Часть 6, или Как стоять там, где больше ничего не держит

Семь дней. Ровно столько прошло, чтобы привыкнуть к отсутствию звука его смеха. Но привычки нет. Есть только пустота, которая не заполняется, а расширяется, вытесняя всё остальное. Лили стоит на краю ямы. Земля ещё пахнет сыростью и перекопанной глиной. Платье тёмное, слишком строгое, ткань жёстко трётся о бёдра. Петуния выбирала его сама. Туфли жмут. Солнце светит ярко, безжалостно. Оно не скорбит. Оно просто светит. Сириус рядом. Он держит Гарри, чьи губы тихо причмокивают, оставляя мокрый след на чёрной ткани мантии. — Небо должно было затянуться тучами, — говорит Сириус. Голос ровный, слишком ровный. — Или, лучше, пролиться кровью. Лили молчит. Она не смотрит на могилу. Она чувствует взгляды, полные любопытства, притворного сочувствия или откровенной оценки. Они пришли не прощаться с Джеймсом. Они пришли посмотреть на неё. Увидеть своими глазами, что Лили Эванс, маглорождённая, действительно жива, когда её муж — чистокровный волшебник, наследник древнего рода — умер. Кажется, здесь все, кто должен быть. И те, кого быть не должно. Это не её первые похороны. Она уже присутствовала на церемониях прощания, ужасно формальных, переполненных пустыми словами и ещё более пустыми взглядами. Но каждый раз поражает одно и то же: на похоронах чистокровных всегда присутствуют все чистокровные. Даже те, кто стоит за Того-Кого-Нельзя-Называть. Даже те, кто хотел, чтобы такие, как она, исчезли из их мира. Вот, например, Малфои. Они приближаются, как пара героев из романа Джейн Остин, где всё зависит от правильной интонации и ещё более правильного выражения лица. Люциус Малфой подходит первым. Платиновые волосы отражают свет слишком ярко. Он произносит что-то о «великой утрате», о «памяти, что будет жить в веках», о «долге перед наследием Поттеров». Сириус стискивает челюсть. Лили слышит только скрип зубов. Нарцисса стоит рядом, не говоря ни слова. В её глазах нет ни капли сочувствия. Они скользят по Гарри, потом по Сириусу и, наконец, останавливаются на Лили. Она смотрит на её распущенные волосы — слишком свободные для вдовы. На её простое платье — без герба, без фамильных цветов, без намёка на принадлежность к миру, где даже горе имеет форму. На её руки — без обручального кольца. Лили сняла кольцо вчера ночью. Оно впивалось в кожу, напоминало о том, чего больше нет. Лили делает глубокий вдох. И решает не замечать. Потому что сегодня — не день для войны. Сегодня — день, когда она хоронит Джеймса. А всё остальное… Всё остальное подождёт. Пусть смотрят. Пусть считают. Пусть шепчут свои злобные словечки, как старые ведьмы из театральной пьесы, которую давно пора снять с репертуара. Но едва она успевает отвести глаза, как замечает движение слева. Беллатриса Лестрейндж идёт медленно, почти торжественно, будто не на похороны, а на коронацию. Её муж шагает рядом, лицо его непроницаемо. Сириус замирает. Его тело напрягается, готовое рвануть вперёд. — Миссис Поттер, — голос Беллатрисы тихий, вкрадчивый. — Примите мои соболезнования. Как жаль, что вы не успели оценить все… радости совместной жизни, прежде чем судьба так жестоко разлучила вас. Под «радостями» Лили слышит «трудности». А под интонацией: «Жалеешь ли ты о нём или только о себе?» — Кузен, — Беллатриса переводит взгляд на Сириуса. Лили ловит быстрый взгляд мужа Беллатрисы, чье имя она никак не может запомнить, потому что оно слишком похоже на десяток других благородных имён, высеченных в мраморе и поданных с гордостью. Их глаза встречаются. Только на секунду. Но в этом коротком обмене — целая история. Усталость. Раздражение. Каждый Блэк считает себя главным героем чьей-то жизни. — Кузина, — Сириус почти смеётся. Смех пустой. — Как всегда, ты омрачаешь любое место своим присутствием. — Спасибо, — Беллатриса улыбается. — А ты, как всегда, привносишь слишком много радости туда, где её быть не должно. Её взгляд скользит к Гарри, который зачарованно рассматривает перья, торчащие из её шляпы. Такие же дикие, как её волосы. Такие же беспокойные. Беллатриса хмурится на него, будто пытается найти что-то знакомое в его кудрях. Внезапно в уголках её губ дрожит странное выражение, недоверчивое, почти смешливое. Она берёт Лили за руку. Холодные пальцы. Сухая кожа. — Миссис Поттер. Невероятно жаль, что мы встретились лишь теперь, когда радость невозможна. Лили моргает. — Взаимно, — говорит она сухо. Лили бросает вопросительный взгляд на Рудольфуса, но тот лишь едва заметно качает головой. Будто и сам не понимает этого внезапного поворота. Или только делает вид. Беллатриса усмехается — или это просто блик на стекле очков? — и отходит. Её походка легка, почти весела, будто она не на похоронах, а на пиру. — Сука, — шепчет Сириус. — Она была вежлива, — отвечает Лили. Голос плоский. Сил нет. Нет сил разбирать оттенки её учтивости. В груди тупая, ровная боль. Объятия наваливаются внезапно. Тяжёлые, жаркие. Пахнет мылом, луком и чем-то сладким, приторным. Молли Уизли прижимает её к себе так, словно пытается вдохнуть в неё что-то живое, теплое, человеческое. Но Лили чувствует только давление и смутное желание вырваться. — Лили, дорогая! — восклицает Молли, прижимая руку к груди. — Бедняжка… как же ты теперь… Фраза обрывается. Слёзы уже текут. Лили похлопывает её по спине. Механически. Чтобы скорее отпустила. Бросает взгляд на Сириуса. Тот едва заметно усмехается. Уголок губ дёргается. Они оба помнят одно и то же: как Джеймс, хмельной и безбашенный, называл Молли «домашним проклятием», которое не может быть убито ни заклятием, ни временем, ни даже собственным мужем. А Сириус добавлял, что если бы она родилась Пожирателем, Волдеморт бы добровольно сдался после первой же встречи ради спасения мира от её нравоучений. Они никогда не видели её с палочкой. Иначе бы знали: если женщина способна одним взглядом заставить кастрюлю бурлить в нужном ритме, она без особого труда заставит сердце противника биться в такт её гневу. — Спасибо, миссис Уизли, — говорит Лили, когда хватка ослабевает. Молли что-то причитает, невнятное, полное вздохов и покачиваний головой, затем её взгляд падает на ребёнка в руках у Сириуса, и она снова разражается слезами. Рядом Артур Уизли стоит, немного потерянный, но старающийся сохранять лицо. Он серьёзно кивает Лили и Сириусу — короткий жест, в котором читается и сочувствие, и предупреждение: «Берегите ребёнка». Потом берёт Молли за локоть и мягко уводит. — Она могла бы принести что-нибудь поесть, — бурчит Сириус, провожая Молли взглядом, как будто хочет проследить, не вытащит ли она из-под платья пирог с патокой. — Вместо того чтобы лить слёзы прямо на галстук Артура. Но прежде чем Лили успевает ответить, его голос резко меняется: — Да, Питер? Лили вздрагивает. — Да, Питер? — тон Сириуса меняется мгновенно. Становится острым, весёлым. Не добрым. Это смех сквозь зубы. Радость от возможности всё сломать. Лили оглядывается. Питер стоит чуть позади, как всегда, в тени, в ожидании, что кто-то скажет ему, как себя вести. Мантия сидит на нём мешковато. Лицо бледное, но дрожи нет. Впервые за годы он не выглядит потерянным. В нём есть решимость. Или имитация решимости. — Твоя сестра не хотела заходить дальше, — говорит он. — Она в конце ряда. Лили кивает, хотя знает, что Петуния не прячется. Она наблюдает. Как зритель в театре, где разыгрывается пьеса, которую она презирала ещё до того, как купила билет. Только у неё нет возможности встать и уйти. Пока Сириус занимался формальностями, связанными с похоронами Джеймса, Лили организовывала поездку сестры. Поезд. Гостиница. У маглов, конечно, тоже была своя магия. Она называлась «расписание поездов» и «номерной фонд». Теперь Петуния здесь. И это… Что? Жест? Вызов? Или просто ещё одна попытка сестры контролировать то, что ей никогда не понять? Лили не совсем хотела, чтобы она была здесь. Но Петуния настояла: — Что подумают твои волшебники, если у тебя за спиной не будет ни одного родного человека? Лили ответила просто: — Ничего. Волшебники не ждут от неё семьи. Они даже не знают, что у неё есть сестра. Но Петуния не слушала. Лили вздыхает и тянется к Гарри, но Сириус, как всегда, делает из этого игру. Он поворачивается, пряча ребёнка от неё, и Гарри смеётся, легко, почти беззаботно, через его плечо. — Спеши к своей скучной магловской сестре, Эванс, — говорит Сириус, голосом, полным этой противной, ядовитой весёлости. — А мы с Гарри пока повеселился. — Это похороны, Сириус, — говорит Лили, глядя на него с пустым упрёком. Но идёт. Идёт, потому что знает: если останется рядом с Сириусом, то рано или поздно ударит его снова. Или разрыдается. И то, и другое недопустимо. Лили делает несколько шагов, когда лёгкое прикосновение к рукаву останавливает её. Питер. Стоит слишком прямо. Поза неестественная. — Да, Питер? — После, Лили, — шепчет он, наклоняясь так близко, что его дыхание обжигает её щёку. От него пахнет потом, дешёвым одеколоном и чем-то кислым — страхом. — Он хочет увидеть тебя после. Сначала она не понимает. Кто? Дамблдор? Но потом замечает, как Питер сжимает губы, тонкие, белые, почти бескровные. И понимает. Волдеморт. По её коже пробегает волна чего-то странного, почти электрического. Предвкушения? Ужаса? Или просто осознания того, что её жизнь теперь измеряется встречами с тем, кто уже однажды должен был её убить. Она кивает. Как будто это нормально. Как будто в её мире так и должно быть. Питер наклоняется ещё ближе, его губы почти касаются её уха: — Делай то, что делала в первый раз, — шепчет Питер. Голос не советует. Приказывает. — И ты проживёшь ещё один день. Лили смотрит на него. Кивает снова. Она не скажет ему, что не знает, что именно сделала тогда. Что это вышло само. Питер улыбается, широко, почти торжествующе. — Я найду тебя. Она резко выдёргивает руку — слишком резко, потому что её кожу жжёт от его прикосновения, — и уходит. К сестре. К кому-то, кто хотя бы на минуту может казаться нормальным. Она движется, и каждый шаг проваливается в гравий. Петуния щурится с той особой настороженностью, с какой разглядывают паука в собственной спальне: «Ты не должна быть здесь, но если уж залезла, то хотя бы не шевелись». Лили почти бежит. Петуния открывает рот. Лили уже слышит: «Неприлично, Лили, неприлично!». — Я увижу Его после, — выдыхает Лили. Слова вылетают резко. Она задыхалась ими всю дорогу. Петуния смотрит снизу вверх. Голос тихий, ядовитый. — Твой Поттер даже не остыл в гробу, а ты уже спешишь к другому. — Её голос приглушён, но ядовит. Она качает головой — театральный жест разочарования, который Лили ненавидит с детства. «Ты могла бы быть лучше», — говорил этот жест. «Но ты выбрала быть собой». — Как будто он был не мужем… а временным пристанищем. Лили вздрагивает. — Ты знаешь, что это не так! — Я знаю? — Её голос приобретает этот противный, чуть скрипучий тон, которым она обычно обозначает: «Ты меня разочаровала». Она с силой вытаскивает из сумочки зеркальце — маленькое, холодное оружие в её руках. — Тогда докажи. Скажи, что прямо сейчас не думаешь о том, как выглядишь для него. Лили хватает зеркало. Рука дрожит. Ей нужно увидеть своё лицо. Убедиться, что оно на месте. Отражение чужое. Слишком ровная помада. Волосы уложены безупречно. Лицо собранное, натянутое. Она выглядит так, будто готовилась к свиданию, а не к похоронам. Как будто кто-то должен был заметить её красоту прежде, чем она станет частью скорби. Лили возвращает зеркало. Молчит. Что сказать? «Да, я думала об этом»? «Нет, я просто не умею иначе»? Петуния прячет зеркальце. Устало. Галочка в невидимом списке: «Как Лили меня разочаровала». Возможно, там есть графы: «не заплакала», «не сказала того, что нужно» или просто «была». Всё, что не вписывается в рамки приличного горя, становится грехом. Но Лили не может позволить себе выглядеть разбитой. Нельзя разбить то, что уже рассыпалось. Осталось только удерживать форму. — Ты всегда была эгоисткой, — говорит Петуния. Без злости. Просто констатация. Как «Дождь идёт». Лили хочет закричать. Хочет трясти её, пока та не поймёт: «Я не бегу к Нему. Я бегу от всего остального». Краем глаза она видит приближающегося Сириуса. И воздух вокруг сразу становится гуще. Гарри спит у него на руках, щека прилипла к чёрной мантии, оставив влажное пятно. Сириус не замечает. Или делает вид. — Привет, цветочек, — голос нарочито томный. Петуния отворачивается резко. Волосы хлещут по воздуху. Сириус замирает. — С характером, — ухмыляется. Уголки губ дёргаются. — Мне нравится. Ложь. Он ненавидит, когда его игнорируют. Лили знает это. Знает и то, что сейчас он повернётся к ней, и маска треснет. Так и происходит. Маска сползает мгновенно. Внезапно он становится настоящим — потрескавшимся, неровным. — Позаботься о своём сыне наконец-то. Фраза начинается почти мягко, как будто он попытался сказать это с сочувствием. Но к концу голос превращается в лезвие — тонкое, холодное, готовое рассечь любую уверенность. Он суёт Гарри в её руки с такой силой, что ребёнок вздрагивает во сне, маленькие пальцы рефлекторно хватаются за её волосы. А потом Сириус просто уходит. Сбегает. Широкие шаги, развевающаяся мантия, поза, кричащая «я не убегаю», когда на самом деле он мчится прочь со скоростью падающей звезды. Гарри бормочет. Тянется к исчезающей спине. — Он не всегда такой, — вдруг говорит она, и тут же ненавидит себя за это. За что оправдывает его? Зачем пытается убедить сестру — или себя? — что мир всё ещё имеет хоть какие-то правила. Петуния молчит. Её взгляд скользит по Гарри, по его взъерошенным волосам, по зелёным глазам — таким же, как у Лили. — Хочешь подержать? Лили протягивает ребёнка вперёд, и Петуния отшатывается так, будто ей предложили прикоснуться к дохлой крысе. — Он всего лишь ребёнок, — голос Лили звучит громко. Слишком. Как тогда, в детстве, с палочкой. «Потрогай, Туни! Это же просто дерево!» Петуния морщит нос. — Он такой же, как ты. И в этих словах — весь приговор. Всё, что она хотела сказать. Всё, что Лили боялась услышать. Внезапно толпа замирает в странном, прерывистом молчании. Шёпот, нарастающий гул, затем внезапная тишина. И снова шум, но уже с другим оттенком. Лили поворачивается. Волосы хлещут по щеке. Дамблдор. Последний. Приходит так, будто знает: без него финал не начнётся. Мантия глубокого фиолетового цвета. Звёзды на ткани мерцают тускло. Реакция толпы раскалывается на части: Малфои отворачиваются с изысканной медлительностью. Их презрение почти осязаемо. Беллатриса одним плавным движением снимает очки. Её глаза — два чёрных угля, в которых пляшут отражённые блики. Не страх. Не уважение. Голод. Чистый, первобытный голод хищника, увидевшего достойного противника. А Молли Уизли… Бедная, простая Молли. Её руки сжимаются у груди, губы дрожат с тем выражением, которое, наверное, делали фанатки «Битлз» за секунду до того, как закричать. — Он у вас что, ещё и пастор какой-то? — шипит Петуния. Её дыхание пахнет мятной жвачкой. Её взгляд похож на взгляд Беллатрисы. Не враждебный. Ненавистный. Словно она тоже помнит слишком много. И никогда не простит. Лили не сразу понимает вопрос. Её взгляд скользит к могиле, у которой теперь стоит Дамблдор. Там, где должен быть Сириус. Там, где должны прозвучать его слова — гневные, надтреснутые, настоящие. Но Сириуса нет. Ремуса нет. Сегодня первый день после полнолуния. Всегда первый день после. На их свадьбе он тоже отсутствовал. Прислал подарок. Красивый. Бесполезный. Лили осознаёт, что сжимает Гарри слишком сильно. Он хныкает. Звук теряется в гуле. Дамблдор открывает рот, и мир гаснет. Не постепенно, не по естественным законам движения солнца. А так, словно гигантский палец щёлкнул выключателем где-то в космосе. Полная, беспросветная тьма. Многие вскрикивают. Некоторые проталкиваются за защитные чары, потому что ничего хорошего после такого обычно не бывает. Лили чувствует, как Гарри вцепляется ей в волосы, слишком сильно, почти болезненно. И тогда раздаётся музыка. Грязный, магловский гитарный рифф. Знакомый до боли. Небо взрывается. Фейерверки выписывают в воздухе контуры. Лицо Джеймса. Широкая ухмылка. Он подмигивает. Толпа ахает. Кто-то плачет. Лили стоит. Горло сжимается. Это не смех. Это не боль. Это признание его отсутствия. Он ушёл. И оставил после себя эту нелепую, громкую, живую шутку. Лицо отдаляется. Появляются огненные руки, держащие ниточки, к которым привязаны марионетки. Первая — Дамблдор. В мантии с розами. Он посылает всем воздушные поцелуи, изящно щёлкая пальцами. Вторая — Волдеморт. Он в капюшоне, мрачный, почти зловещий… если бы не был размером с домашнего кролика. Не дотягивает даже до колена Дамблдора. Смешной. Грозный только для тех, кто забыл, что страх тоже может быть абсурден. Он пинает Дамблдора в голень, и тот, не теряя достоинства, гладит его по голове, как ребёнка, который не знает, как правильно сердиться. Волдеморт убегает, сверкая красными глазами, и начинает пулять в него заклинаниями. Те выглядят как игрушечные змеи, которые шипят, но не кусаются. Дамблдор сдувает их поцелуями с ладони прямо ему в лицо. Тогда Тёмный Лорд закидывает голову и выпускает в небо облачко с надписью: «ААА!», после чего обрушивает на противника град… мыльных пузырей. Старик комично прикладывает руку ко рту, делает шаг назад и… выпускает газы. Его мантия вздымается, словно парус, и появляется облачко со словом: «ФУУУ!» Облако настигает Волдеморта, который визжит, тает, превращаясь в зелёную лужу с надписью: «ЖАЛКИЙ». Тишина. Дамблдор кланяется. Несколько человек хлопают. Редкие, осторожные аплодисменты, которые быстро стихают. Внезапно Дамблдор дёргается, взлетает вверх ногами, сверкая панталонами с овечками, и исчезает в кулаке Джеймса. Тот смеётся. Подмигивает. И на мгновение кажется, что всё ещё может быть нормально. Но его лицо становится серьёзным. Он медленно отдаляется. И растаивает в темноте. Лили чувствует, как слёзы подступают к глазам. Небо светлеет. Возвращаются звуки. Птицы. Ветер. Дамблдор аплодирует. Смахивает слёзы. Многие присоединяются. Даже Гарри тянет ручки к небу, хотя вряд ли понял хоть что-то. Лили смотрит на свежую землю. На надгробие. На пустое место, где должен был стоять Сириус. — Чёртов Сириус, — вырывается у неё. Петуния поворачивается. Просто смотрит тем взглядом, который Лили ненавидит с семи лет — взглядом старшей сестры, которая всегда права. — Я же тебе говорила. Питер подходит. Мелкие шаги. Пальцы мнут край мантии. Ногти обгрызены. Лили содрогается. Отвратительное зрелище. — Мне пора, — её голос звучит странно ровно. Она протягивает Гарри Петунии. Сестра принимает ребёнка осторожно. Будто бомбу. Гарри морщится. Его нижняя губа дрожит. Но он не плачет. Ещё нет. — Найди Сириуса, — просит Лили, и в голосе её звучит что-то из далёкого прошлого, когда они с сестрой ещё доверяли друг другу. — Отдай ему Гарри. Пожалуйста. Петуния не спорит. Просто смотрит тем взглядом, который Лили видела всего дважды в жизни: когда уезжала в Хогвартс и когда привезла Джеймса на их единственный совместный ужин. «Ты снова выбираешь их. А не меня». Но она кивает. Питер протягивает руку. Лили проходит мимо. Его пальцы сжимают пустоту. За пределами чар его ладонь впивается в запястье. Холодная. Потная. Лили чувствует, как внутри всё сжимается, выворачивается. Сердце смещается, желудок скручивается, рёбра стягиваются в точку — это не перемещение, это распад. Она приземляется легко, почти по-птичьи — старый рефлекс, оставшийся с тех времён, когда она спрыгивала с качелей и воображала, что может парить. Только теперь вместо травы под ногами — асфальт, вместо смеха — необходимость быть готовой в любой момент. Она уже открывает рот, чтобы отчитать Питера за самоуправство, за то, что он снова взял решение в свои дрожащие руки… Но магловский мир обрушивается на неё всей своей банальной реальностью. Гудок машины, резкий, беспечный, совершенно обыденный. Смех детей где-то за углом. Она замирает, внезапно осознавая абсурдность ситуации: Они стоят посреди обычной улицы. Она — в слишком строгом траурном платье. Он — в слишком чуждой мантии. Питер молча указывает на калитку в кирпичном заборе. Узкую, почти незаметную. Как вход в другой мир. Лили делает робкий шаг вперёд. И мир переворачивается. Сад играет с её восприятием. Сначала — полдень. Солнце палит спину. Воздух густой от сладковатого запаха перезрелых яблок, которые падают в траву с глухим стуком — одно за другим. Потом наступает ночь. Светлячки танцуют в воздухе, их холодный свет отражается в лужах, и кажется, будто звёзды упали и теперь пытаются найти дорогу обратно. Затем — туман. Он обвивает её лодыжки, медленно ползёт вверх по ногам, щекочет кожу. И тогда… Она чувствует его раньше, чем видит. Просто внезапное осознание, что она не одна. Не силуэт. Не голос. Что-то более первобытное. Что-то, чего здесь быть не должно. Но оно здесь. Присутствие. Движение чёрной мантии. Волдеморт появляется не как человек, а как пробел в реальности: Вот его нет. Вот он есть. Как будто кто-то вырезал кусок мира и вставил вместо него себя. Стоит спиной — высокий, неестественно прямой. Его чёрная мантия не шевелится на ветру. Тишина густеет. Давит на перепонки. Просачивается в лёгкие. Единственный звук — её сердце. Слишком громкое. Слишком живое. В тёмном саду, где время затаилось, оно звучит как вызов, как приговор, который ещё не произнесли.