Глава 5. Ссора

Вздохнув с тем усталым снисхождением, каким обычно вздыхают матери, глядя на глупость своего ребёнка, Бернард почесал шею и посмотрел на довольно жмурящуюся Генри. Вспотевшая, с красными щеками и растрёпанными, чуть отросшими волосами, то и дело лезущими в глаза, она выглядела словно слёток, впервые наткнувшийся на червей в свежевскопанной грядке. На лице появилась даже тень улыбки. Не счастливая, конечно — насмешливая. Но и это было неплохо. Несмотря на всё это, Бернард почувствовал едва заметное беспокойство. Сам не понимая, что именно его насторожило, пан нахмурился и рявкнул, привлекая её внимание: — Чего бездельничаешь? Поди умойся, да загляни в арсенал… Матеш просил мечи и топоры заточить… Ребята после прошлой вылазки их знатно затупили. — Да, пан, — кивнула Генри, отводя взгляд от птачековой спины, почти неразличимой в тени ворот. — Иду… Убрав и свой собственный меч, и меч Птачека, закинутый им в угол площадки, Генри стянула дублет. Поморщилась от прохладного ветерка, дарующего спасение от ужасной жары, обрушившейся на Ратае, и подошла к бадье. Торопливо умылась, не отказав себе в удовольствии плеснуть холодной водой и на шею. Проходя мимо ворот, её взгляд зацепился за стражников. Пара из них, лениво опираясь на копья, проводила её одобрительными взглядами. Щёки Генри вспыхнули пуще прежнего. Такое внимание ей, конечно, льстило, но… Но всегда было проклятое «но». Если уже стражники в курсе, значит через пару часов об этом узнают и пан Гануш, и пан Рацек. А как они отреагируют на подобную новость — знает лишь один бог. «Но всё честно было! — попыталась успокоить себя Генри. — Я же не жульничала! Нисколечко… А то, что дворян и пальцем трогать запрещено, так это — не моя вина. Паныч сам предложил! Как я могла отказать молодому господину?» Голос разума, звучавший прямо как отцовский, тут же возразил: «Могла и должна была!» Продолжая терзать себя мыслями, Генри медленно плелась за Бернардом, всё ниже опуская голову. Так, что даже не заметила, как добралась до арсенала. Заточка оружия не входила в число её обычных обязанностей. В конце концов, в городе был свой кузнец. А у того и подмастерье имелся — молодой парень, чуть старше Генри. Он только и делал, что бегал по мелким поручениям, ковал подковы, чинил латы, да точил бесчисленные инструменты и оружие. Парень он был неплохой. Рукастый. Но уж больно вспыльчивый: ни дня не проходило, чтобы он не поругался с каким-нибудь дураком, посмевшим взглянуть на его сестру — красавицу Люси. А посмотреть было на что, ибо достоинств у Люси было много. И все они были такие… выдающиеся. Куда уж там до неё Генри, которая больше смахивала на щуплого парня, чем на ладную девицу. — А что с Лукой приключилось? — спросила Генри, пока один из стражников арсенала водружал рядом точильным камнем пяток мечей и два топора. — Захворал что ли? Бернард поморщился, будто Генри наступила на больную мозоль и махнул рукой. — Не языком чеши, а дело делай. Негоже сплетни обсуждать, не базарные мы ж бабы. Покосившись на хмурого сотника, Генри пожала плечами и начала работу, не особо понимая, что его так задело. Она ж никакие сплетни и не знает. Почти. Да и с чего так реагировать-то? Вон скривился как… Может живот скрутило? А что, вполне возможно — жарища же страшная. Молоко, наверное, в самих коровах скисает, а Бернард тот ещё любитель выпить чашку-другую. Она лично видела, когда изрядно подобревший сотник пару раз позвал отобедать с собой. Пробурчав себе под нос что-то неразборчивое, Бернард ушёл, оставив её в долгожданной тишине. Только она, камень да сталь… Ну и стражник, что вскоре вернулся. — Сотник нынче не в духе? — негромко поинтересовался страж, едва за Бернардом закрылась дверь. — Ничего такого и не приметила, — соврала Генри, нажав на педаль и поведя клинком по кругу. Разговаривать под скрежет точильного камня было тем ещё удовольствием, но стражника это, видимо, не смущало. — Видно же, — вздохнул стражник, пока Генри вела лезвие по кругу. — Паныч-то наш снова в неприятности попал. Негромкое «бз-з-з» и «ш-ш-рк» сменилось резким щелчком. Это Генри сбилась с привычного темпа, едва заслышав о Птачеке. Кашлянув, она убрала меч от точильного камня и уставилась на стражника так внимательно, что он засмущался. — А что стряслось-то? — вопросила она. Воодушевлённый столь явным вниманием от обычно молчаливой девушки, стражник откинулся на стену и пояснил: — Так паныч позавчера подрался. С Лукой… Говорят, что тот его прямо с сестрицы евошной снял, когда они… Кхм… Миловались. Лука ж сильный как бык, да и такой же тупой, чего уж скрывать. Вместо того чтобы к пану идти, и отступные просить — взял и выкинул паныча в одних портках на улицу. Ну и пнул пару раз, дурак этакий. — И что теперь с ним будет? — холодея, спросила она, чувствуя, как капельки пота медленно сползают по спине. — Да ничего серьёзного, — равнодушно махнул рукой стражник. — Паныч-то удачливый, разве что руку ногу ушиб… Хромал сильно. Но ты не боись за него, они ж все живучие… — Да не с паном. С Лукой… — поморщившись, перебила Генри. Стражник посмурнел. Растёр морщинистый лоб. — С Лукой-то… Не знаю пока. Рихтарж пока думает. С одной стороны — дворян бить нельзя. С другой и девок оприходовать тоже грех. До свадьбы, конечно, после-то не только можно, но и нужно… — он подмигнул и расхохотался. — Вот так дела… — пробормотала Генри, мысленно возвращаясь к тому самому удару. Много ли отличий между их боем и, прости Господи, дракой? А вдруг и ей придётся ночь в камере коротать, как только пан Гануш об этом услышит? А пан Рацек что скажет? Представив разочарованное лицо последнего, Генри замкнулась окончательно. Понурив голову, она вернулась к работе, не замечая ни косых взглядов, ни неуклюжих попыток стражника приободрить её. А завершив заточку, вовсе поспешно ушла из города. Пошла в ратайские поля около леса, долго бродя по мягкой траве. Та колыхалась под ногами, щекотала лодыжки и понемногу убаюкивала. Среди зелени, у самой опушки, Генри нашла небольшую поляну с цветами. Присела, перебирая руками душистые травы, будто вычищая тревоги из самого сердца. Получалось, конечно, так себе. Родители всегда говорили, что она слишком горяча. Поспешна в решениях и совершенно не умеет подчиняться приказам. Чушь, конечно, ведь Генри мастерски их выполняла. Когда считала правильными. Вот и сейчас предложение о бое вполне подходило под понятие «приказа», разве нет? Подумав так, Генри немного успокоилась. Лесная тишина, щебет птиц и терпкий аромат трав понемногу размыли страх, заставив позабыть обо всём на свете. Лишь под вечер Генри спохватилась и рванула так, что только пятки засверкали. Когда она, едва не опоздав, вбежала на рыночную площадь, Ярослав, или как его обычно называли Соловей, уже стоял у Церкви. Ждал её. Рослый, широкоплечий мужчина давно служил в гарнизоне в чине капитана и был настолько хорош, что, будь на лет двадцать моложе, прослыл бы завидным женихом. — Не шибко ты спешила, — протянул Соловей, когда она, задыхаясь, подошла к нему. — Прошу прощения, капитан, — выдохнула Генри. Подтянув жёлтый ваффенрок, что висел на ней будто холщовый мешок (в спешке одеваясь, Генри умудрилась порвать нитки, которыми подхватила его по бокам). Соловей махнул рукой. Он вообще слыл добрым малым, чем и бесстыдно пользовались его подчинённые. — Пройдёмся по городу, — зевнул он с ленцой. — На стенах нынче делать нечего: люди пана Рацека вернулись, да заступили на службу. — То есть мне больше не нужно в патруле стоять? Соловей кивнул. — Пан Рацек, когда людей мне в распоряжение отдавал, так и сказал. Генри похолодела. — А-а… А когда он это сказал? — осторожно спросила она, в глубине души не зная, какой ответ хочет услышать. — Да недавно, — зевнул Соловей, разглядывая парочку скалицких беженцев, выходящих из Церкви после вечерней молитвы. — С час назад… Эй, как тебя там… Беран! А ну иди к себе, не то твоя баба снова прибежит к моим парням, да вопить будет невесть что… Понурив голову, Беран отошёл от Кунеша, вернув ему бурдюк. Кунеш помедлил. Поглядел сначала на Соловья, затем на Генри и, демонстративно медленно отдал тому тусклую монетку. — Вот уж сварливая баба у этого мужика, — понизив голос, проговорил Соловей, когда мужики разошлись в разные стороны. — Будь у меня такая, я б в казарме ночевал. А то и удавился. Генри промычала что-то неопределённое. Семейные дрязги Берана и Дузанки её мало волновали. Что в Скалице, что здесь — эти двое находили повод поссориться. Бранилась, конечно, только Дузанка, сам Беран предпочитал молчать, давно смирившись со склочным характером жёнушки. Ну заливал своё горе шнапсом, разумеется. Погрузившись в тяжкие думы, Генри поплелась за капитаном, будто нашкодивший щенок, умудрившись прослушать всё самое интересное: и его ругань с мясником, требующим посадить в колодки какого-то Крыстофа, покусившегося на честь его дочери (по словам Соловья, на честь этой давно не девицы не посягнул разве что ленивый), и то, как Соловей ловко устыдил Моймира — стражника, предпочитающего сидеть в корчме, а не стачивать подошву на посту, отправив лентяя трудиться. Лишь сев играть в кости и позорно продув во второй раз, Генри стала обращать внимание на доску. Это, конечно, не особо и помогло. Побить броски Соловья могла лишь шальная удача — а её у Генри отродясь не водилось. Сколько бы она ни старалась, сколько ни трясла стаканчик — толку не было. Кости буквально сопротивлялись. Не хотели падать так, как нужно было Генри. У капитана всё было наоборот — пять выпавших троек в последней игре, это ясно показали. — Может, тебе в церковь наведаться? — поддразнила её подавальщица, пока Соловей отошёл в отхожее место. Парочка крестьян, отдыхавших после тяжёлого дня работы, поддержали её предложение смешками. — Ты ей пива налей, Агнешка, — поддакнул Бертольд — ратаевский ловчий, принёсший корчмарю три банки топлёного жира. — Глядишь и руки на место встанут… Хотя, может тебя этим самым пивом покрестить? Слыхал я об одном священнике, что, почитай, каждый день такой благодатью всю паству освящает… Его слова потонули в громогласном хохоте. Смерив веселящихся людей косым взглядом, Генри собрала кубики и вернула их на доску. Всё равно через пару минут корчма закроется. Вернувшийся Соловей подтянул верёвочки на шоссах, смерил внимательным взглядом ловчего (тот поспешно забрал деньги и скрылся в тёмном дворе) и спросил у Генри: — А ты чего до сих пор тут? — Так вас жду, — растерянно отозвалась она. — Зачем? — Соловей скривился, поражаясь её невнимательности. — Я ж тебе ещё по дороге сказал: как десять настанет — пойдёшь, да позвонишь три раза в колокол. Почувствовав себя полной дурой, Генри покраснела и встала, намереваясь в спешном порядке исправить оплошность. — Да не суетись ты, — поморщился Соловей и подмигнул. — Я б после таких поражений тоже обо всём на свете позабыл… Вот что — звони, и иди в корчму. В ту, что у стрельбища. Там сынок Вольфрама кутит с самого обеда, а время ведь уже позднее. Непорядок это. Скажешь ему, что покой городской нарушать нельзя, да закроешь корчму. Он с бабой точно ругаться не станет, так что можешь не бояться… А я здесь останусь, а то знаю я его бюргерскую душонку — как пить дать из одной корчмы в другую пойдёт, зараза этакая. Генри молча кивнула и вышла со двора корчмы. На улице уже стемнело — вечер окончательно вступил в свои права. Ветерок с холмов донёс до города сырой запах земли и прелой листвы. По закоулкам шныряли поздние прохожие: ремесленники, опоздавшие к вечерне, да девки с окраины, возвращающиеся с подворий с пустыми корзинами. Воздух стоял густой — пахло отходами, печной сажей и выпечкой от пекаря, у которого, несмотря на поздний час, всё ещё клубился дымок над лавкой. Слева, у стены мясницкого дома, стояла телега с овчиной, от которой так несло мокрой шерстью, что один из проходивших мимо бюргеров поморщился, прикрыв лицо краем капюшона. Куда-то торопился священник из Церкви — подол рясы он задрал почти до колен, отчего аптекарь из лавки лишь фыркнул: мол, не будет у того ни лада, ни благодати. На Генри он тоже посмотрел с подозрением (она-то ходила без светильника), но разглядел ратаевский ваффенрок и уважительно кивнул. Добравшись до ратуши, Генри прислушалась к лёгкому смеху, доносящемуся от стены — видно, продолжали кидать кости, несмотря на смену дозора, и дёрнула верёвку. Один раз, второй, третий… Постояв немного, растёрла звенящие уши, потрогала висящую на поясе дубинку и пошла обратно. Корчма, в которой изволил гулять сын бюргера, Генри не очень-то нравилась. Честно сказать, она вообще старалась обходить её стороной, ибо знала — это место давно и надолго облюбовал Птачек. А попадать на глаза хмельному Птачеку было куда неприятнее, нежели Птачеку трезвому. Если он в обычном состоянии языку хозяином не был, то что ж с ним творилось после двух пар кружек? Потому, ступая по темной дороге, она чувствовала себя подмастерьем ловчего, ищущего зайца, а набредшего на матёрого кабана. А ну как паныч там окажется? Что она ему тогда скажет? «Высокородный пан, не соизволите ли вы отправиться на покой?» Так он раскричится не хуже, чем баба при родах, а то и пану Ганушу пожалуется: дескать, дерзкая девка его, благородного, из родного города гонит! А если ещё бой припомнит? Стоять тогда ей в колодках, прикрывая глаза от гнилых яблок и плевков. Тот же Кунеш, скотина эдакая, с удовольствием её этим «добром» одарит. А если до шибеницы дойдёт? Она её как раз видела, когда травы собирала… Всё, что случилось дальше, иначе как дурным сном назвать было нельзя. Ещё на подходе к Верхнему замку Генри услыхала знакомый, отчётливо заплетающийся голос. Затаившись в тени городской стены, она уставилась на паныча. Развалившись на лавке, тот задрал голову, разглядывая рассыпанные по небу звёзды, и негромко напевал неприличную песенку. Напротив него, на соседней лавке сидели двое других парней. Один, худощавый, в расшитом синими цветами дублете, был сыном бюргера Вольфрама. Генри его сразу узнала — нос, длинный и крючковатый, был точь-в-точь как у отца. Второй, уже вусмерть пьяный, то ли подпевал Птачеку, то ли попросту бормотал сквозь храп, хотя делал это, признаться, на редкость мелодично. «Может, допоёт и угомонится?» — с тоской подумала Генри. Будто услышав её мысли, Птачек неуклюже взмахнул рукой — кислая жидкость плеснулась прямо на соседа, уткнувшегося лицом в миску. Завопив от пива, полившегося за шиворот, парень подскочил, но увидев кто именно вылил на него пенный напиток, воспринял его благословением господнем и расплылся в блаженной, пьяной улыбке. Крикнув корчмарю подать ещё пива, Птачек хлопнул по столу и вновь затянул: — А Людка хихикала, пиво пила, кто заглянул к ней — того ласка ждала. Сиськи у ней — как две плюшки с пекарни, а под ней мягко-мягко, как на любимой в купальне… Петь Птачек, может и умел, но большое количество выпитого, да скабрёзный текст делал своё дело — слушать его выступление было просто невыносимо. Генри провела ладонью по лбу, глубоко вздохнула и выступила из тени. — Прошу простить, панове, но колокол давно прозвенел, — звонко проговорила она, подходя ближе. — Поэтому прошу исполнить распоряжение рихтаржа и дать честным людям отдохнуть… Честные люди, то есть корчмарь и две подавальщицы (а никого другого на улице уже не было) переглянулись, отлично понимая к чему идёт дело и одна из женщин, повинуясь тихому приказу хозяина, скрылась в тени улицы. — Изыди, ведьма, — произнёс Птачек по слогам, кидая в неё кружку. Не сильно — Генри с лёгкостью ту поймала. — Нет мочи тебя видеть… — Вот вы и спать идите, — тут же нашлась Генри. — Тогда точно видеть не будете. Птачек скривился. Встал со скамьи, но запутался в ногах и едва не свалился на землю. Выругавшись не хуже того польского парня, что простоял в колодках аж целый день, Птачек зацепился за край стола и всё-таки сумел подойти к Генри. Нахмурившись, наклонился к ней. Вгляделся в её перекосившееся лицо и покачал головой. — Ты ведь знаешь… когда я назвал тебя одной из тех девиц, что провели со мной ночь… я всего лишь хотел помочь тебе выпутаться из сложной ситуации? — невпопад спросил он, обдавая её запахом кислого пива и жареного мяса. — Понимаешь же, что на такую, как ты, я бы… — он осёкся, кашлянул и с усилием договорил: — …никогда бы не польстился. — О чём вы, пан? — совершенно не понимая, про что он говорит, переспросила Генри. Щёки паныча вспыхнули, став заметными даже в тусклом свете. Он поджал губы и уставился на Генри с таким пристальным взглядом, будто хотел прожечь её насквозь. Будто пытался понять, правда ли она ничего не понимает…или просто издевается над ним. Генри не издевалась. Ни капельки. Она и вправду не имела ни малейшего понятия, о чём он говорит, и это задело Птачека куда сильнее, чем возможная издёвка. Клокочуще выдохнув, отчего Генри поморщилась, с трудом сдерживая желание обтереть лицо платком, прикрикнул: — Не говори ерунды! Всё ты понимаешь… Он оглянулся, подмечая насмешливые взгляды так называемых друзей, и нахмурился ещё сильнее. Пьяные паны продолжали веселиться, прихлёбывая остатки пива и не проявляя ни малейшего желания помочь наследнику Пиркштайна. Положив руки ей на плечи, Птачек встряхнул её так, что Генри звонко клацнула зубами, и натянуто, но очень громко рассмеялся. Смех его эхом разнёсся по улице, и Генри медленно стала раздражаться. Что за жизнь у неё такая, что избалованный юнец с такой лёгкостью всё портит? Это ведь несправедливо! А вдруг Соловей это всё увидит и доложит рихтаржу? Скажет, что она не справилась? Полная сомнений, Генри прикусила губу и попыталась высвободиться. Скинуть чужие ладони со своих плеч. Всё без толку. Дури в пьяном Птачеке оказалось немерено: он, потеряв всякий контроль, надавил ей на плечи и Генри попросту рухнула на землю. Кто больше удивился — она или он — разобрать было трудно. Если у Генри просто выбило дух от неожиданности и камней, больно впившихся в колени, то Птачек лишь медленно заморгал, будто раздумывая куда подевалась вредная девка и только потом догадался глянуть вниз. Если бы он в тот миг просто отошёл — всё бы обошлось. Она бы и думать про это забыла. В конце концов парень был пьян и плохо понимал, что именно творит. Но… Но Птачек премерзко усмехнулся и провёл ладонью по её волосам. Генри будто окатило холодной водой. Жест был неуклюж, нетвёрд, но в нём не имелось ни капли сомнения. Он коснулся её так, будто имел право на это. Осознав это, Генри отшатнулась. Упала назад. Боль в копчике помогла ей прийти в себя, и Генри уцепилась за его лодыжку, да дёрнула. Резко. Сильно. Как рыбак, подсекающий рыбу. И, точно громадный сом, Птачек захлопал руками в воздухе и грохнулся на землю. — Какого чёрта? — завопил он, хватаясь за поясницу. — Ты что, спятила, девка?! — А ты, по-твоему, в здравом уме?! Чего творишь-то?! — Это я у тебя спрашиваю! Как ты посмела… — Я?! А ты как пос… — Что тут за гвалт? — раздался грубый, хрипловатый голос, прервавший их ссору. Они вздрогнули, точно два нашкодивших щенка и поднялись на ноги. Одинаково поморщились от боли, посмотрели на пана Гануша, вышедшего из тени, но тут же опустили головы: уж очень тяжёл был его взгляд, а лицо вовсе мрачнее грозовой тучи. Оглядев всех, он задержал взгляд сначала на раскрасневшемся Птачеке, потом посмотрел на такую же красную Генри и сердито поправил меховую накидку, чуть съехавшую с плеч из-за быстрой ходьбы и клокочуще выдохнул. Увидев пана, Генри мысленно застонала. Руки сами собой потянулись к коленям — стряхнуть пыль, привести себя в порядок. «Ну что за невезение? Ему что, делать нечего, кроме как ночами по улицам бродить? — тоскливо подумала она, досадливо прикусив губу. — И почему он появился именно сейчас?» Птачека, видимо, терзали те же мысли, оттого он, будто зеркально повторил её движения. — Вот, значит, как. Наследник Пиркштайна валяется в грязи перед корчмой, да спорит с девкой, — процедил он. — Воистину диво дивное. — Дядя, — Птачек покраснел, начав отряхиваясь ещё сильнее, — я… Я всё объясню. Мы… Генри понурила голову, ожидая, что вот тут-то и настанет её конец. Сейчас проклятый Птачек расскажет и про бой, и про то, как неуважительна она вела с ним все прошлые недели… Ну и про то, как его высокородную особу уронила, тоже, верно, не забудет. — Мы просто повздорили, — неожиданно спокойно сказал Птачек, к её немалому удивлению. — Мелочь, дядя. С кем не случается? — Молчи, — отрезал Гануш. — Ты что последний ум пропил? Сколько раз я говорил, что такое поведение неприемлемо? Выпивать с подданными, петь скабрёзные песни, валяться в грязи — что ты, менестрель с ярмарки, а не дворянин? — он распалился ещё больше и последнее прокричал так, что в ушах зазвенело. Птачек прикусил язык, делая вид, что заинтересовался пыльными носками своей, расшитой золотыми нитями, обуви. — А ты, — пан Гануш повернулся к Генри, — хороша не меньше. Что ты себе позволяешь? Схватить дворянина за ногу? Бросить его на землю? Да тебя за такое в колодки заковать мало… Генри прикусила губу, не отвечая. Сказать хотелось многое, но она видела, что пан — не тот, кого можно переубедить. Не станет он слушать её. Как пить дать — не станет. Лишь раскричится сильнее, а то и чем похуже пригрозит. — Видно скучно тебе, Ян, — холодно протянул пан Гануш, так и не дождавшись от Генри никакой реакции. — Оттого ты и от безделья маешься: только и знаешь, что девок портить, пить беспробудно, да грошами разбрасываться… Непорядок это. Как твой опекун, я обязан положить конец этой череде глупостей. С завтрашнего дня вновь начнёшь ходить со мной на слушанья… Птачек подался вперёд: — Это ни к чему, дядя! Я ж совсем недавно помогал тебе… Да и планы у меня есть на завтра — я на охоту хотел сходить. Пан Гануш усмехнулся: — Охота, говоришь? — Он посмотрел на них обоих. Пауза затянулась, пока не стала почти невыносимой. Только тогда пан Гануш продолжил: — Охота так охота, отчего нет? Дело важное и нужно. В стрельбе практиковаться всегда полезно. Поезжай. Но с собой возьмёшь своего нового пажа. В лесу пригодится — стрелу подать, хворост собрать. А заодно научишься, как с простыми людьми обращаться… — Пажа?! — Птачек дёрнулся так, будто его хлыстом полоснули. — Нет, дядя! Ты же не можешь… Пан, не обращая на него ни малейшего внимания, повернулся к Генри: — Ты ведь хотела пользу принести? Что ж, вот тебе и случай представился — будешь верой и правдой Яну служить. Помогать во всём, учиться у него… Глядишь и толк от вас двоих появится. А то пока только собачитесь как… — он махнул рукой, так и не договорив. Генри тут же воспользовалась паузой: — Но пан Гануш, а как же рихтарж? Я ж по распоряжению пана Рацека его поручения выполняю… — быстро начала она. Птачек, почувствовав, что запахло жареным, тоже закивал. — Поразительное единение, — хохотнул Гануш, но тут же стёр с лица улыбку и отрезал: — Рихтарж находится под моим началом. Как я скажу — так и будет. Да и с Рацеком я потолкую. Он разумный человек. Поймёт. Особенно после того, как обо всём узнает… От упоминания о пане Рацеке прикусила язык уже Генри. Довольно хмыкнув, пан Гануш развернулся и пошёл прочь, оставив за собой тяжёлую, неприятную тишину. Птачек, не глядя на Генри, буркнул: — Завтра. В восемь. У конюшен. Да ушёл в сторону Пиркштайна, бормоча что-то сквозь зубы, словно священник молитву. Только слов было не разобрать (что, быть может, и к лучшему — иные вещи лучше вовсе не слышать).

* * *

К конюшням Генри пришла даже раньше назначенного срока. Едва солнце осветило половину городской стены, окрасив Ратае в жидкое золото, Генри покинула дом мельника вместе с Барбосом и небольшой сумкой-суханкой — той самой, что добрая Тереза сунула ей в руки на прощание. Сама Генри и в жизни бы столько не прихватила — хлеба да бурдюка с водой ей вполне хватило бы. Зачем тащить лишнее? Они же там недолго пробудут. Меч, привычно болтающийся на поясе, и птачековый лук Генри не считала. Не брать их — полная глупость. Тереза лишь грустно усмехнулась да, не спрашивая, уложила в сумку кусок копчёного мяса, головку лука и ломоть твёрдого сыра. Хотела было ещё одеяло пристроить, но Генри отказалась — тяжёлый свёрток за спиной в охоте не помощник. Лишь пузырёк настойки календулы, той самой, что привезли они ещё из Скалицы, аккуратно уложила на дно. Рядом с Верхним замком царило оживление — ратаевские стражники изволили завтракать. Из-под шатров тянуло дымом и подгорелой кашей. Слышался стук ложек, негромкий смех и мерзкий кашель старого Вита — его продуло на дозоре у северной стены. Соловей устроил беднягу прямо у стойла, в самом жарком месте, а сам подозвал Генри и всучил ей тарелку с овсянкой. Не найдя повода отказаться, Генри зачерпнула остывшую кашу и отправила ложку в рот. — Вы на охоту куда собрались? Генри пожала плечами и что-то промычала — каша встала поперёк горла, да и сама не знала, куда Птачек её потащит. — Да какая разница куда? С панычем нигде покоя не будет, — негромко вздохнул усатый стражник, сидящий прямо напротив. Генри не помнила, как его зовут. — Главное на волков не нарвитесь… — Да какие волки, — поморщился Соловей. — Пан Бернард ещё ночью разведчиков отправил, они весь ратайский лес обошли, чтобы никто, не дай Боже, панской охоте не помешал. — Ещё скажи, что зайцев с тальмбергских лесов притащили, — хохотнул кто-то. — Ох и избаловал пан Гануш паныча… Вполуха прислушиваясь к разговорам, Генри с огромным трудом проглотила последнюю ложку, отнесла тарелку в общую кучу рядом со стойлами. Там же стояла невесть зачем запряжённая лошадь. Изабелловой масти, в попоне цвета панов липы, она смотрела на мир небесно-голубыми глазами и равнодушно жевала пучок отборной зелёной травы. Сонный конюх в сотый раз прошёлся щёткой по густому хвосту кобылки, отошёл, придирчиво разглядывая получившийся результат, и довольно кивнул. Не сразу вспомнив имя конюха, Генри подошла ближе и спросила: — Павел… Это кобыла пана Птачека? Вздрогнув от неожиданности, Павел выронил щётку и уставился на Генри, широко раскрыв глаза. — Ох, ну и напужала ты меня. Пошто крадёшься? — прошамкал он, прижимая к груди дрожащие руки. — Да и не думала даже, — опешила Генри, но поклонилась. Не очень глубоко, конечно. — Прости, что испугала тебя, Павел… Конюх махнул рукой, будто говоря: «Пустое, забыли», поднял щётку — и тут же отпрянул. Стоило ему наклониться, как вредная лошадь попыталась цапнуть его за шапку, но промахнулась и лишь щёлкнула зубами по воздуху. — Это ж кобыла паныча? — повторила она и отступила назад. На всякий случай — лошадь подозрительно зыркнула на её красный шарф и облизнулась, будто собиралась попробовать на вкус. — А кто ж ещё этакую шкотину терпеть будет? — конюх замахнулся на животное, но не ударил, а нежно провёл по морде. — Демоница, а не кобыли… — закончить предложение конюх не успел. Осёкся. Стащив шапку, наклонился низко-низко, приветствуя зевающего Птачека, лениво вышедшего из ворот Верхнего замка. Одетый в неизменно жёлтый дублет, на этот раз с серебряными пуговицами и темно-синие шоссы, Птачек больше подходил для королевской залы, а не охоты. А обувь? Да эти пулены уже через пять минут лесной прогулки грязью покроются, а через час-два вовсе сотрутся. И то ещё полбеды. А если он на корень наступит? Мысленно застонав от панской дурости, Генри с надеждой глянула на Соловья. А вдруг он заметит, в чём паныч охотиться вздумал, да и подскажет ему, насколько всё это глупо? Но нет — капитан и остальные стражники только вскочили со своих мест, поклонились пану и тут же вернулись к еде. — Ну что, девка, готова? — с видимым недовольством вопросил паныч, привлекая её внимание. — Да, пан, — она перестала сверлить взглядом Соловья. Негромко вздохнула, смиряясь со своей судьбой и, не особо надеясь на удачу, спросила: — А запасной лошади у вас нет? Конюх тут же шикнул на неё, возмущённый столь откровенным святотатством: как же — крестьянскую девку, да на доброго коня сажать! Сам Птачек ругаться не стал — только хохотнул и мотнул головой. Мол, нет у них больше коней. Глупость, конечно, но не спорить же с ним? Вздохнув, Генри позвала Барбоса, трущегося около полупустых тарелок. Судя по довольной морде и каше, прилипшей к шерсти — не зря. Подбежав ближе, пёс гавкнул на двух гончих, что Птачек намеревался взять с собой. Собаки даже не моргнули. Лишь одна — с белым пятном на ухе — сначала взглянула на Барбоса, потом на хозяина. Птачек команд не давал, и гончая отвернулась, потеряв к происходящему всякий интерес. Ухватив повод, Птачек с лёгкостью взобрался на кобылу и склонил голову, глядя на Генри сверху вниз. Льняная прядка тут же упала ему на лоб, но он мягко заправил её назад, к зачёсанным волосам. — Сколько можно копаться, девка? — насмешливо проговорил Птачек и, не дожидаясь ответа, скомандовал то ли ей, то ли кобыле, то ли им обоим: — Вперёд! Лошадь отреагировала куда шустрее человека — Генри и моргнуть не успела, как Птачек медленно двинулся вперёд. — Пойдём, Барбос, — гораздо тише произнесла она и пошла вслед за панычем. К чести Птачека, коня он не гнал, а пустил шагом. Под Генри, правда, не подстроился, но и рысью не поскакал — и на том спасибо. Идти по ровной дороге было легко. В лицо дул лёгкий ветерок, отчего в наскоро надетом дублете — подарке Соловья, Генри почти не чувствовала жары. Стоило им пройти через ворота, как надоедливое солнце спряталось за перистыми облаками, давая передышку от изнуряющего зноя. С наслаждением вдыхая чистый, пахнущий травой и дорожной пылью воздух, Генри размышляла отчего же ей было так неуютно. Вроде бы и погода хороша, да и Барбос рядом, но… Но чего-то будто не хватает. Тихо как-то. Ни привычного гомона, ни грохота воды и скрежета мельницы. Лишь цокот подков по утрамбованной земле да весёлый лай Барбоса наполняли пустоту. Вот уж кто наслаждался прогулкой, так это он. Убежав далеко вперёд, он сбежал с дороги в поле и двигался туда-сюда гоняя то ли мышей, то ли просто поднимая к небу комья рассыпчатой земли. Шли они долго. Верхний замок давно уж остался за спиной, став крохотным тёмным пятнышком на линии горизонта. Пан Птачек, приосадив кобылу, повернул голову и прищурился на Генри. — Что-то не вижу счастья на твоём лице, — заметил он, наклонившись к ней так низко, что едва не врезался подбородком в её макушку. — Неужто не рада вырваться из той тесной клетки? Проглотив грубые слова, готовые вырваться изо рта, Генри задумалась на пару секунд, а затем кивнула: — Если подумать, то рада. Наверное… — Что значит «наверное», девка? — с нарочитой оскорблённостью вопросил Птачек, но тут же улыбнулся. — Да ты должна бы счастьем светиться, что пан позволил тебе сопровождать его на охоте. Генри неопределённо пожала плечами. На настоящей охоте она не была. Ни разу. Вот рыбу ловила. Редко, правда. В Сазаве, да и на подходе к Кутна-Горе… Рыбак из неё был так себе, конечно, но по крайней мере основы клёва она знала. Что же касается охоты… — Надеюсь вы понимаете, пан, что я мало чем смогу помочь, — заявила она и честно призналась: — Лучник из меня аховый, да и не охотилась я ни разу. — Неужели не промышляла дичекрадством? Да ни за какие коврижки не поверю… — обидно рассмеялся Птачек. — Ну и не верьте, — тут же ощетинилась она. — Дело ваше. Птачек немного нахмурился и замолчал. Следующий час они провели в молчании. Сойдя с дороги, они пошли по берёзовому лесу, столь разряженному, что птачекова кобыла могла бы даже свободно пуститься в галоп, не рискуя врезаться во что-то. Хрустели тонкие сучья, прятались в золотистых клочья прошлогодней листвы коряги. Где-то высоко над головой на ветках ворковали птицы, а чуть поодаль вспугнутая косуля стремительно мелькнула между деревьями, оставляя за собой только дрожащую тень. Сама Генри неустанно шла вперёд, ощущая, как в ступни впиваются мелкие ветки, и вертела головой, ища нормальную тропинку. Получалось так себе. Барбос, которому надоело просто так носиться по округе, прибился к её ноге и вышагивал ну точно король на смотринах — хвост высоко, уши торчком, а взгляд полон самодовольства. Заглядевшись на пса, Генри споткнулась о ствол дерева, скрытый под прошлогодними листьями, и едва не свалилась. С большим трудом устояв на ногах, она смущённо покосилась на Птачека в надежде, что он не заметил её позора, но, увы, — паныч остановил кобылу и смотрел прямо на неё. Внимательно так смотрел. Прищурившись. — Уже устала? — усмехнулся он, встретившись с ней взглядом. — Просто оступилась, — буркнула она, отвернувшись от пана. Птачек хмыкнул. Потом поёрзал в седле, ероша льняные волосы и неожиданно протянул: — Генри… Ты… Услышать своё имя из его уст было непривычно. Даже немного странно. Перестав разглядывать потёртые носки ботинок, Генри подняла глаза, выжидательно глядя на него. Паныч молчал. — Пан Птачек? — позвала его Генри. Птачек посмотрел на поводья. Потом на обнюхивающих друг друга собак, наконец решивших познакомиться. Прокашлялся. Генри нахмурилась. Тоже кашлянула, отчего-то чувствуя себя полной дурой и отвернулась. Собралась пойти дальше, но остановилась, заслышав его негромкий голос. — Я… — начал он несмело, — я хотел бы извиниться за то, что сказал про тебя и Скалицу. Я был не прав, когда это сказал. Генри молчала, уставившись на него широко раскрытыми глазами. Это было неожиданно. И очень-очень странно. Вечный ребёнок, балагур и пьяница, не беспокоящийся ни о чём, кроме юбок и веселья… Да Генри даже мысль о его извинениях в голову прийти не могла! Она ведь знала таких — те же Матуш или Фрицек, что прозябали свою жизнь в вечной праздности и лени. А тут — аж высокородный пан — а Птачек был им до мозга костей — извиняется перед ней! Простой крестьянской девкой. Да и смотрит так серьёзно, будто ему правда важно знать, простили ли его. — Да. Вам не стоило, — резко согласилась она. Птачек обиженно поджал губы, явно ожидая не этого, но Генри криво улыбнулась и добавила: — Но вы это поняли, поэтому я принимаю ваши извинения, пан. Птачек кашлянул. Затем растёр шею, явно чувствуя себя не в своей тарелке, и тут же попытался заполнить тишину. — Отлично! — с неестественным воодушевлением заявил он. — Просто отлично. Раз уж всё уладили… Расскажешь, что там произошло, Генри? Мгновенно посмурнев, Генри мотнула головой, отчего отросшие волосы вновь полезли в глаза. — Это невесёлая история, пан Птачек. Не нужно ворошить столь страшное прошлое. — Неужели всё было настолько плохо? — с интересом спросил Птачек, развалившись в седле так вольно, что даже его кобыла повернула голову, пытаясь разглядеть наглого всадника, извивающегося, как уж на сковороде. Сдержаться и не закатить глаза в этот раз оказалось труднее. Разжав кулаки, Генри кивнула. — Это был самый настоящий ад, пан. Пожалуйста, давайте поговорим о чём-нибудь другом. — Как она ни старалась, но умоляющую нотку в голосе скрыть не смогла. Умерив своё любопытство, Птачек недовольно дёрнул щекой, но кивнул. Лишь пробурчал что-то себе под нос, но Генри отвлеклась на Барбоса — пёс ткнулся носом в её коленку, требуя внимания, и не расслышала, что он сказал. Ласково потрепав пса по загривку, Генри повертела головой, пытаясь понять, в какой части леса они находятся. Получалось не очень — лес как лес: деревья, кусты, да полоска неба, едва видимая сквозь густые ветви. Берёзовая роща заканчивалась, уступая место другим деревьям — дубам и букам. — Скоро придём, — пояснил Птачек на её вопрос. — Сейчас нужно подняться во-он по тому пригорку, — он махнул рукой куда-то влево, — а там совсем недалеко остаётся. Лин! Рес! В лагерь, живо! Псы, лениво развалившиеся у тропы, вскочили по его окрику и сорвались с места. Птачек развернул коня, позволив себе на мгновение закрыть глаза и подставить лицо ласковому ветерку. Воздух был наполнен весенней жизнью: пахло прогретой солнцем землёй, мёдом цветущего шалфея и пряной зеленью молодого папоротника. Генри, посмотрев на него, сделала то же самое.