Глава 14. Признание в рассветных лучах

Рассвет прокрался в комнату незаметно — сначала лёгким золотым бликом на полу, потом — мягким почти ласковым касанием по коже. Свет медленно поднимался по телам, сплетённым в объятии. Простыни сбились к ногам. На постели было тесно, тепло… и слишком тихо. Первым проснулся Лань Чжань. Он медленно открыл глаза, и мир встретил его не светом, а глухой, тупой болью в висках. Головная боль пульсировала, дыхание было тяжёлым. Вкус вина всё ещё тлел на языке, как напоминание о чём-то недопустимом. Он не сразу понял, где находится. И уж точно не сразу вспомнил, как сюда попал — и что происходило накануне. А потом… он увидел смятую лобную ленту на постели. Рядом — спящий Вэй Ин. Тихий, тёплый, доверчиво прижавшийся к нему. Волосы растрёпаны, губы слегка припухли… а на шее — багровые следы. Лань Чжань замер. Перед ним будто предстала одна из его ночных грёз. Он быстро отвёл взгляд, стараясь отогнать наваждение, и опустил глаза — на запястья Вэй Ина. Те были обведены лиловыми кольцами. Как от ленты. От его ленты. Нет. Нет, нет, нет. Мир перед ним покачнулся. Он сжал виски и замер. Мысли, всполошённые, испуганные, как птицы, метались в голове. Он ничего не помнил. Абсолютно. Но всё вокруг говорило само за себя. Он. И Вэй Ин. В одной постели. Слава Небесам — одетые. Следы на шее. Его лента. И лицо Вэй Ина — слишком открытое, слишком нежное, даже во сне. Что ты натворил? Что, если он… не хотел? Ты напился. Отпустил контроль. Выпустил наружу всё, что годами сдерживал. Фантазии. Тёмные, грязные желания, которые он в себе давил. Ты что, и вправду… воспользовался им? Грудь сдавило. Дыхание сбилось. Он отвернулся, не в силах даже смотреть в сторону Вэй Ина. Он вспомнил, как в те долгие, мучительные годы, когда шрамы от дистциплинарного крута затянулись и боль не заглушала воспоминания, как его мучала сердечная тоска. Он помнил, как представлял себе, что Вэй Ин приходил к нему. Что он касается его, смеётся своим прекрасным смехом, как сияют его серебристые глаза, как Вэй Ин приближается к нему, играет с лентой и целует. Что шепчет: “Я здесь, я с тобой, я не уйду.” И они… сливаются воедино. Не раз, не два. Везде. Всегда. Все те сны, оставляли после себя слёзы, комканые, запачканные простыни и вину, что прожигала до костей. Но теперь… он действительно рядом. Настоящий. Живой. Да, в теле женщины, более хрупкий — но это уже не имело значения. И он — Лань Чжань — боялся всё испортить. Он боялся расчитывать на что-то большое. Дружба, наверное. Но разве не Лань Чжань, будучи подростком, и не понимая своих уже растветающих в груди чувств, не он ли отвергал Вэй Ина. Сейчас он хотел его защитить. Оберегать. Любить — да. Но не так, не через принуждение. Он не хотел стать тем, кто когда-либо посмеет навязать себя Вэй Ину. Если он проснётся и оттолкнёт меня… Я приму это, — подумал он, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнотворный страх. Он не смел пошевелиться. Не смел потревожить его сон. Даже если внутри всё горело. Даже если хотел броситься на колени и вымолить прощение за то, чего, возможно, не было. Он просто лежал. Рядом. И ждал. …Пока рассвет поднимался всё выше.

***

Лань Чжань не заметил, как затаил дыхание. Веки Вэй Ина дрогнули, ресницы затрепетали, и, наконец, глаза — серые, живые, ясные — открылись и уставились прямо на него. Первое, что увидел Вэй Ин, — это взгляд. Глубокий, виноватый. С таким взглядом благородный Ханьгуан-цзюнь выглядел как брошенный под дождём кролик. Если бы у него были уши, они бы сейчас виновато обвисли. Или вильнули. Или и то, и другое одновременно. Интересно, как давно он не спит и что там уже себе надумал? — с невольной нежностью подумал Вэй Ин. — Главное — ничего глупого не ляпнуть. И ничего не испортить. — Доброе утро, — сказал он с тёплой улыбкой и кончиками пальцев коснулся щеки Лань Чжаня. Реакция последовала незамедлительно. Лицо напротив застыло в выражении чистого ступора, будто на него только что упал фиолетовый скунс и назвал любимым. Вэй Ин рассмеялся — мягко, с лёгкой хрипотцой, отголоском недавнего сна: — Лань Чжань, а ты тот ещё крепкий орешек. Скрывал, молчал… столько лет! И ты ещё меня называл бестыдником. Нам с тобой, знаешь ли, стоит обсудить, кто тут кого в итоге соблазнял. Уши Лань Чжаня покраснели почти сразу, как будто его поймали за нарушением сотни правил нравственности. Он попытался подняться с кровати, но Вэй Ин одним движением потянул его обратно: — Не-а, стой. Нам нужен зрительный контакт, — он серьёзно посмотрел в глаза, а затем положил ладонь прямо на грудь — туда, где гулко билось сердце. — А это… для большего понимания ситуации. Сердце под пальцами тут же сорвалось в галоп. Но Лань Чжань не отвёл взгляд. — Итак. Первый вопрос: ты помнишь, что происходило вчера? Кивок — отрицательный. Конечно же, не помнит. — Второй, более интересный: это ты поцеловал меня на горе Байфэн? Заминка. Кивок. Уши алые, глаза в панике, дыхание сбилось. — Хорошо. Тогда я повторю то, что говорил тебе вчера. Мой первый поцелуй достался тебе, Ханьгуан-цзюнь. У меня не было никакого богатого любовного опыта. Только теория — и та из весенних романов с поэтичными названиями вроде «Сто и один вздох под сливами», или той, что ты разорвал пополам. Лицо Лань Чжаня вытянулось. Потом… расцвело. Сперва робко, затем — по-настоящему. Гордо. Радостно. Будто он только что одолел Белое Бедствие. Ну или победил дракона. — Ха! Я вижу, ты наслаждаешься своей любовной победой, забрал поцелуй у самого Старейшины Илина, — засмеялся Вэй Ин. — Так вот. После этой новости, у тебя вчера… хм… слетели тормоза. Ты связал меня своей лентой — крепко, основательно, по всем правилам Гусу. И собирался перейти к… любовным утехам. —в этот момент Лань Чжань вздрогнул, как от удара, дыхание перехватило, всё тело напряглось. — Но, к счастью, я тебя убедил, что свой первый раз хочу с трезвым Лань Чжанем. Ты фыркнул, пробубнил что-то, но согласился со мной, свернувшись калачиком и… заснул. Все закончилось спокойно. Эмоции на лице напротив менялись, как облака в летнем небе: ужас, стыд, сомнение, надежда… и, наконец, благоговейный ступор. — А потом, — голос Вэй Ина стал мягче, — я прочитал то, что давно должен был. Вот, — он достал книгу, — Сы Чжуй передал, порекомендовал ознакомится предметами одежды клана. Я, как дурак, пять раз переписывал Правила и ни разу не обратил внимания на вашу ленту. До вчерашнего дня. Лань Чжань затаил дыхание и кажется его лиц стало на пару отттенков бледнее: — И вот теперь… мы подошли к самому главному. — он чуть выдохнул и, не отводя глаз, — Лань Чжань. Скажи честно… Ты действительно всё это время любил меня? Лань Чжань не ответил сразу. Он смотрел на Вэй Ина — будто впервые. Будто не смел поверить, что он всё ещё здесь, смотрит так близко, держит ладонь у него на сердце. Будто одно неверное движение — и сон рассыплется, как пепел. — Я… — голос его прозвучал хрипло, низко, срываясь, — не понял это сразу. Ты тронул мое сердце с первой встречи. Тогда я понял, что ты равен мне, в отличии от других. Потом меня злило, что ты подшучивал надо мной, но всей душой - желал твоего общества. Когда ты сорвал мою ленту, я не злился, как все подумали. Я осознал, что испытываю не дружеские чувства, а нечто большее... Он сжал простыню, после столь долгого ответа. Пальцы побелели от напряжения. — Потом… было не то время, чтобы признаться, война, победа, востание против тебя, твоя смерть, — выговорил он, словно каждое слово рвалось с болью. — Я винил себя. За то, что не понял раньше. За то, что был слеп и глуп, когда мог быть рядом. Когда ты… — он запнулся, — когда ты падал. Я подзревал, что тебя предали или подставили, я не верил, что ты мог сделать что-то плохое. Но не защитил. Не подошёл. Я… выбрал молчать. Он проговорил последнее с горечью, что жгла язык. А потом — почти шёпотом: — После твоей смерти я перестал быть собой. Всё, что оставалось — долг. И пустота. Всё, что у меня осталось… это воспоминания. А потом… эти сны. Эти мысли. Порочные. Я не мог остановить их. В них ты всегда был рядом. Всегда… тянулся ко мне. Хотел меня. Хотел… быть со мной. — он дрогнул. — Я знал, что это ложь. Это лишь то, чего я отчаянно хотел. Но я… держался за них, потому что это было хоть что-то, что ещё напоминало о тебе. Он резко поднял взгляд — глаза блестели, в них клубился страх и надежда, и такая ранимая честность, будто он только что распахнул себя до дна. — И вот ты вернулся. Настоящий. Живой. Ты дразнишь меня, смеёшься, а я смотрю на тебя и всё чувствую тоже, как тогда. Наверное даже ещё сильнее. Я был готов остаться рядом, даже если ты никогда не узнаешь о моих чувствах. Он сделал вдох, дрожащий, как шаг по льду. — Я люблю тебя, Вэй Ин. Любил всегда. И если ты позволишь… я хочу быть рядом. Всегда следовать за тобой. Я буду с тобой — как человек, который… любит тебя. Таким, какой ты есть. С твоей смелостью, упрямством и дерзостью. С твоей неугомонностью и бесстрашием. С этими улыбками и заигрываниями. С этой силой — и с той хрупкостью, что ты прячешь глубже всех своих чар… Но прежде чем он успел сказать что-то ещё, Вэй Ин накрыл его ладонь своей — той самой, что лежала у него на груди. Сжал её крепко — с теплом. И тихо, без смешков, без легкомыслия, но с тихой, как утренний свет, нежностью, сказал: — Я люблю тебя, Лань Чжань. Всегда любил. Просто не понимал этого раньше… Слишком долго не хотел видеть. Но теперь — вижу. И знаю точно. Лань Чжань вздрогнул. Губы дрогнули, в глазах застыли слёзы — он не позволил им упасть. Он смотрел на Вэй Ина, будто не веря. Не смел даже шевельнуться. Но в этих глазах — столько счастья. Его приняли. Его любят в ответ. Его самая заветная мечта сбылась. Он обнял Вэй Ина — крепко, до дрожи в пальцах. Словно боялся, что тот исчезнет, как тень. Вдыхал запах его волос, запоминал каждый миг. Он был готов идти за этим человеком хоть на край мира. Всю жизнь. Вэй Ин тоже был счастлив. Безмерно. Но слова Лань Чжаня — его откровения, признания, всё, что он пережил после его смерти — повергли его в лёгкий шок. Он и не представлял, что кто-то помнил о нём все эти годы. Не как о злобном Старейшине Илина, которому приписывали убийства и зверства. А как о Вэй Ине — таком же человеке, как все. О Вэй Ине, который любил, ошибался, смеялся. Он не знал, что Лань Чжаню было настолько тяжело перенести его потерю. Не догадывался, сколько боли пряталось за молчанием.Но портить этот утренний свет мрачными мыслями он не хотел. Для таких разговоров ещё будет время. Позже. Когда-нибудь. — Кстати, Лань Чжань, — усмехнулся он, — это была самая длинная речь, которую я когда-либо от тебя слышал. — М-м. Вэй Ин хотел услышать. Я копил слова. Много лет. — Лань Чжань позволил себе лёгкую улыбку. Вэй Ин рассмеялся — тепло, искренне, и тут же потянулся к нему, чтобы поцеловать. Пусть у них ещё не было утреннего туалета — но к чёрту всё. Он хотел этого, просто, сильно, сейчас. И Лань Чжань, как ни странно, вовсе не возразил. Даже наоборот — поцеловал в ответ с такой жаждой, будто впервые. — Ты говорил, что читал про ленту, — напомнил Лань Чжань, когда они немного оторвались друг от друга. — Я хочу… вручить её тебе. Моя лента, как и моё сердце, отныне принадлежат тебе. Вэй Ин замирает на мгновение — а потом мягко, с улыбкой: — Я принимаю её. И буду беречь. — потом, чуть склонив голову, с хитрым прищуром, — Но, гэге… обязательно потом свяжи меня ею ещё раз. Мне понравилось. Он лукаво усмехнулся, подмигнул — и, легко, как весёлая лиса, одним движением перескочил через Лань Чжаня, спрыгнул с кровати и уже был у двери. — Вэй Ин! — уши Лань Чжаня вспыхнули алым, но улыбка, что расплылась на его лице, выдавала всё: идея ему, определённо, понравилась. Так и носились по комнате: Вэй Ин — дерзкий, флиртующий, непоседливый, с сияющими глазами. Лань Чжань — всё ещё строгий внешне, но совершенно растаявший внутри, следил за тем, чтобы его Вэй Ин не влетел лбом в косяк или не споткнулся об одежду. Солнце окончательно взошло над горизонтом, но в их комнате и без него было достаточно света — от смеха, от взглядов, от того, как бьются в унисон два сердца, что так долго искали друг друга. К сожалению, у них было дело — и слишком многое висело на волоске, чтобы позволить себе задержаться. После лёгкого завтрака и усмерения Достопочтенного друга — они собрались в путь. Их следующей целью стал Шу Дун — провинция, скрытая в безграничных туманах. О ней ходили легенды. Говорили, будто сам воздух там пьян от призрачных голосов, и деревья шепчут на забытом языке. В сердце провинции находился город-призрак. Ни один путник не решался приближаться к нему. Там, где когда-то были улицы и площади, теперь царила тишина. Вечной вуалью стелился серый туман, и даже самые отчаянные авантюристы возвращались оттуда с молчанием в глазах — если возвращались вообще. — Призрачный город, бесконечные туманы, шепчущие тени… — Вэй Ин поднял голову к небу и фыркнул. — Как же я люблю такие места. Прямо как будто вся нечисть решила устроить пирушку — и мы приглашены почётными гостями. Он закрутил в пальцах флейту и взглянул на Лань Чжаня из-под тёмных ресниц. Тот перехватил его взгляд — и уголки его губ едва заметно дрогнули. — Ты всегда можешь положиться на меня. Вэй Ин — не один. Он сказал это просто. Без пафоса. Но в этих словах была вся суть — прочная, как корень горного кедра. — Ну конечно не один, ведь теперь я с Хангуан-цзюнем, — с лёгкой улыбкой сказал Вэй Ин и взял его за руку. — Пошли, гэге. Пора исследовать логово всех возможных кошмаров. И они двинулись в путь, пока туман впереди медленно раздвигался, будто сам мир собирался раскрыть перед ними новую, опасную главу.