Часть 5, или Как понять того, кто не слушает

Лили застывает перед домом сестры, её пальцы непроизвольно сжимают палочку. Дерево тёплое, знакомое, но сейчас оно кажется чужим в её руке. Дома вокруг выстроились в ряд: одинаковые фронтоны, одинаковые кирпичные стены, шторы за окнами с идеальными складками. Кажется, даже тень лежит одинаково. Дорожки выложены прямоугольными камнями, каждый на своём месте, как положено. Скорее чертёж, чем жизнь. Это должно успокаивать. Но для Лили порядок сейчас выглядит как насмешка. Порядок требует усилий, чтобы оставаться неизменным. А она знает: ничего не остается неизменным. Всё рушится. Но Лили чувствует, как дыхание начинает подстраиваться под какой-то посторонний ритм, медленный, слишком осознанный. Не её собственный. И всё же она не сопротивляется ему. Позволяет себе войти в него, как если бы он был частью чего-то большего, невидимого, но присутствующего. Где-то вдалеке лает собака. Ровно три раза. Как по сигналу. Лили морщится. Нет, это просто совпадение. Она поднимает руку, чтобы постучать. Пальцы зависают в воздухе. Краем глаза ей мерещится, что все шторы на улице вздрагивают одновременно, едва заметно. Как будто за каждой прячется кто-то, кто ждал именно этого момента. Лили делает вдох, медленный, почти незаметный. Затем стучит. Три четких удара, негромких, но отточенных. За дверью слышны шаги, неуверенные, будто кто-то старается быть тихим. Затем торопливое движение, глухое ворчание. Дверь распахивается. На пороге — Петуния. Щёки розовые от волнения или усилия. Дыхание чуть сбито. Её улыбка появляется мгновенно — широкая, гостеприимная, как у женщины из рекламного проспекта, которая знает, как положено радушно принимать гостей. Но исчезает она так же быстро, как возникла. — Я просила тебя не приходить, — шепчет она, голос сдавленный, полный невысказанного страха. Глаза метаются куда-то за спину Лили, затем возвращаются к её лицу. Пальцы впиваются в запястье слишком сильно. — Письма ведь достаточно. Если ты не можешь вести себя цивилизованно и звонить заранее… Она втягивает Лили внутрь. Ведёт на кухню. Запахи ударяют первыми: средство для мытья плиты, искусственная ваниль, воск для дерева — всё смешано в плотную, липкую атмосферу. Петуния резким движением хватает чайник — жест механический, будто он помогает ей чувствовать себя хозяйкой. Она не смотрит на Лили. Её плечи напряжены под идеально подобранным свитером. — Ну? Петуния щёлкает кнопкой плиты. — Ты же говорила, что вы прячетесь. Или ваша… — она произносит следующее слово так, будто его нужно взять в кавычки даже голосом, — «война» наконец закончилась? Фырканье выходит сухим, без злости — просто повтор старой пластинки. Словно ей самой уже надоели эти слова, но других нет. — Твои фанатики выиграли, и теперь тебе некуда деваться? — добавляет она, и сразу же понижает голос до шипящего шёпота: — И тише! Дадли только заснул. Лили садится, медленно, слишком осознанно. — Джеймс мёртв, Туни. Петуния замирает. — Не называй меня так! — вырывается у неё. Лили видит, как её пальцы цепляются за край стола. Медленно, словно против своей воли, Петуния поворачивается к ней. Лицо — гладкое, холодное, лишённое выражения. — Значит, твоя война всё-таки убила его. — Интонация ровная, будто она комментирует что-то незначительное, например, что мясо пересолено. — Я всегда знала, что это кончится плохо. Тон тот же самый, что и пятнадцать лет назад: «Я же предупреждала, что ты разобьёшься, если полезешь на ту ветку». Лили перебивает, и сама удивляется тому, насколько ровным получается её голос. — Сердечный приступ. Не война. Петуния медленно моргает, один раз, другой. Что-то в этом движении выдаёт её. Что-то человечное. Что-то, что она явно не хотела показывать. — …Он был слишком молод для сердечного приступа, — говорит она наконец, и впервые за вечер в её голосе проскальзывает нечто настоящее. Лили опускает взгляд на свои руки. На сцепленные пальцы, на ногти, которые могли бы царапать. — Да, — говорит она тихо, почти про себя. — Слишком. Петуния ставит перед ней чашку и садится рядом. Фарфор звенит слишком резко, неестественно. Одна капля проливается на салфетку — темное пятно начинает медленно расползаться по белоснежной льняной ткани. Красиво. И одновременно мерзко. — Это абсурд, — говорит Петуния, чётко выговаривая слова, как делала их мать, пересчитывая купюры на столе. — Двадцать один год. Он был спортсменом! Из высшего общества, из благополучной семьи. И вот он мёртв. Просто так. От сердечного приступа, как будто смерть даже в «вашем» мире приходит без причины! Ты… ты говорила, что ваши люди могут прожить триста лет и умереть просто от скуки! Лили вздрагивает. Чашка сдвигается на два дюйма влево. — Они могут. Петуния мгновенно исправляет положение чашки. Её пальцы на секунду замирают на фарфоре, прежде чем вернуть всё на место. Салфетка тоже поправляется. А потом руки судорожно сжимаются на коленях. — Умерь экспрессию, — говорит она. — Мы не в твоём волшебном цирке. Здесь всё должно быть на своих местах. Всегда. Она пьёт чай. Глаза упорно смотрят в точку над правым плечом Лили. — Когда? — спрашивает она наконец. — Когда похороны? Лили смотрит на свои ладони. Линии, когда-то казавшиеся дорогой к чему-то значимому, теперь кажутся чужими. — Сегодня ночью, — отвечает она. — Похороны… через семь дней. У нас так принято. Семь — сильное магическое число. Петуния медленно опускает чашку. Звук фарфора о фарфор кажется слишком громким для такой маленькой комнаты. — Умирать в двадцать один — ненормально, — произносит она, и впервые за вечер в голосе нет яда. — Как и все в вашем… мире… Где тело? И где Гарри? Неужели оставила его одного с… Губы не договаривают «трупом». Но выражение лица кричит: «Я ни секунды не сомневаюсь, что ты способна на такое». Лили улыбается. — С Сириусом. Петуния закатывает глаза медленно, театрально. — Естественно, — шепчет она. — Передай всё тому позёру. Он устроит фарс с плясками на могиле и фейерверками из черепов. Вдруг она наклоняется вперёд. — Когда ты научишься отвечать за свои решения, Лили? Всегда найдётся тот, кто будет разгребать последствия твоего… выбора. Лили поднимает чашку. Пьёт. Чай горчит. Как воздух в этом доме. — Произошло ещё кое-что… Если Дамблдор знает, почему бы не знать Петунии? Она же её кровь. А он… кто он ей? Всего лишь старик в мантии, украшенной нелепой анимацией, с глазами, которые знают слишком много. Может, даже больше, чем нужно. Лили считает до трёх, до четырёх. Дышит. Пальцы впиваются в край стола. — Ты помнишь, я говорила о Тёмном волшебнике, который начал эту войну? О Том, чьё имя… Петуния перебивает, голос её полон того особенного раздражения, с которым она обычно отзывалась о вещах, которые не понимала, но хотела презирать: — Ах, да, ваш «лорд» с дешёвым театральным псевдонимом. Наверное, — бросает она почти весело, — он придумал его ещё в школе, когда строил из себя загадочного героя. Какие же вы все дети… И почему его имя нельзя называть? У вас там что, закон против французских слов? Лили почти улыбается. — Нет, это не табу Министерства. Табу — это сложное заклинание, его накладывают только тогда, когда… Она резко замолкает. Уже по одному выражению лица Петунии понимает: слишком поздно. Слишком много слов, слишком мало смысла. Глаза Петунии расширяются. — Погоди. Вы можете запрещать слова магией?! Это же… — голос её дрожит, и впервые в нём — настоящий ужас. — Это фашизм в чистом виде! Ты служишь режиму, который контролирует язык?! Лили вскидывает руки в почти беззащитном жесте. — Нет! То есть… да, но… — внезапно фыркает, коротко и горько. — Чёрт, когда ты так говоришь… «Фашизм». Слово режет слух, слишком политическое, слишком человеческое для их магических игр. Но оно попадает в цель с пугающей точностью. Лили хочет возразить, сказать про тонкости заклинаний, про исторический контекст. Но внутри неё что-то сжимается. Потому что Петуния права. Контроль над языком — это контроль над разумом. И Лили вдруг понимает, что сестра, никогда не державшая палочки, видит структуру тирании яснее, чем многие волшебники. Их взгляды встречаются. На секунду Лили чувствует это: старый мостик между ними, тот самый, что был до Хогвартса, до писем, до её странного мира и её странной жизни. Но Петуния отводит взгляд первой. Скрещивает руки на груди. — Так что, ваша «война» — это просто грызня двух тоталитарных режимов? Замечательно. И на чьей ты стороне, сестрёнка? На той, где убивают, или где запрещают слова? Голос Лили становится резким: — Это не… — она запинается. Петуния снова говорит о том, чего не понимает. — Ладно, — она потирает виски. — Да. Возможно, я действительно на «плохой» стороне. Но и Он тоже не герой, пытающийся разжечь пламя революции, Петуния. Он — монстр. Буквально. Он убивает людей. Без причины. Без колебаний. Она замолкает, чувствуя, что эти слова бессильны. Как можно описать то, что она видела. То, что она знает. Петуния отвечает сухо: — Ну конечно. Как ещё менять мир, как не насилием? — она бросает быстрый взгляд на окно, будто проверяет, не подслушивает ли кто-нибудь из соседей. — И я не буду называть его «Ты-Знаешь-Кем». Это идиотски. Лили сдаётся. — Тёмный Лорд пришёл прошлой ночью. В наш дом. Джеймс его увидел и… — она запинается, сглатывает, до сих пор чувствует этот вкус на языке — не совсем страх, но что-то похожее на него. — Не знаю, что именно случилось. Но он мёртв. А я… Голос ломается. Неожиданно, нелепо, как в детстве, когда она прибегала к сестре после ночных кошмаров, и единственное, чего ей хотелось, чтобы Петуния просто обняла её и сказала, что всё будет хорошо. Петуния замирает. Рука её тянется через стол и почти касается плеча Лили… но в последний момент опускается, сжавшись в кулак. — Идиотка, — шепчет она, но в голосе нет злости. Только усталость. Глубокая, невидимая, как трещина в фундаменте дома. — Впуталась в это… и теперь мой племянник будет расти без отца. Лили закрывает глаза. Петуния вдруг смеётся. — Как… нелепо! — выдыхает она, и в её голосе странная смесь ужаса и насмешки. — Твой Лорд настолько страшен, что люди умирают просто от его вида? Лили медленно кивает. Её пальцы машинально чертят на столе невидимые линии — старый нервный жест из детства. — Но ты-то жива… — Петуния неожиданно замолкает. — Почему? — Я попросила, — её голос звучит странно, слишком ровно, как будто это не она говорит, а кто-то другой. Слова выстраиваются сами, без эмоций, почти честно. — Встала на колени. Говорила что-то о механизме… о песчинках… Она не заканчивает. Петуния откидывается на спинку стула. Движение полное усталости, многовековой мудрости и раздражения. — Монстр или не монстр, — её губы искривляются в усмешке, — но он всё равно мужчина. А с мужчинами никогда ничего не происходит «просто так». Лили моргает. Медленно. Слишком медленно. — О чём ты? — Не притворяйся дурочкой, — щёлкает языком Петуния. — Он дал тебе время? Прекрасно. Значит, он хочет его потратить. С тобой. Лили резко качает головой — нет, нет, нет. Но мысль возвращается — мелкая, противная, живучая. — Он вернётся, чтобы убить нас! — Конечно вернётся, — спокойно кивает Петуния, разводя руками, будто объясняет очевидное. — Потому что ты ему понравилась. А мужчины всегда возвращаются к тому, что им понравилось. Лили застывает и вдруг неожиданно для себя начинает смеяться. Смех вырывается из горла, сухой и ломкий. Это не веселье. Это защитный рефлекс на абсурд. Петуния только что низвела Тёмного Лорда до уровня назойливого поклонника из соседнего дома. И в этом унижении есть странное облегчение. Если он просто «мужчина», значит, его можно понять. Значит, им можно манипулировать. Лили смеется, потому что эта ложь спасительнее правды. — Это не смешно! — шипит Петуния, но уголки её губ дёргаются, предавая её слова. — Джеймс… — Лили давится смехом, — Джеймс тоже сначала дразнил меня, а потом… — Вы поженились! — торжествующе завершает Петуния, поднимая палец вверх — тот самый жест, который Лили ненавидит с семи лет. — Мужчины — они все одинаковые, даже ваши… волшебники. Смех сходит на нет. Лили вдруг замолкает. Её взгляд становится отстранённым. Она заглядывает внутрь себя — туда, где прячутся самые тёмные мысли, которые даже шепотом произносить страшно. — Он… не человек, Туни, — тихо говорит она. — Ты не видела его глаз. Его… Петуния фыркает: — А ты видела его… всё остальное? — Нет! — Лили краснеет по-настоящему, до кончиков ушей, как в те времена, когда они шушукались о мальчиках из соседней школы, прячась под одеялом. Петуния скрещивает руки на груди — её коронная поза победительницы. — Тогда ты ничего не знаешь. А я вот знаю одно: я всегда права. И самое страшное — Петуния действительно всегда оказывалась права. Даже когда Лили так отчаянно хотела, чтобы она ошиблась. — Но он… — она впивается пальцами в собственные волосы, сжимая пряди до боли. Губы сами формируют слова, будто против её воли: — Он… один в своём роде. Она замечает, как её голос звучит почти… восхищённо, и тут же поправляется: — То есть он ужасен. Восковая кожа. Щели вместо ноздрей. Зрачки вертикальные, как у кошки. И когда он говорит… Лили обрывает себя, увидев выражение лица сестры. Петуния резко ставит чашку на стол. — Он прикасался к тебе? — спрашивает она сухо. Лили чувствует, как жар снова разливается по щекам. Язык двигается сам по себе: — Пальцем. По щеке. Петуния медленно улыбается. Улыбкой старшей сестры, которая знает больше, чем говорит. — Мужчины, — произносит она, будто ставит диагноз. — Рога, хвост, чешуя — неважно. Если он дотронулся, значит, ты ему интересна. Но вдруг взгляд Петунии становится другим — пристальным, почти оценивающим. — Ты всегда тянулась к странному, — добавляет она мягко, почти ласково. — Мёртвые бабочки в коробках. Пауки в банках. Всё, что не должно было быть рядом. Всё, что не просило об этом. Лили взмахивает руками. — Я их оживляла! — голос её звучит слишком высоко, почти по-детски. — Ну… пыталась. Профессор Флитвик чуть не упал в обморок, когда я спросила о заклинаниях воскрешения… Она замолкает. Осознаёт, что оправдывается. Тишина между ними густеет. Она заполняет каждое свободное пространство, давит на уши, требуя внимания. Они снова пьют чай. Молча. Избегают взглядов. Лили разглядывает кухню: каждая чашка на своём месте, каждая салфетка сложена под углом ровно 45 градусов. Что-то внутри неё начинает кипеть. Этот мир нелеп. Этот порядок — фарс. Как можно жить, зная, что за окном существуют монстры, и при этом аккуратно вытирать пыль с фотографий? Петуния ловит её взгляд. Её лицо не выражает ничего, кроме вызова. И вдруг Лили понимает: Петуния знает. Она всегда знала. Что эта ярость, что кипит сейчас в груди Лили — та же самая, что гнала её в детстве собирать мёртвых бабочек. Жажда невозможного. Жажда того, что не даёт покоя. Жажда, которая никогда не закончится. — Так жить нельзя, Лили. Петуния говорит это так тихо, что слова почти теряются в воздухе. Но в них нет обычной едкости — только усталая твёрдость. — Ты больше не ребёнок, чтобы прятаться за чужими спинами. Ни за Блэком… ни за этим твоим Тёмным Лордом. Лили моргает. Впервые за весь вечер она видит не образ, не карикатуру на сестру, искаженную детскими обидами, а настоящую Петунию: женщину с обветренными руками, с тенью под глазами, которую не скрыть даже идеальным макияжем. — Хотя бы… наследство будет? — Петуния отводит взгляд к окну, будто ей стыдно за собственный вопрос. — На что вы с Гарри собираетесь жить? Лили медленно разжимает пальцы. — Мы… — голос ломается, и она замечает, как странно звучит теперь это «мы». — Мы оформили завещание. Всё — Гарри. Тишина опускается между ними. Не сразу. Сначала — задержка дыхания. Затем — осознание. И вдруг Лили срывается. — Мы думали, что если умрём, то вместе! — её голос хриплый. — Не было никакого плана «после». Петуния резко отмахивается — жест, отточенный годами борьбы с чужими истериками, с чужим хаосом. — Значит, Гарри — наследник, — произносит она. — А ты — его опекун. Узнай, что тебе полагается. Лили закрывает глаза, чувствуя, как веки наливаются усталостью. — Я найду работу, — говорит она, тщательно подбирая слова. — Министерство магии пока принимает даже… — она ловит себя на том, что собиралась сказать: «Даже таких, как я». Вместо этого заканчивает: — …даже без опыта. Петуния ставит чашку с таким звоном, что Лили вздрагивает. — Конечно, — её голос звучит резко, но в уголках глаз читается беспокойство. — Устройся в это ваше… Министерство. Где слова запрещают магией, а людей… делят на сорта. «Пока» — это не гарантия, Лили. «Пока» имеет обыкновение заканчиваться. Лили подносит руку к вискам, ощущая, как под кожей пульсирует головная боль. — Они не запрещают слова, — поправляет она устало. — Просто… — Её пальцы рисуют в воздухе невидимые узоры. — Всё устроено сложнее. И да, несправедливо. На кухне воцаряется тишина, нарушаемая только тиканьем часов. Петуния перебирает край скатерти, идеально выглаженной, с ровными складками. — Ты всегда была умнее их всех, — неожиданно говорит она, пряча взгляд. — Ещё в школе. И теперь… Ты найдёшь выход. — Я… — начинает Лили, но в этот момент её желудок предательски урчит. Петуния мгновенно преображается: — Боже правый! Ты что, ещё не ела?! — в её голосе столько возмущения, будто Лили совершила тяжкое преступление. — Ты… ты будешь сидеть и смотреть, как я готовлю. И съешь всё, что я положу. Потому что я не позволю тебе упасть в голодный обморок на моей кухне. Лили хочет возразить. Но… Она только кивает. Её взгляд задерживается на дне фарфоровой чашки. Там, среди разбухших чаинок, появляется силуэт. Неясный, словно случайный. Но он слишком точен, слишком знаком. Рука или её подобие с изломанными, слишком длинными пальцами. Странная поза, словно обещающая что-то… или требующая. Лили моргает. Чаинки снова становятся просто чаинками. Мусором на дне посуды. В висках начинает пульсировать ритм, не совпадающий с биением сердца. Сначала это просто шум крови. Потом — низкий гул, идущий откуда-то извне, из стен дома, из земли под фундаментом. Голос не звучит в ушах. Он возникает прямо в затылке, сухой и шелестящий: «Песчинка…» Лили вздрагивает. Чай в чашке неподвижен, но ей кажется, что поверхность воды дрогнула. «…в механизме». Она резко отставляет чашку. Фарфор звенит о блюдце, нарушая идеальную тишину кухни. Петуния оборачивается, держа в руках половник, и смотрит на неё с вопросом в глазах. Но Лили уже не видит сестры. Она видит только тень, вытянувшуюся от её собственных ног, и понимает: он здесь. Не физически. Но его внимание всё ещё лежит на ней, тяжелое и липкое.