Глава 13. Когда Нефрит отдается чувствам (часть 2)

Хмельной Лань Чжань оказался на удивление откровенным. Его слова — смелыми, а поступки… почти вызывающе нежными. Вэй У Сянь всё ещё находился в состоянии тихого, приятного шока. Впрочем, он прекрасно понимал: перед ним редкая возможность увидеть — искреннего, раскрепощённого и эмоционального Лань Ван Цзи. Пропустить такое? Да нет, он скорее бросится под меч. Он очень хотел поозорничать с пьяным Лань Ван Цзи, но, что удивительно, пока что победа была за Ланем. Они пошли обратно на постоялый двор. В комнате, Лань Чжаня усадили на край кровати. Первым делом Вэй Ин снял с него неправильно надетые сапоги. Заподозрив, что в подобном состоянии он не отличит таз с водой от шкатулки с нефритом, Вэй У Сянь снял лобную ленту, принёс горячую воду и чистое полотенце, отжал его и, аккуратно сложив, начал протирать бледное лицо заклинателя. Лань Ван Цзи не сопротивлялся. Он смотрел на Вэй Ина с такой сосредоточенностью, словно хотел запомнить каждую черту — от изгиба губ до блика в глазах. Щурился только тогда, когда влажная ткань касалась века. Именно поэтому Вэй У Сянь не выдержал. — Почему ты так смотришь на меня? — с усмешкой провёл пальцем по подбородку. — Я что, особенно красив сегодня? — Мгм, — с невозмутимой серьёзностью выдал Лань Ван Цзи. — Ха-ха, Лань Чжань, где же ты такому научился? — Вэй Ин прищурился. — Смотришь на меня таким взглядом и говоришь смущающие речи. А твой поцелуй на улице... Но не успел он договорить, как оказался в кольце сильных рук, попутно перевернув таз с водой . Лань Ван Цзи прижал его к себе — молча, упрямо, забирая свои обещеные объятия. — Вэй Ин обещал, — раздалось у самого уха. Да, не отвертишься, — подумал он. — Ах, вот как… — ухмыльнулся тот, хотя сердце трепетнуло. — Тогда моя очередь поозорничать. Он извёл пару мгновений, чтобы провернуться в объятиях и оказаться лицом к лицу. Обвил руками его шею. — Ханьгуан-цзюнь, ты ведь сделаешь всё, что я скажу? — мягко, почти шепотом. — Мгм. — И ответишь на всё, что я спрошу? — Мгм. — Тебе… когда-нибудь кто-нибудь нравился? — Да, — коротко и без колебаний. Вэй У Сянь замер. Он ведь не хотел подло выведывать чужие тайны. Хотя ему чертовски не терпелось узнать, кто же занимает все мысли этого молчаливого нефрита. Я просто проверю: будет ли тот действительно отвечать? — пытался успокоить себя Вэй Ин. — Как тебе Цзян Чэн? — с озорством уточнил он. Ответ: недовольное «пф», сопровождаемое характерной складкой на переносице. — А Вэнь Нин? Хмурый взгляд, сдавленное «хм». В груди Вэй Ина задрожала догадка. О, он точно ревнует из-за мелодии. Неужели она так дорога Лань Чжаню. — А я? — указал на себя со смехом. Тишина. Лань Чжань смотрел. Глубоко. Уверенно. — Мой, — выдохнул он. — Твой? — переспросил Вэй Ин, будто вкус пробовал. Лань Чжань положил ладонь себе на грудь. Сердце било так сильно, что, казалось, отдавало эхом в комнате. — Мой, — повторил он. Чётко. Ясно. Без тени сомнения. И вот тут Вэй У Сянь впервые на мгновение потерял дар речи. Потому что крепкие руки сжали сильнее, а аромат сандала и благовоний плотно обвил его, будто невидимым покрывалом. Лицо Лань Чжаня находилось в опасной близости — буквально в нескольких сантиметрах. И Вэй Ин мог рассмотреть всё: изгиб ресниц, мягкие тени под глазами, тонкие линии губ, благородную четкость скул… Сердце билось гулко, сбивая дыхание, и он не мог отвести взгляд, когда Лань Чжань неспешно облизал губы. Хочу попробовать их на вкус — грешная мысль скользнула сквозь разум, как капля горячего мёда. Но как бы сильно ни хотелось — Вэй У Сянь не мог. Не сейчас. Не вот так, когда тот был пьян, а всё вокруг плыло в тёплой дымке. Он ведь знал: наутро и он, и Лань Чжань, скорее всего, будут терзаться стыдом, отводить глаза и молчать. А он… он не хотел, чтобы этот момент стал чем-то, о чём они будут жалеть. Но, видимо, Лань Чжань не испытывал и тени сомнений. Он сократил расстояние — до смешного, до невыносимого минимума. — Хочу, — выдохнул Лань Чжань прямо в его губы. А потом — коснулся их. Всё исчезло. Мир исчез. Остался только этот поцелуй. Мягкий, жадный, уверенный. Сильные руки на талии, горячее дыхание, лёгкое дрожание губ — и ток, пробежавший по позвоночнику, как вспышка молнии. Вэй У Сянь едва не задохнулся. Всё тело отзывалось на прикосновения — каждый нерв, каждая жилка. Но где-то в глубине закралось странное чувство. Это… это уже ведь было, верно? Да. Один-единственный раз. Во время охоты на горе Байфэн. Тогда у него были завязаны глаза, он не знал, кто это был, но помнил руки — крепкие, властные, не давшие сорвать повязку. И поцелуй. Первый. Нежданный. Незабвенный. Неужели… это был он? Он отстранился — нехотя, с трудом отрываясь от губ, что грозили стать зависимостью. — Лань Чжань… это был ты на горе Байфэн? Это ты… украл мой первый поцелуй? В глазах напротив застыло выражение, которое бывает лишь раз в жизни: смущение, шок и крохотная искра — признания. — Первый? Но ты же тогда сказал, что ты мастер в любовных делах… — пробормотал Лань Чжань, глядя с упрёком, словно ребёнок, которого обманули. Вэй У Сянь рассмеялся — звонко, чуть хрипло. — И ты поверил? Я же тогда от шока себе места не находил! Вот и ляпнул всякого… Вэй Ин говорил быстро, как будто хотел отыграть, сгладить, спрятаться за легкостью — но слова уже прозвучали, и воздух между ними задрожал. Лань Чжань смотрел на него молча. Одну, две, три секунды. Как будто время замерло. А потом — словно сорвался с якоря. Его янтарные глаза вспыхнули, как золото, пойманное в пламя. В них не было уже ни сдержанности, ни невозмутимости, только пульсирующее, сладкое осознание: это был он. Это был первый. Он забрал первый поцелуй. Он. Не было никаких других. И это знание будто расплавило что-то внутри. Он наклонился резко, обхватил Вэй Ина за затылок — ладони горячие, пальцы дрожат — и поцеловал снова. Не мягко. Не робко. А как будто хотел вписать себя в саму его душу. В этот миг исчезло всё: и правила, и воспитание, и тишина Гусу. Остался только он. Настоящий. Разгорячённый, потерявший тормоза, с налитыми страстью глазами и дыханием, рвущимся наружу. Подхватил Вэй Ина на руки и потащил к кровати. Целовал по пути — в губы, в шею, в ухо. Каждое прикосновение оставляло след — багровый, жаркий, трепещущий. Из груди Вэй У Сяня вырывались короткие, рваные стоны — то ли от смущения, то ли от слишком сильного желания. Когда он упал на постель, его тут же прижало — к подушкам, к простыням и, главное, к горячему телу Лань Чжаня. И тут до Вэй Ина дошло — природа и правда не поскупилась, когда лепила этого Нефрита. Красота, ум, строгость, честь… и, похоже, в этом вопросе тоже не обошла стороной. Его тело отозвалось мгновенно: внизу живота вспыхнуло пламя, жаром разливаясь по венам. Между ног стало непривычно влажно — так остро, так по-новому, что он едва не зажмурился от стыда. Это пугало. Смущало. Заставляло ощущать себя не собой. Или, наоборот — собой, но ещё не принятым. Всё чувствовалось ярче, сильнее, глубже, и особенно — твёрдая плоть Лань Чжаня, прижимающаяся сквозь одежду к его животу, уверенно, требовательно, как откровение, которое невозможно не почувствовать. А затем — лента. Он почувствовал, как знакомая шелковая повязка мягко, но решительно обвивает запястья. Не больно — но крепко. Символично. — Лань Чжань… — прошептал он, и голос дрогнул. — Ты ведь знаешь, я бы не возражал… если бы… Но тело взбунтовалось — горело, просило. А разум застрял где-то между туманом желания и слишком чётким осознанием: не сейчас. Не так. Ну и почему я понял это только сейчас... какой же я всё-таки романтик, — с неожиданной для себя серьёзностью подумал он. Нет — не просто романтик. Безнадёжный. Такой, что верит не только в вечную любовь, но и в то, что первая ночь должна быть… особенной. Он уже понял: Лань Чжань — тот самый. Единственный. Не просто тот, кто красив, или кто рядом, а тот, с кем хочется провести всё отмеренное им время — сколько бы его ни было. Мало или много — неважно. Главное — вместе. Вот только Лань Чжань был пьян. Пьян — и потому так смел. Так решителен. Так прекрасен в своей раскованности. Но… — Я не хочу, чтобы ты потом проснулся и не помнил, — выдохнул Вэй Ин, прижимаясь лбом к его виску. — Хочу, чтобы мы проснулись с переплетёнными телами. Чтобы ты смотрел на меня и знал: всё это — твоё решение. Чтоб ты был трезв, Лань Чжань. Чтоб ты знал и помнил, что ты выбрал. Он замолчал. Не от стеснения — от чувства. Настоящего, весомого, как камень в груди. А потом добавил, уже с привычной ноткой язвительной бравады: — К тому же… эта госпожа ещё не готова к продолжению веселья. Объятья и поцелуи — вот наш максимум на сегодня. Лань Чжань чуть отстранился, посмотрел на него сквозь туман ресниц, сквозь тепло и хмель, и, кажется, даже немного обиделся. — Но… ты же мой, — прошептал он с искренней, почти детской растерянностью. — Почему нельзя, если ты… мой?.. — Глупенький, — с нежностью выдохнул Вэй Ин, не удержавшись от улыбки. — Именно поэтому. Он провёл пальцами по щеке Лань Чжаня — мягко, будто извиняясь. — Потому что я твой не на одну ночь и не в хмельном бреду. А по-настоящему. Чтобы в тебе не говорило вино, чтобы ты помнил каждое слово, каждое прикосновение… Потому что я тоже запомню. До последней детали. Это будет не просто ночь. Это будет наш выбор. Наш первый шаг. Он замолчал, задержал взгляд на янтарных глазах, в которых медленно таяли туманы. Он уже хотел добавить что-то ещё — весёлое, колкое, в своём духе, — но не успел. Лань Чжань уткнулся носом ему в шею, глубоко вдохнул и пробормотал: — Тогда… я тебя… охраняю… всю ночь. От всего. Даже от себя. — Вот это уже ближе к истине. Спи, Ханьгуан-цзюнь. Я тоже посторожу твои сны. Он поцеловал его в висок. Лань Чжань едва слышно что-то буркнул — возможно, «люблю» или «только мой», но сказать точно было невозможно. Уже через минуту он заснул, всё ещё держа Вэй Ина в объятиях. А Вэй Ин лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и думал: Пусть утро будет добрым. Пусть он всё помнит. Пусть это будет началом.

***

Лань Чжань крепко спал рядом. уткнувшись носом ему в шею, а вот Вэй Ин — нет. Сон к нему почему-то не приходил. И, как назло, в голове снова всплыл сборник Правил, который днём передал ему Сы Чжуй — с той странной, нервной полуулыбкой. «На всякий случай… вдруг пригодится». Так что же всё-таки с этой лентой? — подумал Вэй Ин, нащупывая её край. — Почему все реагируют, будто я преступление века совершил? Она была завязана плотно, но не безнадёжно — кое-как, но удалось высвободить руки. Правда, запястья уже начали наливаться цветом — наутро будут сливовые, как спелые сливы с рынка в Юньмэне. Он акуратно вытянул сборник из внутренего кармана, чтобы не потревожить спящего Лань Чжаня, и открыл его, облокотившись о подушку. Глаза пробежались по строчкам — сухим, монотонным, до боли знакомым. Мысли унеслись в прошлое — в те времена, когда он был моложе, нахальнее и отбывал наказание в Гусу под надзором самого Лань Чжаня. Ах, золотые деньки. И тысяча способов довести Лань Чжаня до белого каления… Он почти проскочил нужное место — привычка: сколько раз за жизнь он игнорировал эти правила. Но вдруг взгляд зацепился за знакомую формулировку, как заноза под ногтем. И тут… У Вэй У Сяня холодок пробежал по спине. А потом — будто вся кровь в теле рванулась в голову, стуча в виски и заливая уши горячим стыдом. Он перечитал строчку ещё раз. И ещё. Провёл по ней пальцем — будто от прикосновения смысл мог размыться, исчезнуть, обернуться шуткой. «Недопустимо прикасаться к налобной ленте кому-либо, кроме владельца, ближайших родственников и… того, с кем владелец связан узами судьбы». Он застыл. …А я… Я же… творил с ней такое… О Небо! Вспышкой всплыла та самая сцена: состязания, шальная шутка, он тянет ленту — смеясь, не думая. Ученики Гусу подбегают в панике, брат — успокаивает. А Лань Чжань смотрит… так, будто его только что обнажили перед всеми. По сути, наверное, так оно и было… Он тихо стукнул себя по лбу ладонью. — Вот ты и доигрался, Вэй Ин, — прошептал он, качая головой. — Всё-таки ты полный… Он открыл один глаз и осторожно глянул на Лань Чжаня. Тот спал, как ни в чём не бывало. Лицо в полумраке, спокойное дыхание, лобная лента лежала рядом на постели — как доверие, как знак, как признание, и на губах — тень улыбки, будто что-то хорошее ему снилось. А ведь правда. С тех пор как я вернулся… я не раз касался его ленты. И он — позволял. Сам. Давал завязать. Не отворачивался. Не злился. Как будто… принял это. Как будто всё уже давно понял и осознал. Неужели… он правда любит меня? Всё это время? Всегда любил? Ждал? Хотел защитить? Боялся потерять?.. Открытие обрушилось на него, как первый гром весной — хлёстко, внезапно, с головой. Вэй Ин понимал, что Лань Чжань говорил об этом сегодня — но полусмятые слова, пьяная горячка… он не осмелился поверить этому полностью. А теперь всё сошлось. Каждое молчание, каждый взгляд, каждая позволенная вольность — особенно лента. Ведь он не мог просто так позволить касаться её… не мог. Не Лань Чжань. Он даже не сразу понял, что задержал дыхание. А потом — медленно лёг обратно. Прижался к Лань Чжаню, вдохнул его запах — сандал, ночь, покой — и впервые за долгое, слишком долгое время… позволил себе улыбнуться. По-настоящему. Счасливо. Моё сердце тоже радуется при виде тебя. И если ты действительно выбрал меня — я постараюсь быть тем, кого ты выбрал не зря. Быть достойным партнёром для тебя, Ханьгуан-цзюнь.