Часть 4, или Как отдать то, что уже не твоё

Лили спускается по лестнице, её каблук неожиданно цепляется за ступеньку. Тело кренится вперёд — как Джеймс, когда он падал, когда его сердце остановилось, когда он рухнул на пол, а она даже не услышала звука — но прежде чем она падает, чья-то рука хватает её под локоть. Сириус. Его пальцы впиваются в её кожу сквозь тонкую ткань платья, слишком горячие, слишком живые. Он дышит. Он двигается. Он здесь. А Джеймс — нет. Лили резко вырывается, и её рука сама тянется к месту, где остались следы его пальцев. Сириус не улыбается. Его губы подрагивают, как будто он вот-вот что-то скажет: обвинит или насмехнётся, но вместо этого он лишь проводит языком по раскушенной губе. — Аккуратнее, Эванс, — его голос звучит хрипло, но в нём нет ни злости, ни издёвки. Только усталость. Лили не отвечает. Внизу, в гостиной, стоит Дамблдор. Его мантия — ярко-оранжевая, с вышитыми серебряными кузнечиками, которые прыгают по ткани. Они режут глаза. Лили моргает: от этой пестроты у неё слезятся глаза. Он что, специально одел самое нелепое, что нашёл? Чтобы отвлечь её от того, что… — Лили, моя дорогая, — Дамблдор протягивает руки, и его голос звучит так, будто он уже произнёс эту фразу тысячу раз. Может, и произнёс. Сколько ещё «дорогих» ему пришлось утешать за эти годы? Лили не двигается. Она смотрит на его бороду. Сегодня она заплетена в крошечные косички, перевязанные фиолетовыми ленточками. — Я принёс свои соболезнования. Его глаза, такие голубые, такие понимающие, скользят мимо неё, к лестнице, где стоят Сириус и Ремус. Ищет ли он кого-то более… подходящего для выражения скорби? Он говорит: о Джеймсе, о его храбрости, о том, как весь Орден Феникса скорбит. Его голос мягкий, размеренный, будто он читает заученную речь. Сколько раз он уже это повторял? Сколько ещё раз скажет? Лили ловит себя на мысли, что считает количество раз, когда он произносит слово «герой». Три. За её спиной раздаётся громкий вздох: Сириус плюхается в кресло, демонстративно развалившись. Его рука повисает через подлокотник, пальцы судорожно сжимаются и разжимаются, как будто ему не хватает стакана огневиски или чьего-то горла. — Весь волшебный мир скорбит! — перебивает он, растягивая слова так, что они звучат грязно и фальшиво. Дамблдор лишь слегка наклоняет голову, будто Сириус — это просто назойливый шум, который надо переждать. — Конечно, Сириус. Так и есть. Лили стоит неподвижно, её позвоночник вытянут в неестественно прямой линии. Мышцы плеч каменеют от напряжения, но она лишь медленно поворачивает голову — влево, потом вправо — и это движение получается слишком плавным, слишком… змеиным. Внезапно Дамблдор замолкает. Голубые глаза, обычно столь проницательные, теперь смотрят на неё через полумесяцы очков с тем особым выражением, которое всегда заставляло студентов Хогвартса чувствовать себя разоблачёнными. — Лили, — говорит он, его голос мягок, — есть что-то, что ты хочешь мне сказать? Или, быть может, что-то, что ты предпочла бы не говорить, но что тем не менее требует быть высказанным? «Да. Всё. Ничего». Где-то в доме раздается скрип половицы. Лили ощущает, как её дыхание учащается. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони ровно настолько, чтобы боль вернула контроль. Она не смотрит на Дамблдора, но знает: он уже заметил. В углу Сириус притворно посапывает, закрыв глаза. Как ребёнок, который не хочет участвовать в скучном разговоре. Ремус слегка пинает его по голени. — А? Да, — Сириус вздрагивает, притворяясь, что только что проснулся. — Лили, расскажи профессору Дамблдору что-нибудь. Он усмехается, но она видит, что это просто жест пустой бравады. Как будто он надел маску «Сириуса Блэка» и теперь не может её снять, даже когда она ему мешает дышать. Её взгляд скользит к Питеру. Он стоит у лестницы, съёжившись. Его глаза бегают, пальцы теребят край жилетки. Лили слегка улыбается. Как Волдеморт тогда. Тот же изгиб губ, не добрый и не злой. Просто… заинтересованный. — Да, — говорит она, нарочито вежливо глядя на Дамблдора, — у меня есть что вам сказать. Дамблдор странно реагирует: почти мёртвым кивком, будто уже знает, что она скажет. Его рука с длинными пальцами, такими старыми, такими могущественными, указывает на входную дверь. Питер что-то бормочет, тянется к ней, его пальцы цепляются за её рукав. — Всё будет хорошо, Питер, — она притворно ласково гладит его по плечу, чувствуя, как он дрожит под её прикосновением. Затем, не оборачиваясь, бросает: — Сириус, присмотри за Гарри. И покорми Тома. — Да-да, — ворчит он, но она уже не слышит. Дверь закрывается за ней с тихим щелчком. Осенний воздух свеж и резок. Лили накидывает на себя согревающие чары, но лёгкий холодок всё равно пробирается под кожу. Не снаружи. Изнутри. Дамблдор идёт рядом, и в блеклом свете его мантия кажется единственным источником цвета. Серебряные кузнечики перепархивают по оранжевым складкам ткани с плеча на рукав, сверкая крыльями. Лили смотрит на них и думает, что эти насекомые, пожалуй, единственные, кто сегодня выглядит по-настоящему живыми. Она вдруг понимает: сейчас придётся говорить. Говорить о том, что даже в мыслях звучит как безумие. Они отходят под голые деревья. Рыжие листья шуршат под ногами, цепляются за её лодыжки. Лили резко оборачивается к Дамблдору: — Тот-Кого-Нельзя-Называть был здесь прошлой ночью. Язык предательски выгибается, готовый выдохнуть «Тёмный Лорд». Лили сжимает челюсти. Это всё влияние Питера и его трусливого пресмыкания перед титулом. Дамблдор не проявляет удивления. Лишь внезапно кажется на десятилетие старше: морщины на его лице углубляются, будто время ускорило свой бег. — Сириус… — начинает он мягким голосом. — Мы поменяли Хранителя, — говорит Лили, и слова звучат сухо. — Это Питер. Он Пожиратель смерти. Глаза Дамблдора сужаются за полумесяцами очков, но он лишь делает почти незаметный кивок: — Не тревожься, дитя моё. Я приму соответствующие меры. — Поступайте, как сочтёте нужным. Она не требует головы Питера на блюде. Не кричит от ярости. Это Дамблдор: его кабинет пахнет лимонными леденцами и древней мудростью, а не кровью и пеплом, как того хочет её душа. Однако его следующая просьба застаёт её врасплох: — Мне нужно, чтобы ты сохранила это в тайне. Понимаю, какое это испытание… Лили кивает, сжав губы. — Даже от Питера. Её кивок замедляется. Она обязательно скажет Питеру. — Он и сам догадается, — бросает она просто для заполнения паузы, чувствуя, как в груди разливается тепло при мысли о его страхе. Дамблдор покачивает головой с той самой мудрой снисходительностью, которая всегда раздражала Джеймса: — Есть способы сказать правду так, чтобы её не услышали. Над ними проплывает осенний лист — золотисто-жёлтый, с обугленными краями. Лили провожает его взглядом, пока он не исчезает за острым углом крыши. Дамблдор мягко сжимает её руку в своих морщинистых ладонях. Его кожа на ощупь напоминает пергамент. — Мне потребуется твоё воспоминание о той ночи, Лили. Она отшатывается от его слов. — Нет. — Это может стать ключом к нашей победе, — в его голосе нет принуждения, только тихая убеждённость. Лили сжимает кулаки до побеления костяшек. Дело не в страхе осуждения. Но мысль о том, чтобы выставить напоказ эти сокровенные мгновения ужаса перед ним, кажется хуже любого допроса. — Ты полагаешь, я стану судить тебя? — Дамблдор наклоняется. — За естественную человеческую слабость? По её спине пробегает холодная волна. «Слабость» — слишком мелкое слово для того, что произошло. Но палочка уже у виска. Дрожащие пальцы будто действуют сами. Бледный утренний свет цепляется за флакон в руках Дамблдора, играя на гранях стекла. Воспоминание выползает наружу, как нечто живое, долго спавшее в глубинах её разума и теперь наконец получившее свободу. В последний миг, пока серебристая нить стекает в сосуд, она улавливает обрывок: Себя — на коленях, но в позе не выражающей покорности. Его — возвышающегося над ней, чёрные складки мантии колышутся как живые тени, почти касаясь её губ. Их тела находятся в странной, почти ритуальной гармонии: расстояние между ними одновременно и слишком мало, и бесконечно. Его пальцы — длинные, бледные, с черными ногтями скользят по её щеке. И самое ужасное: она сама прижимается к этому прикосновению. Шея выгибается, как у кошки, жаждущей ласки, губы приоткрываются. В глазах — не только страх, но и тёмное, предательское любопытство. Лили резко отворачивается, ощущая, как жар стыда медленно поднимается от шеи к щекам, оставляя после себя мурашки. В животе — странное, предательское тепло, а пальцы непроизвольно дрожат, но не от страха. Этот обрывок воспоминания… В нём всё было не так. Не так, как должно было быть. — Берите, — её голос звучит хрипло. Она не ждет ответа. Разворачивается резко и идёт к дому, впиваясь ногтями в ладони. Полумесяцы боли — знакомые, предсказуемые, человеческие. Не то что эта странная пульсация под рёбрами, будто второе сердце, бьющееся в другом ритме. — Я усилю защитные чары вокруг коттеджа, — раздаётся за её спиной задумчивый голос Дамблдора. На пороге она оборачивается. Дамблдор поднимает флакон к свету, и в его движениях внезапно проступает странная легкость. Пальцы сжимают стекло с непривычной уверенностью, будто он наконец держит в руках недостающий фрагмент давно сложенной мозаики. Это длится лишь мгновение. Затем он опускает руку, и снова перед ней просто старик в смешной мантии. Внезапный порыв ветра заставляет Лили содрогнуться. Ветер пахнет опавшими листьями и чем-то ещё, может быть, дымом. Она переступает порог, и перед ней возникает Питер — бледный, с трясущимися руками и испариной на лбу. Она заставляет свои губы растянуться в жёсткой улыбке, больше похожей на оскал, и беззвучно шепчет сквозь стиснутые зубы: — Он знает. Питер вдруг преображается. Его сгорбленная спина выпрямляется, дрожащие пальцы замирают. В его маленьких, обычно бегающих глазках появляется странная твёрдость, когда он отвечает тихим, но чётким голосом: — Он узнает. Лили пренебрежительно закатывает глаза, хотя внутри чувствует, как по позвоночнику пробегает холодная змейка страха. «Как первокурсники, бегущие жаловаться преподавателю, — думает она с горечью. — Беспомощные, жалкие, надеющиеся, что кто-то сильный разберётся с их проблемами». Но ей не нужно, чтобы кто-то разбирался. Ей нужно, чтобы Питер дрожал. Чтобы он не спал по ночам. Чтобы каждый шорох казался ему шагами возмездия. Она проходит мимо, нарочито задевая его плечом. Поднимаясь по скрипучей лестнице, Лили слышит звонкий смех Гарри, смешанный с тяжёлым собачьим пыхтением. В спальне её сын катается по полу, запутавшись в шерсти огромного чёрного пса. Животное бросается к ней, тычется холодным носом под подол платья, оставляя влажные пятна на ткани. — Прекрати, Бродяга, это несмешно, — говорит Лили ровным голосом, но Гарри заливается новым приступом смеха, хлопая пухлыми ладошками. Его зелёные глаза — её глаза — сияют чистой радостью, не омрачённой пониманием того, что произошло в этом доме всего несколько часов назад. — Ах, тебе смешно? — она наклоняется, подхватывает сына, чувствуя, как его маленькое сердечко бьётся часто-часто. — Ты поел? — вопрос адресован воздуху, но её взгляд прикован к собаке, чьи серые глаза слишком осознанные, слишком человеческие. Пёс фыркает, отворачивается с пренебрежением. Она чувствует, как слова, обычные, повседневные слова, застревают в горле. Всё, что она может выдавить: — Мне нужно… поговорить с сестрой. Ложь. Она не хочет этого разговора. Но ей отчаянно нужно убежать, хотя бы ненадолго, от этого дома, где каждый угол напоминает о Джеймсе, где даже воздух пропитан его отсутствием. Гарри выскальзывает из её рук с неожиданной ловкостью, словно его кости стали внезапно гибкими, как у змеи. Он повисает на собаке, маленькие пальцы впиваются в чёрную шерсть с неестественной для ребёнка цепкостью. Три фигуры застывают в мёртвой точке: Лили, слишком прямая, слишком неестественная в своей неподвижности, ребёнок, слишком живой, слишком яркий на фоне поблёкшего мира, и зверь, в чьих глазах читается понимание, далёкое от животного. Сириус поднимает морду. Его собачьи глаза — всё те же пронзительные серые — говорят то, чего Лили не хочет слышать. — Не дай ему умереть, — говорит она вместо прощания. Фраза повисает между ними, обнажая то, о чём никто не решается сказать вслух: «Ты уже потерял одного Поттера. Не упусти и этого». Когда она разворачивается, за спиной раздаётся приглушённый рык. И смех Гарри, такой же беззаботный, каким когда-то звенел в этих стенах другой смех. Лили не оборачивается. Она просто уходит, оставляя за собой ощущение, будто передала не просто ребёнка, а что-то куда более важное. Что-то, что нельзя взять обратно. Она пересекает невидимую черту защитных чар. Последний взгляд на дом, который теперь смотрит ей вслед пустыми оконными глазами. Вдох, и мир переворачивается с ног на голову. Суррей. Сестра. Последний островок того, что когда-то называлось нормальностью. Щелчок аппарации звучит слишком громко, будто не она исчезает, а весь мир вокруг.