Часть 3, или Как ненавидеть того, кто остался

Лили внезапно замечает, что до сих пор стоит в пижаме с прыгающими кроликами — той самой, которую Джеймс подарил ей прошлым Рождеством, шутливо заявив, что хотя бы кролики должны заставлять её улыбаться по утрам. Глупые мордочки подпрыгивают в такт снитчам на одеяле, создавая абсурдную синхронизацию между детской анимацией и тем, что теперь лежит под этим одеялом. Она медленно поднимается по лестнице в их спальню… Нет, уже только её спальню, ведь «их» больше не существует. Это осознание приходит странно запоздало, как будто её разум бунтует против простых законов трансфигурации — тех, что не позволяют превратить «было» в «не было». В зеркале она видит своё лицо, разрисованное детской рукой — розовые и золотые линии, тянущиеся по скуле, забирающиеся на веко, будто пытающиеся исправить, перекроить её черты. «Тергео», — шепчет она, проводя пальцем, и краска исчезает с пугающей лёгкостью. Если бы всё в жизни можно было стереть так просто: одним движением, одним словом. Пижама падает на пол, оставляя её стоять обнажённой перед шкафом, где висят яркие платья и алые мантии — цвета её прежней жизни, цвета «до». Пальцы сами находят единственное приглушённое платье — тёмно-бордовое с мелким цветочным узором, купленное когда-то для печального мероприятия, о котором она уже и не помнит. Оно пахнет засохшими лепестками роз из школьного гербария и чем-то ещё. Может быть, воспоминанием о Джеймсе, прижимавшемся к её шее в этом платье. Зеркало в ванной отражает привычную Лили — ни мешков под глазами, ни следов слёз, ни малейшего намёка на то, что мир перевернулся. Она машинально тянется к флакону с мятным зельем. Жидкость обжигает язык, но странный привкус — не горечи, а чего-то металлического — остаётся. Проводит языком по зубам: не помогает. Алый цвет помады ложится на губы ровно, будто руку ведёт кто-то другой. Взгляд скользит к ногтям — магловский лак облупился по краям. Представляет, как эти ногти впиваются в кожу Питера, оставляя красные полосы… Но образ тускнеет, уже не принося ожидаемого удовлетворения. Расчёска в руках кажется чужой. Деревянные зубцы проходят по волосам, с каждым движением превращая прямые пряди в аккуратные волны. Обыкновенное волшебство приносит ей странное утешение, хотя сегодня это чувство окрашено горечью предательства. Последние штрихи — туфли на каблуках, палочка в скрытом кармане, и она готова. Готова к чему? К горю? К мести? К тому, чтобы притворяться, будто в этом новом мире ещё есть правила, которым стоит следовать? Кролики на брошенной пижаме продолжают подпрыгивать, когда она выходит из комнаты, их весёлая анимация теперь кажется зловещим насмешливым напоминанием, что жизнь продолжается, даже когда она должна была остановиться. Лили спускается вниз, и её взгляд скользит по пустому пространству гостиной — там, где должно быть… где ещё несколько часов назад… Она резко отводит глаза, но образ уже запечатлелся: одеяло, аккуратно сложенное на диване, будто кто-то старательно убрал все следы. Пустота пространства кричит громче, чем любые слова. Отсутствие тела становится присутствием смерти. Её внимание приковывает Ремус. Он сидит, ссутулившись, на краешке дивана, его потрёпанный свитер с заплатками кажется сегодня особенно жалким. Пальцы теребят рукав, вытягивая и без того растрёпанную петлю, и этот знакомый до боли жест почему-то вызывает в ней волну раздражения, острого и несправедливого. Его тихое горе кажется ей оскорбительным в своей пассивности. — Лили… — его голос звучит тихо, с той особой мягкостью, с которой он всегда говорил о неприятных вещах. — Мне… Я не могу даже представить, что ты сейчас чувствуешь… — Где он? Не «где тело», не «где Джеймс». Просто — он. Слово, ставшее именем собственным для отсутствия. Ремус вздрагивает, его жёлто-коричневые глаза наполняются ещё большей печалью. — В Святом Мунго. Сириус… э-э… Нужно оформить документы. Формальности, понимаешь ли… Он делает неуверенный шаг вперёд и осторожно, как будто боясь обжечься, кладёт руку ей на плечо. — Если тебе нужно… Всё, что угодно. Даже если просто… Лили резко отстраняется, и его рука повисает в воздухе. Формальности. Бумажки. Как будто смерть можно упаковать в аккуратные строки официальных бланков. Джеймс ушёл, оставив после себя только «формальности» и… Смех. Детский, звонкий. Гарри. И другой — писклявый, нервный. Питер. В этот момент её сердце делает резкий толчок, пропуская удар. Лили поворачивается к кухне. Питер сидит за кухонным столом, кормит Гарри с ложечки, и его тонкие губы растянуты в улыбке — той самой, подхалимской, которую он всегда дарил Джеймсу и Сириусу. — Ну же, Гарри, ещё ложечку за папу! — его голос звучит неестественно высоко, с теми самыми подобострастными нотками, которые когда-то заставляли Джеймса смеяться, а её — раздражаться. Он замечает её и сразу вскакивает, стул с грохотом падает назад. — Л-Лили! Я… мы просто… Его пальцы судорожно теребят край жилетки, и перед её глазами неожиданно всплывает воспоминание: шестой курс, когда она впервые помогла «Мародёрам» с розыгрышем. Питер точно так же мял в руках край мантии, а Джеймс… Джеймс тогда впервые посмотрел на неё, как на союзника. И Питер, заметив этот взгляд, вдруг перестал ёрзать и робко улыбнулся, будто понял что-то, чего не понимала даже она сама. Ремус появляется в дверях, его брови встревоженно подняты. — Всё… всё в порядке? — Нет, Ремус, — её голос звучит странно ровно. — Мне нужно поговорить с Питером. Наедине. Питер бледнеет так, что его веснушки становятся ещё заметнее на фоне белой кожи. Его маленькие глазки мечутся между ней и Ремусом. — Я… Конечно, Лили, только… Может сначала… — Сейчас, — она разворачивается и идёт к лестнице, даже не проверяя, идёт ли он за ней. Но слышит. Слышит его шаркающие шаги, прерывистое дыхание, тихий всхлип, когда он спотыкается о ковер. Звук его трусости физически неприятен ей. За её спиной Ремус что-то говорит, но слова теряются в гуле крови в её ушах. Единственное, что она слышит отчётливо — это смех Гарри, такой же беззаботный, каким был смех Джеймса. Дверь с лёгким скрипом закрывается. Лили ещё не успела поднять палочку для заглушающих чар, как Питер начинает говорить, его голос срывается на писклявых нотах: — Л-Лили, п-пожалуйста… ты д-должна п-понять… Когда Он п-появился… я… я не мог д-дышать, не мог д-двигаться… Это как… как будто всё внутри тебя кричит «беги», но ты не м-можешь даже п-пальцем пошевелить! Лили ощущает, как её собственное дыхание становится поверхностным. Она видит, как его зрачки расширяются, становясь огромными чёрными дырами, поглощающими свет. — Ты ж-же видела Его! Ты ст-стояла перед Ним! Разве ты не ч-чувствовала? Это… это как будто все твои мысли вдруг ст-становятся не твоими, а Его, и ты п-просто знаешь, что не м-можешь ослушаться… Он — Тёмный Лорд. «Тёмный Лорд». Лили застывает. Он произносит это с тем же благоговейным ужасом, с каким верующие произносят имя божества. Его маленькие глазки расширяются, а руки непроизвольно складываются в странном жесте то ли мольбы, то ли поклонения. Для него Волдеморт — не враг. Он — стихия. А перед стихией не борются, ей поклоняются. Питер вдруг оживляется, его пальцы начинают нервно теребить края рукавов: — И ты ж-жива! Он п-пощадил тебя! Значит… значит ты д-дала Ему что-то важное, как… как и я! Я не с-сужу тебя, Лили, мы ж-же теперь… — Мы? — её голос звучит опасно тихо. — Что это за «мы», Питер? Ты предал нас. Предал Джеймса. И теперь думаешь, что между нами может быть что-то общее? Он отчаянно мотает головой, жирные пряди волн хлопают по его вспотевшему лбу: — Н-нет! Я… я пытаюсь сказать, что ты п-понимаешь! Ты ж-же видела, какая Он с-сила! Какой у-ужас! Ты не п-предавала, но… но ты ж-жива! Значит, ты с-сделала что-то, что… — Я стояла на коленях, — перебивает его Лили, и её голос становится отстранённым. — Я просила за сына. Это всё, что я сделала. А ты? Что сделал ты, Питер? Какое оправдание ты нашёл для себя? Питер съёживается, его плечи поднимаются к ушам. — Я… я х-хотел жить… Все м-мы хотели жить… Даже… даже Джеймс х-хотел… — Не смей! Её рука взлетает вверх непроизвольно, и Питер взвизгивает, закрывая лицо руками. — Не смей говорить, чего хотел Джеймс! Питер начинает кивать с такой жалкой готовностью, что его подбородок буквально бьёт по груди. — Д-да, конечно, но… но Тёмный Лорд… — Ах да, Тёмный Лорд! — она кривляется, и Питер вздрагивает всем своим тщедушным тельцем. — Тот самый, которого сейчас здесь нет, чтобы спасти твою жалкую шкуру? Прекрасная тема для беседы! Давай обсудим его любимый цвет, пока я решаю, с какой стороны вцепиться в твою шею. Питер издаёт тонкий, дрожащий звук. Он кажется таким маленьким сейчас — жалким, мокрым от пота, с трясущимися коленками. Джеймс подобрал себе странных друзей, но этот… Лили внезапно осознаёт, что смотрит на Питера, как на что-то неприятное, что прилипло к подошве. Не как на врага, а как на ошибку природы. Она резко отворачивается к окну, где раннее утро разливается бледным светом по саду. — Т-ты же… ты никому не… не скажешь про м-меня? Они ж-же убьют меня, Лили… Она разглядывает его отражение в стекле — невыспавшееся лицо, бледное, глаза, бегающие по комнате. Как она могла не заметить этого раньше? — Я ещё не решила, что и кому скажу, — её плечи слегка поднимаются в небрежном пожимании. — Но ты будешь страдать, Питер. Это я решила. Его губы становятся совсем белыми, а зрачки расширяются, словно у ночного зверька, внезапно освещённого фонарём. — Т-тёмный Лорд н-наказывает тех, кто Ему не пр-предан… — голос Питера срывается в шёпот, будто он снова стал тем пухлым первокурсником, который боялся даже собственной тени. Лили сначала не понимает. Потом — понимает. И смеётся коротко, резко, без радости. — Твой Тёмный Лорд, — она намеренно растягивает слова, пробуя их на вкус и находя их горькими, — не просил моей преданности. Он… Её пальцы сами собой поднимаются к лицу, прикасаясь к тому месту на щеке, где остался след от прикосновения. — Он просто оставил меня здесь. С пустым домом. С часами, которые тикают слишком громко. С ребёнком, который смеётся, не зная, что его отец… Она замолкает. Слова застревают в горле, потому что дальше — правда, которую невозможно выговорить вслух. Лицо Питера выражает полное непонимание. — Т-ты, возможно, что-то не п-поняла, но… — Ты будешь страдать, Питер. Лили поворачивается к нему, делая шаг вперёд, и он прижимается к стене. — Возможно, — её голос звучит почти нежно, — я даже попрошу твоего Тёмного Лорда… помочь мне. Его глаза — вдруг она замечает, какие они тёмные и влажные — расширяются. В них читается чистый, животный страх. Лили наклоняется ближе, вдыхая запах его страха и чувствует, как что-то тёплое и липкое разливается у неё в груди. Удовольствие? Нет. Облегчение. Да, именно так — облегчение от того, что кто-то боится больше, чем она. Но в глубине души она понимает: Питер прав в одном. Она действительно что-то дала Тёмному Лорду в ту ночь. И она ещё не знает, что именно. Часть себя? Или часть своей человечности? Лили взмахивает рукой, и защитные чары распадаются с тихим звоном. Она выходит, оставляя за спиной Питера, который всё ещё дрожит, прижавшись к стене. На лестнице её останавливает тень. Сириус. Он стоит, прислонившись к перилам, его чёрные волосы спадают на лицо, но не скрывают взгляда, острого, ядовитого. Его глаза медленно скользят от неё к двери, за которой слышны всхлипы Питера, а потом возвращаются к ней. — Ну что, Эванс? — произносит он, и его губы растягиваются в ухмылке, которая не имеет ничего общего с весельем. В его глазах — не просто безумие. Это что-то глубже, темнее. Ненависть. — Уже переключилась на нового? Питер, серьёзно? Она замирает. — Ты… Но он не даёт договорить. — Ну да, логично. Джеймс мёртв, а тебе ведь надо, чтобы кто-то гладил твои рыжие волосёнки и говорил, какая ты красивая. Лили не кричит. Не бросается. Она просто бьёт. Кулак врезается ему в челюсть. Удар, рождённый не яростью, а отчаянием. Сириус хохочет, сплёвывает кровь и хватает её за волосы, резко дёргая назад. Она вскрикивает, цепляется за его запястья, но он тянет сильнее, заставляя её откинуть голову. — Всегда знал, что под этой милой мордашкой скрывается настоящая фурия! Лили вцепляется ему в волосы в ответ, дёргает изо всех сил. — Сволочь! — Агрессивно! Мне нравится! Они падают на пол, царапаясь, дёргая друг друга за волосы, как две первокурсницы в туалете Хогвартса. — Ты предал его! Лили пытается влепить ему пощёчину, но Сириус ловит её запястье. — Я? — он хохочет. — Это ты его предала! Ты выгнала его из спальни! Ты заставила его умереть внизу, в одиночестве, как последнего неудачника! Лили рычит, вырывается, царапает ему лицо. — А ты даже не пришёл на помощь! Где ты был, а? Где был великий Сириус Блэк, когда его лучший друг умирал?! Сириус замирает. Его пальцы разжимаются. Лили тут же впивается ногтями ему в шею. — Давай! Дерись! Он не сопротивляется, просто смотрит на неё, и в его глазах вдруг появляется что-то, что заставляет её остановиться. Боль. Настоящая. Не театральная. Не игра. Лили отпускает его. Оба дышат тяжело, волосы растрёпаны, одежда в беспорядке. Лили медленно поднимается с пола, её пальцы непроизвольно цепляются за спутанные пряди. — Ты… ты таскал меня за волосы, — произносит она, и в её голосе странная смесь недоверия и чего-то ещё, может, брезгливости, а может, почти детской обиды. Сириус поднимается с преувеличенной небрежностью, словно только что не катался по полу в яростной драке. Его пальцы, изящные даже сейчас, собирают кровь с царапины с неестественной тщательностью. Когда он облизывает палец, его глаза не смеются. Они мертвы, а губы растягиваются в карикатуре на улыбку. — Вкусно, — его шепот обжигающе тих, нарочито интимен. Лили сжимает челюсть, чувствуя, как по спине пробегают мурашки отвращения. Этот жест — слишком знакомый, слишком театральный. — Ты как всегда отвратителен, — бросает она, но её голос звучит плоско, без привычной ярости. Даже оскорбления больше не радуют. Сириус лишь приподнимает бровь, размазывая кровь по щеке жестом, полным показного безразличия. — А ты, Эванс, всегда любила притворяться, что тебя это не заводит. Тень на лестнице шевелится прежде, чем раздаётся голос. Ремус делает шаг вперёд, его пальцы судорожно сжимают перила. — Я… э-э… рад, что вы… — он глотает, откашливается. — Директор Дамблдор здесь. Внизу. Хочет… поговорить. Тишина. Лили оборачивается, её взгляд скользит по лестнице вниз. Краем глаза она видит Сириуса, застывшего с ухмылкой. Его губы подрагивают, будто пытаются сложиться в новое выражение, но не могут выбрать между гневом и изумлением. — Ты позвал Дамблдора, — голос Сириуса звучит чужим, без привычной язвительности, только плоское непонимание. Лили просто смотрит на Ремуса. Когда это было действительно нужно, не звал. Когда его друзья травили очередного слизеринца, когда Сириус своей безрассудной трансфигурацией чуть не убил того мальчика, Ремус только молчал, ссутулившись, бормоча что-то невнятное о «неизбежных издержках школьного противостояния», но ни разу не поднялся по лестнице в кабинет директора. А теперь… — Какой же ты, Ремус… — она не договаривает, потому что слов нет. Она спускается вниз, не оглядываясь. За её спиной Сириус бросает Ремусу: — Я впервые согласен с Эванс. Смотри, что ты натворил.