когда рыбья голова исчезла в барбосовой пасти. — Глянь-ка тогда замки на сундуках. Некоторые из них давно смазать нужно, а у меня всё руки не доходят.               Генри закашлялась, пытаясь заглушить хруст ломающихся костей и поспешно заверила мельника в готовности выполнить любую работу. Пешек покосился на неё испытывающим взглядом и кивнул. Поверил, наверное. Или просто решил, что ради дармового труда готов перетерпеть мелкие проблемы.              Пришлось вновь пачкать руки, занимаясь сначала снятием замков, а затем их разборкой. Смазав несколько, Генри остановилась перед огромным сундуком, стоящим позади мельницы. Замок здесь был другой. Не навесной.              «И зачем его нужно запертым держать? — ворчала она, спустя пару минут безуспешных попыток его открыть. Проклятый замок никак не хотел поддаваться, бросая вызов её мастерству. Не желая сдаваться, Генри направилась в сарай, выбрала парочку гвоздей подлиннее, взяла молоточек, да вновь села у точильного колеса. Подточив парочку, она взяла самый тонкий — похожий на крошечного ужика, — а к ней в пару выбрала ещё один гвоздь, со спиленной шляпкой, и подогнула его.              Присев на колени, она вставила тонкий гвоздик, поморщилась от мерзкого скрипа и ввела второй, служивший ей вместо настоящего ключа. Чуть надавила, проверяя ход. Пальцы её, едва заметно подрагивали, пытаясь найти гвоздиком нужное положение.              Щёлк. Щёлк. Щёлк…              Генри нажала ещё сильнее и гвоздик сломался.              — Да что ж такое… — промычала она, глядя на остаток гвоздя и подпрыгнула, заметив Пешека.              Отлепившись от стены, тот вразвалочку подошёл к ней, наклонился. Зацокал языком.              Генри приготовилась к ругани — мало того, что открыть не смогла, так ещё и отмычку оставила внутри, но Пешек её удивил.              — Сломала? — спросил он спокойно.              — Сломала, — призналась Генри, понурив голову.              — Бывает, — Пешек сочувственно хлопнул её по плечу. — А с другими замками как? Готовы они?              Генри кивнула.              — Принеси-ка кусачки, — скомандовал Пешек, приседая рядом. — Покажу, что в таких случаях делать надо… Да и футляр кожаный захвати, он в сарае на нижней полке лежит, под стопкой выделанный шкур.              Принеся искомое, Генри уселась прямо на доски и принялась смотреть за работой Пешека. Руки у мужчины оказались тонкие. Пальцы длинные. Ловкие. Словно делал это в сотый раз, он легко поддел сломанный гвоздик, вытащил его из замка и закинул через плечо — прямо в реку. Затем открыл футляр и выбрал новый. Чуть кривоватый, будто уже использованный.              — Ты поспешила, — приглушённо объяснил он, протянув его. — Попробуй ещё раз, но медленнее.              Приняв гвоздик, Генри ощупала его, подмечая нетипичную заточку.              — Даже такой простой замок требует осторожности… — продолжал Пешек. — Мягкости. Двигайся медленно, не торопись.              Генри, нахмурившись, последовала его совету и гвоздь лёг в скважину с привычным, тихим скрипом. Замок отозвался натужным сопротивлением.              — А теперь слушай. Но не ушами, а пальцами.              Генри глубоко вдохнула и ввела отмычку глубже. Острие коснулось первого штифта и тот дрогнул, отступив с лёгким щелчком. Едва ощутимым, будто чужое дыхание на коже.              — Хорошо, — кивнул Пешек, — первый пошёл. Дальше не спеши…              Следующий штифт дался тяжелее. Она надавила и тут же услышала, как Пешек тихо цыкнул:              — Слишком резко.              Генри опустила плечи и сосредоточилась, стараясь унять дрожь в пальцах. Провела отмычкой глубже, нащупала третий штифт. Тот был жёстким, упрямым и совершенно не желал уступать. Поднимать его пришлось куда медленнее, почти ласково. Пара напряжённых мгновений — и тот встал на место, глухо щёлкнув.              — Остался последний, — сообщил Пешек. — Если сорвёшься здесь — начнёшь сначала.              Она кивнула, не отрывая взгляда. Пальцы вспотели, металл скользил. И вот — штифт. Ещё чуть-чуть… ещё мгновение…              Щёлк.              Замок открылся.              Старая скоба с лёгким скрипом выпрямилась, и тяжёлая крышка наконец-то поддалась.              — Молодец, — Пешек встал с колен и одобрительно взъерошил её влажные волосы. — Неплохо справилась.              — С таким учителем иное — грех. У вас, я вижу, тоже талант, — она проводила взглядом кожаный футляр, что мельник быстро убрал в рукав своей белой, пропылённой рубахи.              — Поживи с моё и не такому научишься… — Пешек усмехнулся, на миг став похожим на серебристую лисицу. Генри, конечно, таких отродясь вживую не видела, но знала — они точно существуют. — Однако довольно болтать — замок сам себя не смажет.              Когда дело было сделано, Генри вернула замок на место, сполоснула руки в бадье и пошла ужинать.       Завтрашний день обещал быть особенным.

* * *

             Кислый взгляд пана Бернарда преследовал её всю дорогу до площадки для упражнений.              Игнорировать его оказалось непросто, но можно. А вот не реагировать на презрительный тон — куда сложнее.              Выяснив, что за свою жизнь Генри удалось не только подержать меч в руках, но даже лишить им жизни двух половцев, сотник изрядно удивился, но вскоре сменил гнев на милость. А уж после тренировочного боя, больше походившего на обычное избиение, пан даже удостоил её ленивым кивком.              — Ты меня удивила, — проговорил он, дёрнув щекой. — Всё не так безнадёжно, как могло показаться.              — Спасибо, пан, — тяжело дыша поблагодарила Генри, прижимая руку к боку — последним ударом сотник ткнул как раз туда. Будь меч настоящий, а не деревянный — валяться бы ей сейчас с проколотым брюхом.              — А вот над выносливостью, силой и ловкостью придётся поработать… Да и стоек ты не знаешь. И меч держишь чёрте-как…               С каждым словом Генри опускала голову всё ниже и ниже.              — Да ты не расстраивайся, — неожиданно хмыкнул сотник. — Я и свинью танцевать научу, что уж про тебя говорить. Ты ж явно лучше свиньи?              Генри посмотрела на него исподлобья. Нарочито громко удивилась:              — И такие приказы бывали?              Пан Бернард развернулся к ней, холодно уставившись, и кивнул.              — Бывали и похуже, — многозначительно заявил он с таким серьёзным видом, что все смешинки в глазах Генри потухли.               — Значит так, бери меч и слушай, ибо с этой минуты ты уже не просто деревенская девка. С этой минуты ты ученица ремесла столь древнего, что никто и не помнит, откуда оно появилось. Меч — не игрушка, не палка для забавы. Это — продолжение твоей воли. Умрёт ли враг или ты сам падёшь — решает не только сила, но разум, хитрость, выучка. В бою не живут дураки и гордецы. Их берёт земля…              Первые минуты Генри стояла прямо. Терпеливо внимала мудрым, излишне торжественным речам, боясь даже выдохнуть лишний раз, чтобы вновь не получить недовольный взгляд. Спустя ещё пять минут — стала переступать с ноги на ногу и даже, притворяясь, что прогоняет мошку, украдкой зевнула. Ладно ещё сотник на месте не стоял, расхаживая по площадке будто петух в курятнике. Генри только и успевала, что вертеть головой, да поглядывать по сторонам.              Народу рядом было немного. Ратаевские стражники, давно хлебнувшие горе быть учениками сотника, не горели желанием вновь почувствовать на себе его пристальное внимание. А оно явно было неизбежно, ибо сам воин всё-таки планировал перейти к практике. Когда-нибудь.              — …а когда дрожь в пальцах уляжется — начни слушать сталь. Она расскажет тебе больше, чем сто проповедей. И помни: меч тебя не научит, но накажет. Я же — научу…              Он неожиданно закончил. Посмотрел на Генри. Та тотчас выпрямилась. Переступила с пятки на носок и обратно, смущённо понимая — поймали.              — Дай, Боже, мне терпения. Одного дурака учил, учил и толку нет, так второго подсунули… — пробормотал сотник себе под нос и громко рявкнул: — Ты меч держишь в руках или мотыгу? А ну встань правильно!              Генри встрепенулась.              Встала, расставив ноги на ширине плеч, чуть выставив вперёд правую и согнув колени — не сильно, лишь чтобы стоять твёрдо, а не болтаться, как осина на ветру. Деревянный меч, к которому она до сих пор не привыкла, Генри опустила вниз. Направила его в землю под лёгким углом вперёд.              Бернард, позвякивая доспехами, подошёл ближе. Рассмотрел её со всех сторон и несильно шлёпнул её по бедру. Мечом, конечно. И пробурчал:              — Гарду ниже опусти. Ниже говорю… Вот так, на уровне бёдер… Кхм-м… Неплохо. Кто, говоришь, тебя учил?              — Он назвался Ванеком, пан. Жил у нас в Скалице несколько недель, ну и согласился пару приёмов показать…              Сотник хмыкнул и попросил показать ещё несколько стоек.              Пришлось ей продемонстрировать всё, что знала помимо «Дурака»: «Крышу», «Быка», «Плуг»… Каждую из них Бернард безбожно раскритиковал. Рявкнул, что она делает всё не так, как следует, и начал обучать заново. В выражениях он не стеснялся, даром что паном был и Генри, понимая только часть немецких ругательств, крепче стискивала зубы, мысленно морщась от уколов деревянным мечом. Хотя, они-то были терпимы, а вот слова — куда хуже.              Ближе к полудню, когда солнце только-только подошло к зениту, Бернард опустил меч.              Сняв шлем и развязав батват, он умылся в бадье, окунул в неё свою лысую голову и выдохнул с наслаждением.              — Радуйся, что сейчас не лето. Мы б с тобой так упрели, что до замка не дошли бы — прям здесь упали, — криво усмехнулся он и подвинулся. Дал место девушке.              Генри зачерпнула воду ладонями, смыла с лица пот и пыль и довольно вздохнула. Нагретая весенним солнцем вода охлаждала приятно. Не так резко, как вода в реке, в которую ей, похоже, ещё предстоит полезть вечером.              — Это было… приемлемо, — процедил сотник сквозь зубы, возвращая прежний тон цепного пса, брехающего на всё живое. — Как пробежишь — можешь пообедать, передохнуть. К шестому колоколу вновь жду здесь. Опоздаешь — завтра пробежишь вокруг Ратае на два круга больше, чем сейчас.              — Чего? — Генри вытащила из бадьи ладони и уставилась на Бернарда широко раскрыв глаза.              Сотник криво усмехнулся.              — Ты что, ещё и глуховата? Нет? Так зачем переспрашиваешь? Из нижних ворот — до мельницы и обратно. Дважды.              С этими словами он беззаботно закинул батват на плечо и удалился, насвистывая похабную балладу, которую приличной девушке, по-хорошему, и слушать бы не следовало.              Постояв ещё с минуту, вглядываясь в спину пана Бернарда, блестевшую в полуденном свете отполированными латами, Генри наконец пришла в себя. Смахнула мокрые пряди с лица, запрокинула голову и взглянула ввысь — на слепящее солнце, висящее в зените. Усмехнулась краешком губ и, выпрямившись, поспешила за сотником.              — Уже устала? — не оборачиваясь, поинтересовался он, когда она догнала его у самого подъёмного моста, ведущего в город.              — Устала, — честно кивнула Генри. — Но разве не в этом смысл?              Бернард бросил на неё искоса взгляд, в котором будто читалось: «Ну хоть не врёт», и пожал плечами. У Верхнего замка она остановилась, поклонилась и пошла дальше, не дожидаясь ответа.              К нижним воротам, откуда доносились весьма громкие вопли.              Послеполуденный Ратае нравился ей куда меньше, чем Ратае утренний. Если в ранние часы город дышал прохладой, покоем и ароматами свежеиспечённого хлеба, то теперь воздух стоял густой, насыщенный. Мириады запахов, сливающиеся в один, весьма специфический смрад раздражали нос. В ушах звенели шумные выкрики торговцев, стремящихся продать подороже всё то, что всего через пару часов станет никому ненужными, и глашатая, с жаром расписывающего «злодеяния нарушителя спокойствия» по имени Зигфрид, что перепил пива в корчме и избил своего брата, жену и тёщу. Последняя как раз стояла рядом со злодеем, щеголяя разбитой губой, поливала его водой. Колодезной. Зигфрид от такого счастья тоже вопил (скорее всего, ругался, но Генри была точно не уверена — польский-то она не знала, а кроме рычащего «кур-р-рва», он произносил и другие слова).              Столь забавное представление не могло не собрать людей и те достопочтимые христиане, что возжелали очистить душу полуденной молитвой, так до церкви и не дошли, остановившись на площади, а то и выглянули из окон домов.              — NIE! Zabierz to! Dość… Jak zimno! Kurwa mać! — разорялся парень, демонстрируя мощь своей лужёной глотки, на что старуха лишь качала головой, да вновь обливала его. — O, kurwa… Idź się jebać!              — Мама, а что значит иджъ сен ебач? — звонко вопросила невысокая девочка с такой толстой косой, что легко могла перещеголять лошадиную гриву. Перевод матери Генри не услышала, но интуитивно поняла, что ничего хорошего это не значит.              Гогот мужиков, услышавших вопрос, подтвердил её мысли.              Миновав столпотворение и приблизившись к воротам, Генри чуть не столкнулась нос к носу с молодым паном Ратае. Тот явно жаждал если не поучаствовать в веселье, то хотя бы посмотреть на него, но, увы — рихтарж, что прибыл в Пиркштайн с раннего утра, не давал ему прохода. Всё утро этот сухопарый человек изливал жалобы: про воду, про скалицких беженцев, про «разгильдяйство и разброд», противные городу и Божьему порядку.              Птачека всё это интересовало не более, чем свинью заботили псалмы о Святой Троице. Иронично, что и рихтаржу незаинтересованность паныча тоже мало волновала — он-то исполнял весьма однозначный приказ Гануша задержать паныча в замке, оттого они уже битый час сидели вдвоём, как два петуха в тесной клетке. Ладно, хоть на улицу вышли, ибо сидеть замке Птачеку стало невыносимо уже спустя час бессмысленной болтовни.              — Смотри, куда идёшь, — беззлобно буркнул Птачек, не глядя на неё.              — Прошу простить, пан, — с искусственной напыщенностью проговорила Генри и попыталась прошмыгнуть мимо.              — Бог простит, — буркнул Птачек и встрепенулся. Поднял голову, смотря на Генри. Мигом подметил и вспотевший лоб, и синяк, налившийся грязным фиолетовым пятном на шее. Даже на порванную штанину внимание обратил, а о ней и сама Генри не догадывалась, пока не заметила брезгливый взгляд, устремлённый на её пыльные лодыжки.              — Куда спешишь? — вопросил он и облокотился на створку ворот. — Неужели позабыла, что больше не в Скалице и бежать незачем?              Не веря в то, что услышала, Генри уставилась на Птачека широко раскрыв глаза.              Очередное «простите» буквально застряло в горле, сдавленное тяжёлым комком. Ещё никто так резко и прямо не говорил ей этого вслух. Не произносил её собственные мысли. Генри ведь и вправду сбежала.              Струсила.              Не помогла.              С лица её схлынула вся краска, губы задрожали и Генри не нашла слов, чтобы возразить ему. Разве что подумала о том, насколько близко он стоит. Достаточно близко, чтобы взять и пнуть наглого паныча по колену. Сильно. Так, чтоб он рухнул в лежащую поодаль кучу лошадиного дерьма.              Птачек, довольный тем, что уел её, усмехнулся. Слишком весело — по её мнению.       — Мартин, — обратился паныч к рихтаржу, не заметив, как она вздрогнула. — Значит, ты говоришь, что есть… деликатная работа, которую никто не желает выполнять…              — Пан Птачек, при всём уважении, но я не думаю, что…              — Вот именно. Ты не думаешь, — отрезал Птачек. — А я считаю, наш юный слуга пана Кобылы будет рад помочь городу, давшему ему пищу и кров…              Сглотнув, Генри уставилась на распетушившегося Птачека, пытаясь вспомнить, есть ли вторые колодки на площади. Глядишь, если там не окажется, то можно попытать счастье… Она моргнула, мысленно ударяя себя по щеке за одну только идею о том, как звонко будет вопить паныч, когда она скинет его с ратаевского пригорка и опустила взгляд.              Нельзя.              О таком думать никак нельзя.              Она не может подвести пана Рацека.              Ну несёт он чушь, так пусть и несёт. Ей до этого дела нет. Да и какой там кров? Какая пища? Никому и в голову не пришло поинтересоваться, где она будет спать и чем питаться. Всё, что у неё было — кровать на мельнице, да меч. Ну и книги с одёжкой, которую и продать-то не успела.              Помощь пришла откуда не ждали. Рихтарж, изрядно уставший от панского общества, одёрнул его. То ли посчитал свою миссию исполненной, то ли просто пожалел бледную как смерть Генри.              — Мой господин, пан Гануш поручил вам решить этот вопрос, — заявил он. — Пожалуйста, обдумайте всё, поговорите с людьми и скажите мне своё мнение…              Упоминание Гануша немного охладило птачековский пыл. Птачек дёрнул щекой. Надулся и отвернулся от рихтаржа, явно не ожидая от него такого предательства.              — Если ко мне вопросов больше нет, то прошу простить, — проговорила Генри.              Поклонившись рихтаржу и проигнорировав Птачека, она поспешно ушла, нутром чуя — останься она хоть немного и Птачек точно выдаст очередную глупость, способную вывести из себя и святого. А ей до причисления себя к лику святых практически так же далеко, как до коронации в королевы Германии.              Выйдя за ворота, Генри оправила штаны, стянула дублет, завязав его вокруг спины, и медленно побежала, искренне надеясь, что не споткнётся и не покатится кубарем с пригорка. А вот бы зрелище-то было… Птачек наверняка бы повеселился.              Спуск много времени не занял. Как и дорога до купален. Вот до ратаевской мельницы добраться было тяжеловато. В мельничий двор она буквально ввалилась, чудом не упав в широкую лужу прямо посреди двора.              Довольный Барбос, судя по ворчанию Терезы сыгравший немалую роль в образовании этой лужи, поприветствовал её громким лаем и долго тёрся у её ног, пока она вешала дублет на забор. Бегать-то в нём она не собиралась, его ещё на тренировку нужно было надеть.               Глотнув воды и умывшись в бадье, Генри почувствовала себя человеком и вновь побежала — на этот раз обратно. Вот эту дорогу она запомнила надолго — длинный, плавный пригорок, показался ей настоящим восхождением. Словно она карабкается на саму Снежку — одну из высочайших гор Богемии.              Добравшись до нижних ворот, она буквально сползла по стене, не обращая внимания ни на жар камня, ни на льющийся градом пот.              — Серьёзно за тебя взялись, да? — вопросил один из стражников. Невысокий и седовласый, он явно повидал многое за свою долгую жизнь и теперь смотрел на всех свысока. — Я, такое, только лет десять назад припоминаю, когда молодой паныч только-только учится начал… Вот времена-то были… Девки по двору могли спокойно гулять, а сейчас что? Каждая из них только и думает, как юбку поднять, да дворянина захомутать. Позорище… — он смачно харкнул. К счастью, в сторону.              Понадеявшись, что последнее слово прозвучало не о ней, Генри поднялась. Потрогала икры, проверила так ли сильно дрожат колени, и медленно, не доверяя себе, начала спуск. В этот раз до мельницы она добиралась ещё дольше, чем в первый. И даже умываться не стала, лишь присосалась к бурдюку с водой, который вынесла сердобольная Тереза. Ну и снова продолжила наказание. Или тренировку, она ещё сама точно не решила.              Барбос, воспринявший это как своеобразную игру, побежал вместе с ней. Вот уж кто наслаждался прогулкой, так это он. Обнюхивая абсолютно все валуны и ставя на них метки, он умудрялся вертеться под ногами у Генри. Подъёма он будто не заметил, разве что вилять тонким хвостиком стал меньше.              Последние пару шагов Генри преодолела просто бездумно. Ну и упала на задницу рядом с затухшим костром, хрипя так, будто страдала лёгочной болезнью, заставляющую людей выкашливать собственные внутренности.              Барбос, нисколько не сочувствуя её горю, задышал ей прямо в лицо, обдав таким смрадным запахом, что Генри резко пришла в себя.              — Отвратительно, Барбос… — застонала она и поднялась на трясущиеся ноги. — Ты что, чью-то могилу раскопал?              Собака радостно гавкнула, не соглашаясь, но и не отрицая чудесной находки.              — Мерзость, — припечатала Генри, но потрепала пса по загривку.              Судя по солнцу, времени у неё оставалось мало, а потому Генри, ничтоже сумняшеся, вернулась на мельницу. Перекусив яйцами, да куском хлеба и выхлебав пару кружек воды, она почувствовала себя человеком и даже нашла в себе силы переодеться. Обе рубахи — и нижняя, и верхняя были насквозь мокрые.              Брезгливо стянув их, она надела сухую одёжку, да быстренько сполоснула грязные вещи в речке.              — Этак тебе ещё рубашки нужны будут, — присвистнула Тереза, пока Генри развешивала одёжку во дворе. — Да и штаны тоже. Ты б их подшила, пока окончательно не развалились…              Генри хлопнула себя по лбу, вспоминая про порванную штанину.              — Вечером займусь, — вздохнула она. — Пан Бернард сказал к шестому колоколу вновь прийти на площадку… Боюсь, если сейчас сяду — точно не успею.              — Жуть какая, — искренне содрогнулась Тереза и, похлопав девушку по плечу, пожелала ей удачи.              Впрочем, удача ей особенно и не понадобилась. Ничего особенного Бернард ей не показывал, сначала заставил вновь тренировать стойки, затем, ближе к вечеру, подвёл к деревянной мишени, велев отрабатывать удары на ней, а сам уселся рядом, да прикрикивал, когда Генри сбивалась с темпа.              Когда солнце окончательно скрылось за лесом, сотник потянулся, прокашлялся и завершил тренировку. Буркнув, что будет ждать завтра, он отставил её. Покидать площадку Генри не торопилась. Посидела немного, разглядывая раскрасневшиеся ладони, на которых были совсем другие мозоли и ушла с неё лишь тогда, когда сменились стражники у ворот.       

* * *

             Следующие три недели пролетели также быстро, как утекали гроши из сумы тех, кто развлекался в ратайской купальне. Дни сменялись днями, уезжали и приезжали торговцы, простые крестьяне гнули спины на полях, а Генри… Генри тренировалась, как проклятая, отдыхая лишь ночами, что становились ещё короче.              Спустя две недели после начала обучения, в один из дождливых дней, когда даже Барбос категорически отказался покидать сарай, Бернард привёл Генри в небольшой арсенал в Верхнем замке. Отворив скрипучую дверь и дав ей вдосталь налюбоваться латами и клинками, он, не без торжественности, вручил ей короткую бригантину, койф, бацинет и наручи. В общем, «снарядил как рыцаря». Генри, конечно порадовалась, но не сильно — бригантина была велика настолько, что пришлось подшить новые ремешки, бацинет вовсе отказывался сидеть ровно. Всё норовил съехать то вправо, то влево. Даже наручи, и те подвели, когда сползали в самый неподходящий момент. Как раз когда она старалась натянуть тетиву тугого лука, стоя у мишеней стрельбища.              Кроме упражнений с мечом и стрельбы из лука, Генри поручили патрулирование города. Не днём или ночью, конечно. Вечером. Так, закончив помогать Терезе на мельнице (ибо Пешек вовсе не собирался кормить «дармоедов», а потому заваливал племянницу работой), Генри переодевалась в выданную одёжку, вешала на пояс деревянную дубинку, способную разве что ввергнуть в трепет тесто на кухне, но уж точно не на устрашение хоть сколько-нибудь серьёзного нарушителя, и ходила вдоль замковых стен. С удовольствием ходила, радуясь оказанному доверию.              В один особенно жаркий день, когда воздух был густ, как мёд в сотах, а солнце жгло так, что каждый житель Ратая мечтал раздеться до исподнего и плюхнуться в прохладу Сазавы, Бернарду показалось, что Генри недостаточно страдает на учебной площадке. Натянув свой ярко-жёлтый сюрко поверх котты и вытерев пот с макушки, он привёл её на стрельбище.              Генри подозревала — Бернард решил провести время на стрельбище только из-за жары. Видно надеялся скрыться от палящего солнца за стенами с навесом, под которым стояли бочки со стрелами. Упрекнуть его было не в чем. Ей и самой хотелось бы растянуться в тени, сбросив опостылелый дублет.              Само стрельбище находилось на пологом склоне рядом с Верхним замком. Земля здесь была истоптана и усыпана обломками древков и щепой от мишеней. Трава практически не росла. Была вытоптана, выжжена солнцем и истёрта множеством ног. Ровный ряд мишеней стоял на у дальней каменной стены. Некоторые были свежие — гладкие, с яркими кругами, другие — потрёпанные временем, солнцем и дождём, с зияющими дырами от метких попаданий воинов.              Бернард махнул рукой, велев начать стрельбу и удалился под навес. Генри же осталась потеть под палящим солнцем, с трудом натягивая тетиву излишне большого лука. Со стрельбой у неё по-прежнему не ладилось. Ну не получалась у неё эта наука. Стрелы готовы были лететь куда угодно, лишь бы не попасть в мишень, иногда и вовсе падали, не долетев и до середины. Генри столь печальное положение вещей принимала стоически, особо не страдая. Бернард, надо сказать, тоже. В конце концов, не всем же быть великими стрелками, а с мечом она управлялась куда более ладно.              Утешая себя этими мыслями, Генри отложила лук и направилась в сторону мишеней, то и дело наклоняясь и собирая еле как пущенные стрелы.              — Вот что я называю пустой тратой времени, — звонко проговорил голос сверху.              Генри мысленно застонала.              Птачек.              Ну конечно.              Проклятый паныч, будто рождённый лишь затем, чтобы портить ей жизнь, стоял на крепостной стене и сиял, словно отполированная монетка.              С той самой встречи у нижних ворот Птачек зачастил к учебной площадке. Даже парочку стражников притаскивал, побеждая их в боях на тренировочных мечах.              Генри такое внимание радости не приносило: взгляд у паныча был холоден как лёд, а губы — напряжены, словно у священника, вынужденного отпевать еретика. С чего вообще он так её невзлюбил, Генри не знала. Да и выяснить не пыталась.              Мало ли причин?              Проблем у неё так было достаточно. Тот же пан Рацек завёл привычку вызывать её к себе раз в три дня. По её мнению, похвастаться чем-то действительно выдающимся она не могла, оттого выходила из трапезной красная как кумач, и гладила Барбоса, пока тревога не уходила.              «Может, если я не буду смотреть на него, то он исчезнет?» — тоскливо подумала она, вспоминая байки, рассказанные Терезой на мельнице в глубоком детстве, и сделала вид, что не слышит вопроса. Удивительно, но Птачек больше ничего больше не кричал. Даже не подал виду, что наблюдает, хотя явно замечал: чем ближе Генри подходила к мишеням, тем меньше стрел ей приходилось поднимать. Сняв две единственные стрелы, воткнувшиеся в мишень разве что с Божьей помощью, а никак не из-за её умений, Генри вернулась к Бернарду, так и не заметив, что паныча и след простыл.              — Пан Бернард, продолжать? — спросила она с надеждой на отрицательный ответ.              Разомлевший в тени сотник, лишь вытянул ноги, да махнул рукой.              — Продолжай. Солнце ещё высоко…              Генри кивнула и подчинилась. Снова подняла грубый тисовый лук, натянула тетиву, но дрогнула, выронив стрелу, услышав за спиной знакомый голос.              Спустившись к ним, простым смертным, Птачек встал рядом, явно решив продолжить издевательства.              — Впечатляюще плохо, — протянул он, с пренебрежительной усмешкой взирая на стрелу у её ног. — Тебе самой не стыдно?              — Не очень, — честно призналась Генри, чем заслужила презрительный взгляд паныча.              — Это — вдвойне плохо, — припечатал Птачек, снимая свой собственный лук с плеча.              Словно играючи, он пустил стрелу, и та, свистнув, вонзилась точно в середину. Генри прикусила губу и попыталась повторить то же самое. Получилось приемлемо. Стрела даже попала. Не туда, куда нужно, а в соседнюю птачековскую мишень, но ведь попала же?              Если бы не проклятый паныч рядом, Генри бы, может, даже порадовалась… Но он был здесь и, конечно, не удержался:              — У тебя что, косоглазие? — громко возмутился он, но тут же осёкся. Глянул на спящего сотника, убедился в том, что тот задорно похрапывает и продолжил. Куда тише, правда. — Ты хоть мишень способна разглядеть?              — Я в неё и попала, — парировала Генри, отчего Птачек разразился гневной тирадой, суть которой сводилась к тому, что ему стыдно стоять на одной земле с глупой крестьянкой.              — Так вы сами сюда пришли, — с небывалым спокойствием заметила Генри и вновь натянула тетиву. Получилось куда хуже, чем в прошлый раз — стрела попала в землю в нескольких шагах от мишени.               Птачек выстрелил следом, его стрела с лёгкостью прошла точно в середину кольца, будто неизбежно следуя своему пути. Он с лёгким поворотом головы посмотрел на Генри и расплылся в самодовольной улыбке.              — Может, тебе стоит просто оставить лук и заняться чем-то более подходящим? Выкопать репу, например?              — Репу выкапывают осенью, — с напускным спокойствием поправила его Генри, чувствуя, как пылают щёки. Слова Птачека были подобны огню, получившему щепку. Медленно пожирающую её. Каждая насмешка, каждое издевательство находили новое место в её душе. — Хотя я не удивлена тому, что вы это не знаете. Вы не похожи на человека, разбирающегося хоть в чём-то полезном.              Закончив говорить, она снова выстрелил, и стрела ушла в сторону, ударившись о стену.              Птачек глухо рассмеялся, бросив на неё мрачный взгляд.              — Ну, ты хотя бы никому навредить не сможешь, — заметил он. — До сих пор не могу понять, почему из всех людей пан Рацек выбрал именно тебя…              — Будто вы вообще на что-то способны, — процедила Генри сквозь зубы.              Услышав её слова, Птачек вспыхнул и, особо не задумываясь над словами, ляпнул:              — У вас в Скалице все такие трусливые или только ты? Хотя, учитывая то, как много беженцев в Ратае, могу предположить, что трусость у скалицких в крови.              Это была последняя капля. Генри с самого начала сдерживалась. Молчала, глотала обиды, думала о пане Рацеке и доверии, которое ей оказали… Но сейчас — промолчать было невозможно.              — А что у вас в крови, пан? Брехать без остановки, как шелудивый пёс? Или девок портить? А может, важно шествовать туда-сюда, зная, что никто и слова не скажет — не потому что вас уважают, а потому что боятся пана Гануша…              — Да как ты смеешь, девка?!              — А вы как смеете о Скалице такое говорить?!              — Правда глаза колет, да? Трусиха!              — А вы — петух надутый!              Они бы так и продолжили переругиваться, если бы не Бернард. Проснувшийся от громких криков, он устало покачал головой, тоскливо подумав, что конкретно на эту работу он не нанимался, да пожалел, что поблизости нет бадьи с водой. Взял бы он ведро, вылил на этих дураков, да и дело с концом…              Но нельзя. Не положено простой девке так с паном говорить, будь она хоть трижды права, а он трижды неправ. Особенно при людях — парочка стражников, стоявших на замковой стене, внимательно следили за перебранкой, явно получая удовольствие от представления: как же — нелюбимого паныча скалицкая девка поносит. Вот так новость…              — Ты что, в колодки захотела? — рявкнул он, подходя ближе. — А ну вспомни, с кем разговариваешь, и закрой рот!               Генри прикусила язык, но так выразительно подняла бровь, глядя на Птачека, что любой дурак бы понял — замолчала она явно не потому, что он её уел.              Птачек дураком не был, а потому раскраснелся пуще прежнего. Щеки его заалели, губы вновь сжались в тонкую нитку, а руки стиснули стрелу. Дерево захрустело и треснуло под пальцами, не выдержав панской силы и Птачек, будто прозрев задрал подборок вверх.              — Погоди, Бернард, — он с напускной ленцой взмахнул рукой. — Мы должны быть терпимее к безграничной глупости необразованных людей… Ты и правда думаешь, что можешь глядеть на меня свысока? Так давай, докажи, что не лыком шита. Возьми, да продемонстрируй свои… умения. Или ты только брехать способна? — глаза его зло сверкнули.              Генри уставилась на него не с меньшим вызовом.              — Вы мои умения уже видели. Вот только что. Я их и не скрываю.              — Имел несчастье лицезреть, — поправил её Птачек. — Оттого и предлагаю тебе… соревнование. Сразимся. Одолеешь — получишь мой лук. А проиграешь… Отдашь мне двести грошей. У тебя ж они есть, правда?              — Пан, негоже…              — Идёт, — перебила сотника Генри. — Кто ж от хорошего лука откажется?              Птачек звонко хохотнул над её бахвальством и направился к площадке. Пан Бернард укоризненно покачал головой, но пошёл вслед за ним. То ли не посмел спорить с молодым наследником Ратая, то ли не захотел.              Ближе к концу дороги злость, кипевшая в Генри, стала медленно улетучиваться, сменяясь тревогой. Двести грошей — сумма нешуточная. На такие можно было две недели жить в корчме, не думая, где набить брюхо… или купила бы поножи, на которые уже пару дней как смотрела. Удобные, пластинчатые. Самые то, для защиты ног, а то Бернард каждый раз норовил ударить по коленям. Знал, хитрец, её слабое место.              Да и как их Птачеку отдать, если у неё с собой их нет? Она ж не носила с собой такие деньжищи. Нужды не было. Ну не ходить же с гремящим кошелём, будто корова на выгуле… Попросить подождать, пока она сбегает на мельницу? Так он её засмеёт и прав будет. И не только он — ненароком обернувшись, Генри разглядела парочку мужиков, стоящих на укреплениях. Да и стражники, пытавшиеся слиться со стеной в тот момент, когда мимо них проходили паны, уже отмерли и следили за Генри не хуже отца, блюдущего честь красавицы-дочки.              Терзаемая сомнениями, Генри добралась до площадки, подняла с оружейной стойки тренировочный меч — тот самый, к которому успела привыкнуть — и невольно покосилась на Птачека.              Тот даже выбор меча превратил в небывалое представление, безжалостно их критикуя. То он слишком потёртый был, то слишком гладкий, то короткий, то длинный, то потрескавшийся, то отсыревший.              — Плохому танцору и ноги мешают, — буркнула как будто про себя Генри и Птачек, чудеснейшим образом, нашёл свой «старый-добрый клинок», с которым обычно тренировался. Выглядел он точно, как пять других, безжалостно отвергнутых, но Генри ничего говорить не стала. Боялась позорно сбиться на простейшем слове, а то и просто начать заикаться от волнения.              — Генри, — окликнул её Бернард и Генри едва заметно вздрогнула, посмотрев на сотника. — Помни о правилах.              Предупреждение Бернарда поразило её не меньше, чем Птачека. Вытаращившись на сотника с одинаковым выражением лица, они одновременно нахмурились. Переглянулись, но тут же, спохватившись, отвели взгляды.              Генри пришлось поклониться сотнику — мол, да, деревенщина, но правила знает и чтит.              Оправив жёлтый дублет, украшенный золотой вышивкой, Птачек надменно повертел мечом, будто павлин хвостом, и осведомился:              — Начнём?              Генри кивнула.              Продолжая кичиться собственной важностью, Птачек рассеянно встал боком, широко расставив ноги и отведя меч влево. Генри такую стойку не знала, а потому встала так, как учил Бернард: расправила плечи, сжала рукоять деревянного меча. Не крепко, а ровно настолько, насколько нужно. Даже дрожь куда-то делась, хотя каждый её вдох отдавался эхом в груди. Наклонившись вперёд и выставив ногу, она подняла меч, готовая и к удару, и к атаке.               Птачек атаковать не спешил. Отчего-то нахмурился, глядя на неё неожиданно внимательным взглядом. Таким, будто только сейчас впервые увидел её по-настоящему. Генри от такого внимания тотчас стало не по себе. Не привыкла она к такой серьёзности от вечного балагура. К счастью, долго он пялится не стал. Моргнул, будто прогоняя глупые мысли, да ринулся вперёд. Именно так, как привык: с уверенностью, что перед ним и не противник вовсе.              Удар он нанёс широкий. Показной. Генри шагнула в сторону так, будто ветер подхватил её лёгкие сапоги, да ускорил. Ответный её выпад пришёлся в плечо. Паныч отступил, морщась, но улыбка ещё не сошла с его лица.              — Повезло, — бросил он, но его движения осторожнее не стали. Паныч явно не верил в её мастерство.              Следующие удары сыпались быстро: он пытался сбить её с толку, водил кругами, но Генри чудом успевала подставить меч. Наконец, когда Птачек развернулся слишком вольно, надеясь на обманный финт, она шагнула вперёд и нанесла сокрушительный удар по его боку. Именно так, как ударил тот половец в мельничьем сарае.              И Птачек, точно так, как она тогда, рухнул в пыль, как мешок с зерном. Согнулся от боли, прижимая руку боку.              — Довольно! — рявкнул Бернард, явно боясь, что Генри продолжит наносить удары, но она уже опустила меч.              Отступила от паныча, неотрывно смотря на то, как он силится вздохнуть, но не может.              С трудом справившись с собственным телом, Птачек поднялся на ноги, проигнорировав широкую ладонь Бернарда и буркнув, что лук лежит на столе под навесом ушёл. Или, правильнее будет сказать, сбежал. Скрылся от насмешливого взгляда Генри и всех тех, кто наблюдал за боем.              — Ну и зачем ты так? — устало вопросил её Бернард. — Он же злопамятный, как чёрт.              — Так даже лучше. Пусть помнит, как его обычная девка победила.              Бернард хмыкнул, буркнув что-то себе под нос, покачал головой и громче добавил:              — Спаси нас Бог от человеческой глупости….