Глава 6. Понимание

      Паныч не обманул — всего-то десять минут, и они вышли прямо к уютному лагерю, разбитому на склоне длинного холма. Весьма непанский лагерь, надо признать. Ни тебе настоящих шатров, ни перин, ни полевой кухни — только две убогие хижины, сбитые из валежника и натянутого сукна, аккуратно вычищенный котелок у пустого кострища да бочки со стрелами, укрытые мхом и лапником.              Спрыгнув с коня, Птачек с наслаждением потянулся, хрустнув суставами, и, будто между прочим, бросил:              — Стеропу расседлай, воды найди, костёр разведёшь… И ветвей еловых найди, а то эти все в паутине…              Генри, переглянувшись с Барбосом, глубоко вздохнула. Пёс выразительно фыркнул, будто разделяя её чувства. Подойдя к кобыле, Генри краем уха слушала, как Птачек с воодушевлением продолжает перечислять поручения, одно нелепее другого.              Погладив кобылу по гладкой морде, Генри подвела к левой части лагеря, закинула повод на сучок дуба. Панское седло оказалось куда тяжелее, чем те, к которым привыкла Генри и тут же упало, чудом не отдавив пальцы. Ладно чересседельные сумки, доверху набитые вином и закусками, Генри сняла первыми — вот было бы криков, свались они с пригорка. С усилием повесив их на низкий плетень, она сняла потник, прилипший к спине кобылы, и закинула его на ветку. Лошадь стояла покорно, изредка щёлкая зубами. Больше для порядка, чем всерьёз.              По-хорошему, её следовало бы почистить. И вода нужна — а вдруг ещё готовить придётся?              — Поблизости есть река? — спросила Генри, перебивая паныча на полуслове.              Птачек посмотрел на взъерошенную девушку и решил не возмущаться её бесцеремонностью.              — Впереди есть река, — кивнул он, махнув вдаль.              — Тогда возьмите котелок и проводите меня.              Птачек промолчал пару мгновений и разразился громким смехом, вмиг уничтожившим все нити привязанности, на мгновение окутавшие сердце Генри.              — Я?! Котелок?! Да ты спятила, девка!              Закатив глаза, Генри сняла лук, закинула дублет на пенёк, осталась в простой зелёной рубашке и, подхватив котелок, направилась туда, куда указал Птачек. Даже ругаться не стала — чего с паныча взять. Он, небось, ничего тяжелее меча в руках не держал.              То, что Птачек назвал «рекой», оказалось неглубоким ручьём, блестящим между камнями. Вода была прозрачной, чуть холодной и приятной на вкус. Поглядев на Генри, кобыла тоже рванула вперёд, едва не вывернув ей руку.              — Тише, тише, не торопись, — спохватилась Генри, услышав, как забулькала вода в лошадиных боках, и с трудом оттащила кобылу от воды. — Сначала остыть надо.              Кобыла была сильна, а Генри — упорна и уступать ни одна, ни другая не собирались. После недолгой борьбы они сговорились: пока Генри щёткой обтирает запылённую шерсть и обливает водой, кобыла терпит, а уж потом — напивается сколько душе угодно. Управилась Генри быстро — вредная кобыла явно притомилась, а потому почти не пыталась кусаться. Так, для острастки щёлкнула пару раз зубами около уха, да за хвостом Барбоса поохотилась. Пёс лишь оскорблённо облаял глупое животное, отбежал от греха подальше и следил за мытьём издалека.              Помыв кобылу и промокнув до исподнего, Генри вернулась к лагерю, в глубине души надеясь, что паныч хотя бы веток набрал. Он ведь не совсем безрукий, правда? Её чаяниям не суждено было сбыться, ведь Птачек, гад этакий, обустроил лагерь. Вот только сделал это по-своему: вытащил походную снедь из чересседельной сумки, оставив ту посередине дороги, выжрал полбутылки вина, рассыпал мешочек орехов и теперь лежал, нагло расстелив под собой её дублет.              Медленно выдохнув, Генри вновь привязала кобылу и, поставив руки в боки, оглядела бедлам.              — Пан Птачек, а мы надолго здесь? — спросила она, встревоженная внезапной мыслью: а вдруг через пару часов опять в путь, а она тут кашеварить собралась?              — Как охота пойдёт, — широко зевнул разморённый паныч. — Я дяде сказал, чтобы раньше воскресенья нас не ждали…              — Так нынче только среда, — ужаснулась Генри.              — Думаешь мало? — Птачек удивлённо приоткрыл один глаз. — Коли понравится, сможем и задержаться… — он вновь широко зевнул, да прикрыл глаза локтем.              Содрогнувшись, Генри замотала головой, да занялась лагерем. По-быстрому собрав валежник и сухостой, она аккуратной кучей сложила их около кострища, налила воды кобыле и вновь направилась к ручью. Вернувшись, с минуту стояла над безмятежно спящим Птачеком, размышляя, не окатить ли его из котелка. Однако сдержалась — не хотелось снова спину гнуть.              Со всеми заботами Генри управилась лишь к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, а воздух стал куда свежее, чем раньше. Удачливый Птачек имел счастье проснуться от запаха варящегося рагу, да треска костра, задорно лакомящегося очередными ветками.              Потянувшись и прополоскав рот, он сплюнул воду в сторону, посмотрел на тёмное небо, едва видимое сквозь море листвы, и хмыкнул.              — Давно так сладко не спал, — сообщил он Генри, заглядывая в котелок. — Что-то больно долго ты готовишь.              Покосившись на стоящего слишком близко парня, Генри приподняла брови:              — А можно готовить быстро? — осведомилась она насмешливо. — Попробуйте сами.              Торжественно вручив ему длинную ложку и объяснив, что нужно делать, Генри подхватила нагретый Птачеком дублет, полностью пропахший самим панычем. Аромат приятный, но Генри, исключительно из собственной вредности, скривилась, да брезгливо отряхнула одёжку.              Птачек, увлечённо тыкающий ложкой в рагу, не обратил на это никакого внимания, так что её представление пропало втуне. Покряхтывая, разложила еловые ветви. Вернувшись к котелку, Генри едва не отходила ложкой глупого паныча, едва не опрокинувшего его на себя.              Генри сняла котелок с огня, разлила еду по мискам и передала одну панычу.              — А почему так пресно? — заявил Птачек, спустя пару съеденных ложек. — И хлеба бы…              — Сходи…те, да возьмите, пан, — буркнула Генри и растёрла ноющую спину. — Я с этого места больше не сдвинусь.              — А ты на что? — не стал молчать паныч. — Пан Гануш тебя для этого ко мне и приставил.              — Хлеб подавать? — закатила глаза Генри, в глубине души понимая — проклятый Птачек прав.              — И это тоже, — не моргнув глазом кивнул паныч и улыбнулся. — Так что поторопись и принеси мне его.              До скрежета сжав зубы, Генри с трудом дотянулась до мешка и передала ему аж целую буханку. Медленно передала. С трудом сдерживая желание запихнуть её в его раскрытый в улыбке рот с силой, способной раскрошить его ровные белые зубы.              Отломив огромный ломоть, он поделил его на два куска, убрал остальное и похлопал по соседнему бревну.              Не имея ни сил, ни желания вновь начать спор, Генри прошествовала к месту и уткнулась в тарелку.              — Вот так гораздо лучше, — похвалил он, всучив ей первый кусок. — А так будет ещё лучше…              Достав недопитую бутылку, он отпил несколько щедрых глотков и передал Генри.               — Попробуй. Когда ещё доведётся настоящее бургундское отведать?              Генри сделала глоток — и едва не закашлялась: вино оказалось терпким, густым, с резким привкусом трав. Привыкшая пить только пиво или излишне разбавленные напитки, больше походящие на подкрашенную свёклой воду, она уже спустя четверть часа осоловело улыбалась и слушала хвастливую историю Птачека о его первой охоте на кабана. Пойманного силками, расставленными кем-то другим. Но кабан-то был пойман — и это главное.              К исходу второй бутылки над лесом опустилась густая, звёздная ночь. Ветра не было, только треск костра да стрёкот кузнечиков нарушали сонную тишину. Оранжевые языки пламени вырывали из темноты лица Птачека и Генри, бросая на них неровные, пляшущие тени.              Птачек, шевельнувшись, пододвинулся ближе к костру, протянул ладони к теплу и словно между прочим спросил:              — Так что там было-то? Ну, в Скалице…              Улыбка медленно сошла с лица Генри. Она опустила взгляд на свои ладони — иссечённые мозолями, загрубевшие от бесконечных упражнений с мечом. Склонившись ближе к свету костра, она рассматривала их, будто впервые видела: каждая трещинка, каждый нарост кожи был следом её новой жизни. Раньше на руках тоже были мозоли другие. От того ремесла, в котором отец когда-то нашёл своё призвание.              Про Скалицу она почти не говорила — с того самого дня, когда докладывала о случившемся в Тальмберге, а потом и в Ратае, сознаваясь в потере меча. С тех самых пор она запретила себе жаловаться. Запретила жалеть себя. Иное казалось богохульством перед теми, кому не досталась даже та крошка милости, что выпала ей: кров, простая соломенная постель под крышей, каша на ужин, тёплый хлеб поутру, суровый, но справедливый сотник Бернард и служба при пане Рацеке.              Многие из её прежних соседей уже не узнают ни голода, ни радости. Их жизни оборвались в одночасье, когда в Скалицу ворвались половцы.              И всё же, несмотря на собственную удачу, а выжить в этой бойне и вправду было удачей, жизнь не ощущалась по-настоящему. Генри словно бы существовала меж двумя мирами: в одном она тренировалась, дралась, несла службу. В другом — была тенью самой себя, а весна, что пришла в край, не радовала её сердце. Буйство яблоневых садов и золотистые россыпи одуванчиков не трогали её душу. Монеты, что она получала, делились между Терезой и Пешеком, а себе она оставляла едва ли несколько грошей. Даже на праздник святых апостолов Филиппа и Якова, когда над полями и лесами вспыхивали костры, а по деревням гремели смех и песни, Генри спряталась ото всей радости мира и легла спать.              И вот теперь, впервые за долгое время, эта охота стала для неё подобием возвращения к жизни. Первым случаем за многие недели, когда она позволила себе не служить, а просто дышать. Ну и подавать Птачеку хлеб, да вино, куда уж без этого?              Захмелевшая, терзаемая тоской и жалостью к себе, Генри уже хотела привычно отмолчаться. Или извиниться и отползти на еловую лежанку, но с чего-то вздохнула.              — Мой отец был кузнецом, — начала она, когда Птачек, казалось, уже потерял надежду на ответ. — Вы это, конечно, знаете, но… это важно повторить. В то утро он закончил свою лучшую работу — меч, что должен был отдать пану Рацеку…              Она прикрыла лицо руками, и под веками зажглось щемящее жжение.              — Я помогала ему, как могла. А в полдень пришли половцы. Ворвались в деревню — и начался ад. Они сломали ворота и стали убивать. Абсолютно всех. Я тогда дома была… Сначала и не поняла, что происходит. А когда поняла — было уже поздно. Отец крикнул, чтобы я бежала в замок. А сам помчался за мамой — она ушла на рынок. Я… Я пошла за ним. С тем мечом, для пана Рацека…              Она усмехнулась сквозь слёзы, стискивая в ладони совершенно чужую рукоять.              — Вот уж не знаю, чем тогда думала. Помнишь, какой неумёхой я была?              Птачек кивнул. Не возмутился панибратскому обращению, не усмехнулся, не пошутил — просто наклонил голову и протянул вино. Генри сделала глоток, вновь закашлялась, смахнула слёзы и продолжила:              — Я родителей сразу увидела. Отец… он, оказывается, был хорошим мечником. Думаю, даже сотник Бернард бы попотел, сражаясь с ним. Половцев он знатно порубил. Если бы только они были — может, и сумел бы сбежать. Но не повезло… Его убил рыцарь. Маркварт фон Аулитц, — голос Генри задрожал от плохо сдерживаемой ярости. — Он подошёл, да зарубил. Одним ударом сломал кости, а половцы… будто голодные псы налетели. И добили. Его. И маму.              Генри уставилась в костёр. Пламя плясало, расплываясь перед глазами в зыбких бликах.              — После я в замок побежала, но ворота уже закрыли… Тогда я нашла коня и понеслась в Тальмберг. Рассказала, что случилось. Ну а дальше… вернулась в Скалицу, чтобы похоронить родителей, но даже это нормально сделать не смогла. Снова всё испортила! Меч пана Рацека у меня украли… Родителей правильно покою не предала… Так что вы были правы, когда назвали меня трусихой. Я действительно испугалась и убежала. У меня ведь и меч был, я могла бы…              Тут уж Птачек подал голос.               — Не неси вздор! Погибла бы ты — и всё. Какой в том прок? — возмутился он, хлопнув её по спине так, что она чуть не ткнулась носом в пыльную землю.              — Я бы попыталась…              — И думать забудь, — отрезал Птачек, выбивая пробку из новой бутылки. — Перестань корить себя.              — Легко говорить, — буркнула она, не принимая слова утешения. — Сами ведь трусихой назвали…              Парень сморщился. То ли от вкуса вина — Генри даже отсюда чуяла его кислый запах, то ли от укола совести.              — Так я специально. Чтоб задеть побольнее, — честно сознался он.              Генри шмыгнула носом, размазала грязь по щекам.              — Специально — не специально, какая разница? Суть-то не поменяется…              — Что за глупости, девка? Я твой пан, и я говорю, что ты поступила верно! — он положил руки ей на плечи, заглядывая в заплаканные глаза. — Поверь мне и перестань чудить.              Поджав дрожащие губы, Генри опустила голову, разглядывая вытоптанную землю. И думала.              Поверить… Легко ему говорить — «поверь». Она бы и рада, да разве это так просто? Этак, может, ещё и вину за потерю панского меча на себя не брать? Нет, нет, глупости всё это.              А Птачек… Он ведь специально это говорит, чтобы утешить её. Вот только зачем?              Генри уставилась на паныча затуманенным от вина взглядом и решила: говорит он так, потому что добрый слишком. Наивный. Вот и верит в людей. И во всякую ерунду.              Придя хоть к какому-то заключению, Генри задрала голову вверх, уставившись на чёрное небо и едва не свалилась с бревна — уж больно сильно голова закружилась.              — А твои родители? — совсем не в тему спросила она.              Птачек обтёр губы тыльной стороной ладони и махнул рукой — резко, как от мухи отмахнулся.              — Отец умер. Мать тоже, но много позже.              Явно не зная, чем занять руки, он потянулся к суку, разворошил им костёр и уставился на полетевшие искры, занятый собственными мыслями. Явно невесёлыми.              Генри промычала что-то неопределённое, не зная, что сказать. Уж точно не присутствием пана Гануша в его жизни. Да и возможность проживать жизнь в праздном безделье в своём собственном замке не повод для зависти. Хотя хорошей кровати она бы точно позавидовала…              Размышляя об этом, она вернулась на своё место, прислушалась к треску костра да так и уснула.              Сладко. Крепко. И без сновидений.             

* * *

             Пробуждение оказалось куда более неприятным.              Голова у Генри раскалывалась, живот крутило, а во рту царил такой отвратный запах, будто она всю свою жизнь питалась исключительно помоями. Хорошему настроению не помогал и способ пробуждения: вредный Птачек, проснувшись первым, без всякого почтения к страданиям ближнего, бодро пнул её по подошвам сапог.              В ужасе подпрыгнув, Генри ударилась головой о деревянный столбик, набила на лбу шишку и разразилась грубой бранью, повторяя слова, услышанные от стражников. Птачек её красноречием не впечатлился, пнул снова, прервав её на полуслове, и приказал принести воды.              Кипя от злости, Генри неторопливо сходила до ручья, где провела четверть часа, глядя в воду с великой обидой на весь мир.              Дуться ей надоело быстро, а потому она умылась, сполоснула котелок — и без того блестящий, благодаря Барбосу — и вновь набрала воды. Проявив необычайную терпимость и даже не плюнув в него, она вернулась в лагерь, застав там такого же унылого Птачека. Разглядев его позеленевшее лицо и вялые движения — мясо собакам он бросал с тоской, Генри сдержала все резкие слова, так и рвущиеся с губ. А уж когда заметила костерок, вновь разожжённый им, вовсе сменила гнев на милость и заварила травы, собранные накануне.              Выпив душистый настой, Птачек немного порозовел, пришёл в себя и сообщил, что готов к охоте. Генри подобную готовность не ощущала — руки её и в обычные дни дрожали, а уж сейчас, после выпитого, вовсе тряслись как у заправского пьяницы. Делать, однако, было нечего, а потому пришлось стиснуть зубы, сглотнуть комок и пойти с ним.              Генри нечасто ночевала вне дома, в лесу — и того реже, а после похмелья — так вообще никогда. Тем хуже было сейчас. Всё вокруг её раздражало: пение птиц казалось громом кузнечных молотов, шелест листьев в ветвях давил на виски, а лай собак отдавался в голове словно удары колокола на заупокойной службе.              Похоже, Птачеку было ненамного легче — он брёл рядом, хмурил брови и изредка потирая виски. Без лишних слов, словно по негласному соглашению, они двигались медленнее обычного, не особенно вглядываясь в следы зверья. О чём думал паныч она не знала, мечтая только об одном — чтобы тот поскорее подстрелил какого-нибудь жирного зайца, удовлетворил охотничий пыл и позволил им вернуться в лагерь.              К сожалению, лес сегодня был особенно глух и немилостив: ни зайцев, ни лис, ни даже жалких белок им на глаза не попадалось.              — Надо разделиться, — объявил Птачек спустя полчаса бессмысленных хождений. — Ты иди куда хочешь, я же пойду на старое место охоты. Через три часа вернёмся в лагерь и сверим добычу.              Генри не возразила. Даже обрадовалась концу страданий. Молча кивнув, она развернулась и, не оглядываясь, направилась в сторону лагеря. Охотиться она не думала. Пусть уж паныч сам отдувается, а ей бы только до лежанки доползти.              Подремав с часок, Генри окончательно пришла в себя и даже нашла в себе силы пройтись вокруг лагеря, деловито вглядываясь в лесную чащу. Зайцы здесь, если и водились, то явно владели тайными способностями к колдовству, ибо она, проглядев все глаза, так и не увидела ни одной бурой тушки.              — Ну и что нам делать? — вопросила Генри у Барбоса. — Скоро паныч и явится, да будет бахвалиться так громко, что у меня голова лопнет.              Барбос коротко гавкнул, явно с ней соглашаясь.              — Эх, если бы ты мог хоть одного зайца поймать, — мечтательно вздохнула Генри и тут же встрепенулась, осенённая гениальной идеей.              Подойдя к чересседельной сумке, она выудила оттуда немного вяленого мяса, нарезала его на мелкие куски и принялась изображать заправского псаря: указывала на забытую кем-то шкуру зайца (настолько облезлую, что Генри сразу представила старого, едва ходящего зверя, пришедшего в лагерь встретить рыцарскую смерть.), да командовала: «Ищи!» или «Охота!». Барбос проявил необычайную находчивость: хватал угощения, вилял хвостом и всячески показывал своё стремление к учёбе. Обнюхивал шкурки, облизывал руки и проглотил всё.              Так и не добившись ничего от собаки, Генри потратила оставшееся время на поиски мелких ушастых. Даже нашла нескольких. Тщетно выстрелив раз пять, она так ничего и не поймала, вернулась в лагерь несолоно хлебавши и нашла там зевающего Птачека.              — Тоже не повезло? Неудивительно. Что ж я от такой неумёхи хочу, если сам опростоволосился… — усмехнулся он, но Генри заметила смешинки в его голубых глазах и решила не обижаться. Поняла, что он не всерьёз издевается, а просто дразнится.              — А я уж думала вы покажете на что способны… — Генри демонстративно оглядела его пустые руки.              — Рано ещё, — отмахнулся Птачек. — Вот возьмём Стеропу, да прогуляемся на северо-запад. Я там, вроде как, кабанье плато заприметил.              Зачем им аж целый кабан Генри спрашивать не стала. Ясно же, ведь не охотится на него пойдут, ведь все знают — такого толстокожего зверя простой стрелой не убьёшь. Разведать хочет, верно.              Оседлав застоявшуюся кобылу, они направились вверх по склону, лениво переговариваясь между собой. Лес здесь был совсем другим: деревья стояли реже, их стволы были покрыты зелёным мхом, а высокие папоротники тянулись вверх, будто молили солнце о милости. Разрумянившийся Птачек сразу уселся на Стеропу и, размахивая руками, давал ценные советы по стрельбе, суть которых сводилась к одному простому правилу: «Нужно попадать в цель, а не промахиваться». Генри подобные откровения поначалу раздражали, а потом начали смешить.              Поток бесконечных советов иссяк внезапно — заметив что-то впереди, Птачек осадил лошадь, ловко спрыгнул на землю и присел.              — Гляди! — прошипел он, хватая её за рукав.              Генри опустилась на корточки, вглядываясь в зелёную листву, сквозь которую проступал огромный щетинистый зад. Птачек и вправду набрёл на кабанью стоянку — в воздухе висел стойкий запах экскрементов вперемешку с чем-то мускусным. Так однажды пах хряк, поданный им в корчме близ Тросок. Генри тогда его есть не стала, отдав свою порцию отцу.              — И правда — кабан, — признала Генри, после минуты пристальных разглядываний и порылась в карманах.              — Чего ты там копаешься? — недовольно буркнул Птачек.              — У вас кинжал есть? — прогундосила она, стараясь дышать ртом. — Я свой в лагере оставила.              — Зачем тебе? — Птачек аж развернулся, уставившись на неё удивлённым взглядом.              — Я насечки на дереве мечом делать не буду, — наотрез отказалась Генри. — А по-другому дорогу сюда не найду… Да и вы вряд ли хорошо путь запомнили…              Птачек фыркнул. Потом закатил глаза. Вздохнул. Выдохнул. На третьем вздохе Генри не выдержала. Спросила:              — Да что не так-то?              — Это я должен спросить, что с тобой не так. Думаешь, мы не дотащим кабана до лагеря?              — Что?!              — Что?! — не понял её удивления Птачек и снял с плеча лук. — Ты последние мозги вчера пропила?              Встрепенувшись, Генри подскочила и ухватила его.              — Пан! — зашипела она, повиснув на его плече. — Вы не убьёте его простой стрелой…              — Не говори ерунды, — Птачек с лёгкостью стряхнул её с себя, отчего Генри упала на копчик захрустев ветками. Они оба тотчас застыли, вглядываясь в кусты, но кабан то ли не услышал их возню, то ли просто не обратил на это внимание, методично роясь в грязи.              — Смотри и учись, — назидательно проговорил паныч и, не слушая её возражений, натянул стрелу, выстрелил. Да попал. Прямо в кабаний левый бок.              Зверь завалился на бок молча. Ни звука не издал. За него постарался Птачек: победно вскрикнул и горделиво приосанился. Мол, гляди, девка, как паны из Липы могут.              Не особо веря в этакую удачу, Генри раздвинула кусты, вглядываясь в кабанью тушу. Вроде бы не дышит… Или…              Додумать она не успела — кабан резко очнулся и рванул на них прямо сквозь кусты ежевики.              Недолго думая, Генри прыгнула на Птачека, сбивая того с ног и уводя с кабаньего пути. На их счастье, зверь и не думал нападать — промчался мимо, то и дело заваливаясь на бок, но находя в себе силы бежать.              Сбросив с себя Генри, Птачек крикнул собакам: «Взять его!» и, ловко вскочив на кобылу, помчался следом.              Гончие рванули за ним, громогласно лая. Даже Барбос, поддавшись общей суматохой, рванул вперёд на добрые три десятка локтей, но вскоре остановился, потеряв пыл. Через несколько мгновений Генри осталась одна на пригорке, совершенно не понимая, что вообще произошло и как она в такое вляпалась.              Угнаться за скачущей во всю прыть кобылой ей было не под силу — собаки и те ели поспели, что уж про неё говорить.              — Что ж за невезение такое? — пробормотала она, спрашивая то ли у неба, а то ли у Барбоса, вернувшегося к ней, и поднялась на ноги. Отряхнулась, смахивая с волос и рубахи ветки, да траву. Потопталась по тропинке, силясь разглядеть протоптанную копытами дорожку, но ничего не нашла.              Не помог и Барбос, ластившийся к ноге, будто змея к нагретому от солнца камню.              Спустя час бессмысленных блужданий, Генри вышла к склону холма и уставилась на широкую долину, вдали которой виднелись пастбища. Потоптавшись по залитой солнцем траве и посмаковав мысль о возвращении в Ратае, она вздохнула и пошла назад.              — Вот сдался же ему этот кабан, — бухтела она себе под нос. — Кому вообще придёт в голову на них охотиться? Мясо жёсткое, а воняет как…              Барбос, как преданный собеседник, ответил ей коротким, согласным лаем.              Поначалу Генри не беспокоилась, а наслаждалась блаженной тишиной. Никто не болтал под ухом, не смеялся и не подшучивал над её недовольным лицом. Природа тоже радовала: пахло мокрой травой и мятой, мягко шелестели листья, где-то невдалеке журчал ручей. Найдя его, Генри умылась, смывая со лба солёный пот, хотела, было, долить бурдюк, но остановилась, почуяв кислый аромат вина.              — Вот так растяпа, — укорила саму себя Генри, но выливать вино не стала. Бурдюк ведь полный. Жалко.              Вдоволь напившись, они с Барбосом вновь пошли сквозь лес, жмурясь от редких лучей солнца, пробивающихся сквозь плетение ветвей.              Чем глубже Генри заходила в лес, тем тише в нём становилось. Сначала перестали петь птицы, затем шелестеть листья — ветер стих, а в воздухе застыл запах прелых листьев и сырой коры. В этой части леса она ещё не была. Лёгкий спуск с холма вёл прямо в новый лес — тёмный, еловый, мрачный. В нём царила глухая тишина, от которой холод полз по коже. Шорохи здесь звучали слишком громко, словно в невысоких кустах прятались звери — а то и что похуже. Или кто-то.              Прикусив губу, Генри впервые за долгое время, положила руку на навершие меча. Потом опустила ладонь на рукоять. Сжала её, ощущая привычную твёрдость и позволила себе выдохнуть. Жаль только, что тревога, уже окутавшая сердце, больше не отпускала.              «А вдруг Птачек всё-таки догнал его? — пришла в её голову страшная мысль. — Догнал, попытался добить и…»              Она помотала головой, прогоняя образ полумёртвого паныча, лежащего в крови на дороге, возникший в глазах. Затем моргнула. Паныч с дороги пропал. Кровь — нет.              Вытащив меч из ножен, Генри съёжилась и медленно подошла, разглядывая багряную лужу, плохо прикрытую листьями. Большую такую лужу, натёкшую то ли с кабана, то ли с коня. Или с кобылы. Кровавый след тянулся на пару локтей дальше и обрывался у небольшого оврага.              Холодея, Генри подобралась ближе, рассматривая наспех разделанную тушу, некогда бывшую Стеропой. Неизвестные люди явно торопились — кровь не спустили, шкуру нормально не сняли, лишь отрезали ноги, да разворотили грудину и таз.              С трудом отведя взгляд от потухших лошадиных глаз, Генри попятилась, но поскользнулась на крови и чуть не свалилась к кобыле. С трудом устояв на ногах, она медленно отошла назад и приглушенным свистом отозвала Барбоса.              Найти следы тех, кто это сделал, оказалось несложно — именно там, где Генри впервые заметила кровь, были видны следы борьбы и волочения. Пойти по следу тоже было делом нехитрым. Чуть больше прута — и Генри услышала знакомый голос, заставивший её выдохнуть, а потом и знакомый говор, от которого ладони мгновенно вспотели, а сердце чуть не остановилось.              — Да вы знаете, что с вами сделает мой дядя?! — разорялся Птачек, вопя не хуже ревнивой бабы, поймавшей мужа в компании купальных девиц. — Он у меня на расправу скор! Лучше отпустите, не то ваши головы окажутся на ратавской стене!              Угроза звучала бы весьма бодро, если бы не одно «но»: Птачек стоял привязанный к дереву, весь в крови, с разбитым лицом и порванным дублетом, сквозь который уже проступала узкая полоска крови.              — Ул кайчан да булса дәшмәячәкме? — мрачно осведомился один из половцев, опуская в котёл куски свежего мяса.              Другой, смерив пленника косым взглядом, пожал плечами:              — Сөйләсен. Аның үлмәгәнен тәгаен аңларбыз.              — Ул безгә нәрсәгә кирәк? — продолжил спрашивать первый. — Аны эзли башласалар?              — Моның өчен ул кирәк тә… — пробурчал второй и с кряхтением стянул сначала шлем, а затем и стёганый койф. Следом на землю упала котта и хауберк.              Присев за кустами, Генри, затаив дыхание, смотрела на то, как разоблачается половец и лихорадочно думала, что делать. Напасть сейчас, пока он без брони? А что делать со вторым, который одет в хауберк? Вон какие пластины на груди, спине и плечах… Ни один меч не возьмёт. Разве что шлема нет, стоит ли надеяться на удачу?              Тем временем второй половец откупорил бурдюк, полил на рану вонючей брагой и принялся кое-как перевязывать плечо. Судя по всему, Птачек успел дать отпор.              Поняв, что лучшего момента может и не представиться, Генри сняла лук. Достала стрелу, чуть не выскользнувшую из вспотевших пальцев. Прицелилась, но, вспомнив слова Птачека, поправила руку — взяла чуть выше, плавно натянула тетиву и отпустила. Негромкий свист и мерзкое чавканье, с которым стрела вошла в лицо первого половца, Генри запомнила надолго.              Откинув лук в сторону, она отрывисто выдохнула, и, вновь вытащив меч, пошла вперёд на второго половца. Ублюдок, сначала растерявшийся, уже пришёл в себя, схватил саблю и теперь глядел на неё с таким изумлением, будто не верил в происходящее              Встав в стойку, Генри выждала момента, когда он начнёт замах и ударила сама — легко, скользяще, только кончиком клинка, целя туда, куда уже бил Птачек. Половец взвыл от боли. Пошатнулся и инстинктивно прикрыл раненое плечо. Генри не дала ему оправиться. Шагнула вперёд. Удар. Ещё удар — снова в раненое плечо.              Увы, но половец отразил их все и начал атаковать сам, пытаясь сблизиться. Скрестить мечи и задавить силой. Генри не поддалась, рванула вправо, да ударила навершием меча ему прямо в лицо. Половец закачался, издав сдавленный стон, а Генри, не упустив мгновения, рубанула его поперёк груди и вонзила клинок промеж рёбер.              Половец захрипел, выронил саблю и повалился на землю, не издав более ни звука.              Остановившись, Генри прижала ладони к груди, словно пытаясь усмирить бешено колотившееся сердце и уставилась на половца. Мёртвого половца. Она не слышала ни криков Птачека — сначала подбадривающего, потом просящего разрезать верёвку, ни рычание Барбоса, осторожно осматривающего лагерь, а просто стояла и смотрела на труп у себя под ногами. И дышала. Резко. Рвано. Ощущая лишь ржавый запах крови, будто навсегда засевший в лёгких.              — Генри! — вновь закричал Птачек и его голос таки сумел пробиться сквозь её оцепенение.              Приподняв голову, Генри невидящим взглядом посмотрела в сторону паныча.              — Да, Генри! Освободи меня, — Птачек дёргался, привязанный к дереву. — Кто знает сколько этих поганцев поблизости ходит!              Медленно, словно пробуждаясь от дурного сна, Генри подошла к трупу, привычно обтёрла о его грязную рубаху клинок и разрезала верёвку, лишь чудом не порезав нежные птачековы запястья.               — Пойдём, — твёрдо произнёс он. Схватил её за холодную, онемевшую ладонь и решительно потащил прочь от проклятого места. Остановился только тогда, когда хвойный лес остался позади.              — Обожди немного, дай передохну, — скомандовал Птачек, отпуская её руку и, окончательно посерев, стал заваливаться на бок.              Страх за Птачека пересилил шок от битвы. Невесть как сглотнув комок, что появился в горле при виде половцев, Генри успела обхватить паныча за плечи и не дала свалиться на землю пыльным мешком. Аккуратно опустив паныча на землю, Генри принялась осматривать его в поисках ран.              — Видишь, какой я славный учитель? — хрипло спросил он.              Генри непонимающе моргнула, слишком занятая двумя десятками мелких пуговиц на его дублете.              — Даже такую тупицу, как ты, смог научить стрелять из лука, — пояснил он и усмехнулся.              Генри закатила глаза. Коротко хмыкнула. А когда Птачек, задрав подбородок, упрямо воззрился на неё с видом неописуемой гордости, рассмеялась — громко, искренне, до слёз. Паныч не отставал: их смех звенел в тишине, разливаясь между старыми деревьями, будто отгоняя недобрых духов леса.              Лишь спустя долгие минуты и исчерпав силы, они смогли унять истерику. Генри стащила с него дублет, рубаху и нижнюю сорочку — и нахмурилась, разглядывая рану.              Панычу повезло — половецкая сабля прошла вскользь. Лишь кожу рассекла. И всё бы было ничего, если бы не воспаление: уж очень вспухли ровные края, да начали пылать жаром. Озабоченно цыкнув, Генри вспомнила о бурдюк с вином. Дав Птачеку приложиться к узкому горлышку, она вылила остатки вина на рану, кое-как почистила её и, разрезав его нижнюю рубаху, замотала.              — Только вино тратишь, — сквозь зубы пробурчал Птачек. — Всё равно заживёт быстро, — он вновь засмеялся и раскашлялся. Дыхание его Генри не понравилось уж слишком странно свистело у него в груди. Да и синячище, медленно расползавшийся от пупка до ключиц, спокойствие не прибавлял.              — Коль загноиться — не заживёт, — отрезала Генри и огляделась по сторонам.              Долгие блуждания по лесу помогли — она примерно знала, куда нужно идти, чтобы вернутся в лагерь, а там и до Ратае дойти недалеко. Или далеко.              Возвращение в город Генри показалось дурным сном. Птачек ныл, бранился и проклинал всё на свете: половцев, холодный порывистый ветер, корявые корни под ногами и саму Генри — за то, что та, по его словам, не смогла сотворить лошадь.              Раньше бы Генри разозлилась. Но теперь, слыша, как срывается его дыхание, ощущая, как он, прижимается к ней обмякшим, горячим телом, тревога за него затмевала прочие мысли и чувства. Последние мили до Ратае Птачек шёл, почти повиснув на её плече, и его каждый тяжёлый вздох гнал Генри вперёд не хуже, чем половецкие стрелы.              Заметили их на подходе к воротам, а как разглядели — поднялся такой шум, что горожане запомнили это надолго.

* * *

            Их появление у ворот замка сложно было назвать триумфальным.              Измазанные в крови и дорожной пыли, они больше походили на бродяг, и Генри боялась, что их попросту прогонят. К счастью, у ворот стоял сам сотник Бернард, вмиг узнавший среди двух оборванцев самого владельца замка Пиркштайн и его новоиспечённого пажа, и сразу начал действовать: отправил за лекарем и помог Птачеку. Даже Генри успел выслушать, а потом и кратко ввести в курс дела подошедших панов.              Пан Рацек отреагировал сдержанно, даже по-отечески, тихо осведомившись, не ранена ли сама Генри — чем изрядно её озадачил. Пан Гануш подобным спокойствием не отличился: пробормотал несколько резких словечек о Птачеке, шиле в его заднице, наглости половцев и глупости Генри, не попытавшейся остановить молодого господина. Рацек, не желая продолжать сцену на глазах у стражи и слуг, предложил переместиться в Верхний замок. Гануш кивнул и, не сочтя нужным выбирать выражения, бросил Генри: «Шагай следом», — тем тоном, каким она сама приказывала Барбосу, когда пёс своровал вяленое мясо прямо из-под носа Пешека.              Поднявшись следом за панами, Генри бросила последний взгляд на Птачека, устало опершегося на сотника Бернарда и зашла вовнутрь.              Трапезная, в которую вскоре вошли, встретила их прохладой. Узкие окна-бойницы едва пропускали свет, играющий на грубых стенах, украшенных потемневшими от времени гобеленами, где славные дела предков терялись под вековой пылью. В центре тянулся длинный, потемневший от времени стол, выструганный из дуба, с лавками по обеим сторонам. Отчётливо пахло квашеной капустой, копчёным мясом и потом, пропитавшим одежду служек, промелькнувших у двери. У Генри от такого нос сразу же засвербел, и она невольно шмыгнула, прикрывая за собой дверь.              Стоило им всем зайти, как пан Гануш начал расхаживать по залу широкими шагами, словно волк по клетке, размахивая руками и подбрасывая слова, как поленья в очаг.              — Мы по уши в дерьме, Рацек! Где это видано, чтобы половецкое отродье разбило лагерь в десятке четвертей от города?! Так ладно бы просто лагерь — они ж наших людей грабили и убивали и, если бы не девка, лишили бы Ратае законного правителя…              Поморщившись то ли от его громкого голоса, то ли от его слов, пан Рацек уселся в кресло и осматривал девушку пристальным взглядом. Генри очень бы хотела вести себя подобающе. Склониться в поклоне и не поднимать голову ровно до тех пор, пока ей не позволят, не фыркать и закатывать глаза и уж тем более не открывать рот. Увы, но долгая дорога с Птачеком на собственном горбу не способствовала излишнему пиетету, а потому чем громче орал Гануш, тем вольнее она себя вела: переступила с ноги на ногу, тоскливо покосилась на дверь и даже нагло сцедила зевок в кулак.              «Повезло Птачеку, — с досадой подумала она. — Тот уже, поди, в постели лежит, с повязкой и горячим отваром…»              — Нам нужно усилить дозоры, — продолжил распаляться пан Гануш, прохаживаясь по широкой трапезной. — Набрать ещё больше людей…              — Это бесполезно, — прервал его разглагольствования Рацек. — Мы направляли патрули — и всё без толку. Под каждый куст не заглянешь, а половецкие ублюдки и пражские наёмники легко скроются где угодно… Что остаётся? Лишь дороги сторожить, и то лишь те, что поближе к замку.              — Чтоб этого пиздолиса свои же люди отодрали! — вновь выругался Гануш. — Сколько ж у него серебра, чтобы такую ораву прокормить?              — Они их и не кормят, — хмыкнул пан Рацек. — Этим прекрасно занимаемся мы сами. А точнее наши земли, которые он передал им на растерзание.              — Лис смердящий! — припечатал пан Гануш и зазвенел графином с вином. Желтоватые капли разлетелись по чёрной котте и тут же в неё впитались, не оставив и следа.              Всучив кубок в руку Рацека, пан Гануш парой глотков осушил свой и обратил внимание на Генри.              — А вы? О чём вы вообще думали?              Генри непонимающе приподняла одну бровь.              — Простите, пан, — со всей возможной уважительностью отозвалась она, сжимая руки за спиной.              — Неужели нельзя было вести себя осмотрительнее? — возмутился он чуть тише и неожиданно усмехнулся. — Хотя, прости Господи, Ян и осмотрительность — вещи столь же несовместные, как целибат и священник…              Генри опустила взгляд. Ругать Птачека значило признать и собственную глупость. А защищать его — язык не поворачивался. Уж слишком хорошо она помнила его насмешки. Лучше смолчать и выглядеть смирной — авось наскучит панам препираться с чернью.              Увы, скучать им не спешилось.              Гануш, усмирив пыл, потребовал объяснений — «во всех подробностях», как он выразился. Справедливо решив, что история о пьянке его мало заинтересует, Генри сосредоточилась на описании половецкого лагеря и самих ублюдков, лишь вскользь упомянув о выпитом вине. Про охоту на кабана она тоже не сказала, уклончиво назвав того дичью.              Рассказ впечатлил Гануша.              Настолько, что он долго бахвалился мастерством Бернарда, умудрившегося за пару недель сделать из бесполезной девки нормального человека. Похвала, конечно, сомнительная, но из уст пана — даже комплимент.              Оприходовав второй графин, пан окончательно раздобрел и широким господским жестом подарил Генри коня. Или кобылу. В общем, кого-то с копытами. Приказав «подать сюда конюха!», он велел опешившему Павлу найти Генри подходящую её подвигу животину и наконец-то отпустил всех.              Генри воспрянула духом и уже было собиралась поскорее ускользнуть, но была остановлена паном Рацеком.              Он жестом пригласил её в сторону деревянной галереи. Внизу, на дворе, было непривычно пусто: тревога утихла, стража разошлась по постам, многие, поднятые по тревоге, вновь отправились прочёсывать леса близ Ледечко, Нойхофа и Тальмберга. На залитом солнцем камне возле столов растянулся ленивый Барбос — уже накормленный кем-то из кухонной челяди. Он дремал, вытянув лапы, не удостоив взглядом ни людей, ни голубей, что нахально бродили вокруг в поисках крошек.              — Ты сама-то как? — вопросил пан, спустя пару минут неловкого молчания. — Может позвать лекаря?              — Со мной всё хорошо, пан, — повторила Генри, больше всего на свете желавшая уйти с этого проклятого двора и посвятить время весьма банальным вопросам, которым паны, казалось, не уделяли особого внимания.              — Но ты излишне бледна, — он цепко схватил её за подбородок, всматриваясь в её лицо.              — Просто голова болит… пан, — спохватилась Генри.              Пальцы его мягко коснулись темени — искали шишки, ссадины, что-нибудь опасное. Но кроме пары еловых иголок, прилипшего листка да паутинки, ничего не нашли.              Генри, успевшая отвыкнуть от любых прикосновений кроме ударов мечом, да тычков с пинками, настороженно замерла. Столь близкие касания были странны. Непривычны. Однако ни в глазах пана Рацека, ни в его твёрдых движениях не было ни капли плотского желания, лишь беспокойство и Генри позволила себе немного расслабиться.              — Ты достойно справилась, — наконец произнёс он и мягко похлопал её по плечу. — Молодец… Капитан Ярослав уже сообщил, что ты боле не находишься в распоряжении рихтаржа?              — Да, пан, — кивнула она, переминаясь с носка на пятку. — Соловей говорил это ещё перед охотой.              — Это не значит, что ты останешься без дела, — пан Рацек, казалось, понимал её тревогу. — Просто я принимаю тебя на личную службу. Будешь исполнять только мои поручения… и Птачека тоже… — хотя, — он едва заметно скривил губы, — мои задачи для тебя первостепенны. В остальном — продолжай делать то, чем занималась… Тренировки не бросай — сотник Бернард тебя очень хвалил…              Если поначалу Генри испытала глубочайший трепет от слов пана, то после пяти минут назидательных речей изрядно удивилась. Раньше он просто выслушивал её вымученный доклад, сухо кивал, передавал горсть монет, да и отправлял восвояси. Сейчас даже похвалил. Чудо — не иначе.              Спустя пять минут неловких расшаркиваний, когда Генри была готова взвыть от отчаяния — настолько всё это было странно, из окна выглянул Гануш и кликнул Рацека.              И именно в этот день, впервые за всё время, Генри увидела, как тот закатывает глаза, а потом подмигивает. Ей подмигивает. Так быстро, почти шутливо, с тем самым выражением, каким добрый воин глядит на неуклюжего новобранца.              — Завтра приди в Пиркштайн, — негромко бросил он, сжимая ей плечо в прощальном жесте. — Ранним утром, около десяти…              — Как прикажете, пан, — кивнула Генри, внутренне поморщившись. Она-то надеялась отоспаться до обеда…              Пан Рацек махнул рукой, отпуская её.              Генри низко поклонилась, и поспешила прочь, оставляя позади и замок, и странный, тёплый след его руки на своём плече.