Часть 7, или Как сыграть Джульетту перед тем, кто не верит в Ромео

Лили опускается на колени. Движение выходит механическим, лишённым смирения. Как будто это часть какого-то ритуала. Вроде того, где жрицы поклоняются богу солнца или чему-то подобному. Она молчит. Слова требуют воздуха, а воздух здесь принадлежит ему. Молчание — единственная территория, которую он ещё не занял полностью. Волдеморт не оборачивается. Его чёрная мантия почти сливается с тенью. Только его пальцы, длинные, бледные, почти светящиеся в полумраке, медленно переплетаются друг с другом за спиной. Это движение задумчивое, почти интимное, словно он решает, достойна ли она его слов… или стоит оставить её в тишине. — Встань, Лили Поттер. Его голос не звучит снаружи. Он возникает прямо в костях, вибрируя в черепной коробке. Лили чувствует, как её собственные мысли замедляются, подстраиваясь под ритм его речи. Она пытается удержать свой внутренний темп, но он уже проник внутрь. Он всё ещё не смотрит на неё, но его голова слегка наклонена. — Ты уже не на коленях перед смертью… ты перед чем-то гораздо интереснее. Лили плавно поднимается. Старается держаться красиво, но получается неуклюже. Наконец он поворачивает голову, не совсем к ней, а чуть в сторону. Его лицо, как старый портрет, с которого время соскребло всё лишнее. Остались только скулы, слишком резкие, чтобы быть живыми, и кожа, белая до синевы. — Питер сообщил мне… любопытные вещи. Наконец он поворачивается полностью. Его глаза медленно обводят её взглядом. — Ты говорила с Дамблдором. Его губы растягиваются, не в улыбке, конечно. Скорее, в выражении того, как боль может становиться украшением. Он делает шаг, но его мантия остаётся неподвижной. Он не ходит. Он возникает там, где она смотрит. — Я не запрещал тебе этого. Но интересно… что именно ты ему сказала? И что он ответил? Он наклоняет голову. И в его взгляде — не злоба, нет. Хуже — любопытство. Как будто она — игрушка, которую можно немного повертеть в руках, прежде чем решить, что с ней делать дальше. Она делает шаг вперёд осторожный, как актриса, выходящая на пустую сцену без текста, без партитуры, только с собственным дыханием и ощущением, что каждое движение может стать последним. Ещё один шаг. Маленький. Почти незаметный. Но каждый дюйм — это попытка стать чуть-чуть другой. Не новой, конечно, просто… менее скучной. Её руки сами складываются в жесте смирения, но он ложный. Поза, которой она не верит, но тело помнит: есть ситуации, когда слабость — тактика, завуалированная под покорность. Игра в доверчивость, чтобы увидеть, кто оступится на этом обмане. — Я… не рассказала, а показала Дамблдору, — говорит она спокойно. — Поделилась воспоминанием о нашей встрече. Я не видела его реакции. Но могу спросить. И рассказать тебе. И в этом «тебе» звучит не страх, не покорность, даже не преданность — просто любопытство. Она хочет узнать, какой её видят другие люди, а Волдеморт — зеркало, в котором можно узнать себя заново. — Мне тоже интересно, — шепчет она почти себе под нос, — какие впечатления он сохранил… о нас. Она запинается на последнем слове. «О нас». Слово повисает в воздухе, тяжелое и липкое. Произнеся его, она совершает маленькое предательство. Предательство памяти Джеймса, здравого смысла, самой себя. Но в этом слове есть странная власть. Если они «мы», значит, она не просто жертва. Значит, она — участник. А участник имеет право на голос. Волдеморт замирает. Его глаза расширяются, а затем сужаются до двух щёлок. — О нашей встрече? — спрашивает он почти ласково. — Как трогательно… Ты говоришь так, словно мы пили чай и обсуждали погоду, а не решали, будет ли твой сын дышать. Он делает шаг, один-единственный шаг, и его тень накрывает Лили целиком. Его пальцы подхватывают её подбородок, вынуждая смотреть ему в лицо. — Ты хочешь знать его впечатления… о «нас»? — повторяет он, и его голос становится мягким, почти интимным, если бы не одно «но». Где-то в глубине слышится лёгкое шипение. — Или тебе просто нравится думать, что между нами есть нечто общее? Лили внутри вздрагивает. Он прав. Она действительно думает, что они чем-то похожи. Ну, может, не совсем, но ведь он тоже любит быть в центре внимания, не так ли? Он отстраняется внезапно. Мантия его вздымается. — Но ты права в одном. Я действительно хочу знать, что старый дурак подумал… Он поворачивается к темноте за спиной Лили, будто обращаясь к кому-то невидимому. — Ах, Северус, — произносит он медленно, почти с удовольствием. — Как своевременно ты появился. Посмотри, кто жива… Лили расправляет плечи. Прячет руки за спиной. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Её лицо становится маской. Маской полного, почти философского безразличия. Ну, или хотя бы его имитацией. И тогда она поворачивает голову, не до конца, лишь чуть-чуть, как если бы даже этот жест требует слишком многого. Край глаза ловит тень в саду — ту, которая не просто стоит, а ждёт. — Лили… Снейп произносит её имя так, будто оно ему не нравится. Волдеморт медленно хлопает в ладоши. — Браво. Ты даже не дрогнула, — говорит он. — Северус, выйди. Раз уж наша дорогая Лили почтила тебя взглядом… Тень отделяется от тьмы. Снейп выходит, бледный, как человек, который провёл слишком много времени в подземельях и вообще забыл, что такое солнце. Его глаза полны ярости и чего-то ещё, что Лили старательно игнорирует. Волдеморт наблюдает за ними обоими с явным удовольствием. — Северус, — говорит он мягко, почти ласково, — ты просил показать тебе её. Вот она — живая. Невредимая… Равнодушная. Он делает ударение на каждом слове, как будто хочет, чтобы они глубже проникли в сознание. — Разве это не смешно? — шепчет он. И делает шаг назад, словно режиссёр, уступающий сцену актёрам. Только вот Лили не чувствует себя актрисой. Она чувствует себя жертвой розыгрыша. Снейп молчит. Слышно только, как он дышит. Резко. Неровно. Волдеморт поворачивается к Лили и слегка наклоняется. — Он до сих пор для тебя — просто пятно на периферии? Даже после стольких лет? Он делает паузу. Он любит паузы. Возможно, потому что во время них люди успевают испугаться. — Или ты просто боишься, что если посмотришь, то увидишь в его глазах то же, за что презирала… своего мужа? Лили защитно скрещивает руки на груди. Её пальцы начинают бессознательно постукивать по собственному плечу в коротком, нервном ритме. Она смотрит на Снейпа, не торопясь, не смягчая взгляда. И она видит то, что всегда было там: за маской гордости, за вечными разговорами о долге, за холодной вежливостью… Щенячью преданность. Любовь. Или то, как он себе её представляет, — жалкую, святую штуку, которая просит только об одном: чтобы её заметили. Её губы дёргаются в выражении, которое женщины знали ещё до появления зеркал. Примитивном. Женском. В отвращении. Лили отводит взгляд. Не сразу. Сначала — вниз, чтобы не встретиться с его надеждой. Потом — вверх. Туда, где стоит Волдеморт. Где нет места для сентиментальности. — Я вижу другое в его глазах, — тихо говорит она. Волдеморт застывает. На лице его — гримаса, которую можно было бы назвать улыбкой, если бы в ней проскальзывала хотя бы видимость жизни. Он медленно поворачивает голову к Снейпу, затем обратно — к Лили. Он не торопится. Он хочет, чтобы они почувствовали вкус этого момента, прожевали его, проглотили, прежде чем выплюнуть. — О? И что же ты там видишь, Лили Поттер? — он говорит это, как будто уже знает ответ, но всё равно задаёт вопрос, просто чтобы посмотреть, как она будет лгать. Он делает шаг в сторону, раскрывая пространство между ними, будто поднимает театральный занавес, за которым стоит фигура, достойная сцены: Снейп. Жалкий, дрожащий, с глазами, полными немого отчаяния, как у собаки, которая всё ещё верит, что хозяин её любит. — Преданность? Волдеморт произносит это слово с нарочитой нежностью, словно пробуя его на вкус и находя его… забавным. — Любовь? Он тихо смеется. Затем внезапно его выражение меняется, становится почти разочарованным. — И это вызывает у тебя отвращение? — он наклоняется чуть ближе, его дыхание пахнет старыми книгами. — Почему? Потому что он слаб? Потому что он нуждается? А ты… — шепчет он, почти касаясь губами её уха, и в этом движении есть интимность, желание показать, что она принадлежит ему, — …как легко ты отказываешься от людей. Сестра. Северус. Даже Джеймс, не так ли? Он отстраняется. Изучает её. — Может быть… ты ближе ко мне, чем думаешь? И тогда он чуть-чуть улыбается. Но в этом почти незаметном изгибе — удовлетворение. Как будто она сделала именно то, что он ожидал. И это радует его больше, чем победа. — Но не волнуйся, — говорит он мягко, почти нежно. — Я не обижусь, если однажды ты откажешься и от меня. Его взгляд задерживается слишком долго. — Ты будешь последней, кто попробует. Его рука поднимается. Пальцы зависают у её подбородка, но не касаются. Останавливаются. — Он просил меня пощадить только тебя. Ни твоего мужа… ни твоего сына, — его голос звучит почти невинно, как у ребёнка, рассказывающего страшную сказку. — Как трогательно, правда? Его глаза сверкают, но в них уже не просто жестокость — там голод. Жажда того, что должно случиться дальше. Не действия. Не развязки. А подтверждения: она всё ещё играет по его правилам. Даже если думает иначе. Лили смотрит на Снейпа. Долго. Так долго, что, наверное, уже пора смущённо отвести взгляд или сделать вид, что она просто задумалась. Но нет. Она смотрит. И впервые за много лет видит не маску, которую он носил, а само лицо. То, которое он скрывал за гордостью, горечью и вечной обидой на весь мир. Гордость, которую он принимал за силу. Одиночество, которое он называл выбором. Как будто он думал: «Если я буду достаточно злым, меня перестанут жалеть». И вот она видит всё это. Без прикрас. Без жалости. Без попыток понять. Просто видит. И понимает одну вещь: он был слаб не потому, что любил её. Нет. Он был слаб, потому что думал, что этого достаточно. Что любовь может защитить. Что преданность может победить. Её лицо снова становится пустым. Маска безразличия опускается легко. Она нарочито небрежно пожимает плечами — движение, выработанное годами общения с мужчинами, которые считали, что имеют право на её внимание, её прощение. Её руки складываются на груди. — Я не знала, — говорит она чуть громче шёпота, — что это он превратил мою семью… и семью Лонгботтомов в твою цель. Взгляд устремляется на Волдеморта. — И… потом он просил тебя пощадить только меня? Она хмыкает. — Это похоже на него. Всегда непоследовательный. Всегда готовый исправить лишь часть своих ошибок. Не замечая, что вторая половина — тоже ошибка. Или просто не желая замечать. Волдеморт издаёт звук — что-то похожее на смех, но лишённое веселья, тёплого дыхания или человечности. — О, какая проницательность! Его пальцы сжимаются в театральном жесте восхищения, но в его глазах — черная, неподвижная вода. Поверхность, которая не отражает, а поглощает — Ты права, конечно. Северус всегда был… избирателен в своих раскаяниях. Снейп стоит, но его глаза горят. Волдеморт замечает это и медленно обходит его, как хищник, оценивающий добычу. — Он предал тебя, — шепчет он почти ласково. — Но знаешь, что самое забавное? Он внезапно останавливается перед Лили, наклоняясь так близко, что его дыхание касается её лица. — Он до сих пор думает, что любит тебя, — его голос почти шёпот. — А ты… Он улыбается, чуть приподнимая уголки губ. — Ты даже не считаешь его достойным ненависти. Для тебя он просто… ошибка. Как его мать для его отца. Снейп вздрагивает едва заметно. Но достаточно, чтобы Волдеморт рассмеялся тихо, с удовольствием. Затем он отворачивается, развевающаяся мантия скользит за ним. — Ну? — его голос звучит как шёпот змеи, скользящий между ними. — Северус… неужели тебе нечего сказать? После всех этих лет тоски? Волдеморт наблюдает за ними с явным удовольствием, его алые зрачки сужаются от возбуждения. Он медленно обводит их взглядом. Лили понимает: это спектакль. Это роли, которые он выбрал для них заранее… И если Снейп откажется играть — всё пойдёт не так. Возможно, они оба будут мертвы. Возможно, хуже — они останутся жить, но уже не как люди. Она переводит взгляд на него. Снейп стоит почти неподвижно, но она видит дрожь в его плечах, словно он уже знает, что сейчас произойдёт. Лили делает один шаг вперёд. Её руки складываются за спиной — жест, который мог бы выглядеть благородным, если бы не напряжённые пальцы. Она смотрит на него. Как на букашку. Ту, которую можно придавить ногой, а можно оставить ползти дальше только ради собственного любопытства. — Да, Снейп, — она выделяет его фамилию так, как Сириус когда-то говорил «Сопливус». С презрением, которое маскирует страх. С насмешкой, которая прикрывает долг. С холодностью, в которой теплится что-то, что рано называть прощением. — Я тебя слушаю. Снейп вздрагивает, будто получил пощёчину. Его черные глаза вспыхивают. Он делает шаг вперёд. — Ты. Ты никогда не говорила со мной таким тоном. Даже тогда… Ты презирала Блэка за это, — он смотрит на Лили так, словно хочет найти там кого-то, кого всё ещё может узнать. — И теперь ты пародируешь его? Волдеморт тихо смеется. Он скрещивает руки на груди, как зритель, которому доставляет удовольствие каждое слово. — Может быть, она наконец показала своё истинное лицо? Лили чувствует, как его взгляд скользит по ее шее, медленно, почти интимно, как если бы он искал место для укуса. Или для метки. — Или… — он наклоняется ближе к Снейпу, шепча так, чтобы слышали оба, — …ты просто никогда не знал её по-настоящему? Снейп не отвечает. Но его рука дрожит у бедра — там, где лежит палочка. — Сириус часто бывает в моём доме, — говорит Лили. — Он лучший друг… моего покойного мужа. Крестный отец моего сына. Она делает ещё один шаг. Почти вплотную к Снейпу. Его глаза — чёрные, бездонные, словно они поглощают свет. — Ты ведь знаешь, что я вдова? — спрашивает она. Голос понижается. Почти интимно. Только это не флирт. Это обвинение. Напоминание. Она хочет заставить его взглянуть на себя со стороны. На того, кем он стал. Или кем всегда был. — А он всегда рядом. Даже когда я не хочу его видеть. Она слегка наклоняется вперёд. Её дыхание касается его подбородка. — И этим… вы с ним так похожи. Она произносит это тихо, почти ласково. Сравнивая его с Сириусом — человеком, которого Снейп ненавидит всей душой, — она стирает индивидуальность его боли. Для неё они теперь одинаковы. Два мужчины, требующие внимания. Два эгоиста, считающих, что их чувства имеют вес. Снейп резко отшатывается. Его лицо становится мертвенно-бледным. В его глазах вспыхивает что-то дикое. — Ты… — голос срывается на хрип. — Ты смеешь сравнивать меня с ним? Его рука тянется к палочке. Но он не достаёт её. Боится? Себя? Или того, что действительно может сжечь всё дотла? А Лили стоит. Спокойная. Холодная. Такая, какой хочет казаться. Только внутри — полный хаос. Волдеморт наблюдает за этим. Он медленно выдыхает. — О-о… Его пальцы цепко сжимают её плечо. Напоминают, что она здесь. Что всё ещё играет. — Какая трогательная сцена. Он поворачивается к Снейпу, и его голос становится почти интимным. — Северус… ты ведь до сих пор надеешься, что она увидит в тебе что-то большее, чем жалкого подражателя Блэку? Снейп не отвечает. Но его дыхание становится слишком громким. Волдеморт поворачивает Лили к себе. Держит так, будто знает, что она может сломаться. И ждёт этого. Ещё чуть-чуть — и она рассыплется на тысячу маленьких эгоистичных кусочков. Его глаза горят алым светом. — Ты искусна, Лили Поттер. Разрушить человека без единого заклинания… Это достойно Слизерина. За его спиной Снейп внезапно выпрямляется. Он не говорит сразу. Он готовится. Его тело напрягается. И когда он заговаривает, его голос звучит тихо, но чётко: — Она не твоя. Волдеморт медленно оборачивается. Воздух вокруг него становится тяжёлым и плотным. — Что? Снейп не моргает. Не дрожит. Только его глаза, чёрные, бездонные, выдают то, что внутри него уже давно нет ничего, кроме боли и горечи. — Она играет с тобой так же, как играла со мной. С Поттером. С Блэком. Его губы кривятся не в улыбке, а в выражении чего-то горького, почти болезненного. — Поздравляю, мой лорд. Ты стал очередным её зрителем. Волдеморт смеётся. — Прекрасно. Он хватает Лили за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — Значит, я не ошибся в тебе. Его взгляд скользит по Снейпу. — А ты… оказался гораздо проницательнее, чем я предполагал. Он отпускает Лили. Отступает. Разводит руки. — Но игра только начинается. Лили вздрагивает. Ей кажется, что её мысли стали чьими-то словами. Что Волдеморт говорит не просто вслух, он говорит за неё. Про неё. О ней. О женщине, которую она сама ещё не до конца поняла. Она резко отворачивается от Снейпа. Только теперь осознаёт, что слишком долго смотрела на него. Её взгляд цепляется за Волдеморта. За единственное существо здесь, которому не нужно объяснять правила. Потому что он знает: они были сломаны задолго до начала игры. — Я играю с тобой, — начинает она. — Потому что ты сам пригласил меня играть. Её слова направлены на Снейпа, хотя она знает: он не услышит их так, как должен. Волдеморту они не нужны. Он — не тот, кто нуждается в объяснениях. Он — объяснение сам для себя. Но она всё равно говорит. Потому что где-то там, под маской, под страхом, под преданностью, которую Снейп принимает за любовь… Он должен это услышать. Волдеморт замирает. Его алые глаза сужаются до двух кровавых нитей. Он медленно проводит языком по зубам, слишком острым, слишком длинным, почти змеиным. Как будто пробует её страх на вкус. Внезапный ветер шевелит его мантию. Он делает шаг. Потом второй. — Пригласил? — он произносит это слово медленно. — Нет, Лили. Ты пришла сама. Его рука поднимается. Длинные, почти костлявые пальцы скользят к её виску, едва касаются кожи. — Ты могла бы сбежать. Могла бы спрятаться. Но ты выбрала этот разговор. Этот… — он наклоняется чуть ближе, и его голос становится шёпотом, слышным только ей, — …флирт с гибелью. Снейп за его спиной стискивает зубы, но молчит. Его глаза горят ненавистью. И чем-то ещё. Чем-то слишком сложным, чтобы называть это просто болью. Волдеморт не убирает руку. Приковывает взглядом Лили, как змея кролика. — Ты правда думаешь, что контролируешь игру? — шепчет он. Каждое его слово — шаг назад во времени. К тому моменту, когда она выбрала не тот путь. Когда поверила, что выбор был за ней. — Или ты просто притворяешься, чтобы не признавать… что уже проиграла? Снейп внезапно делает шаг вперёд. — Хватит. Он смотрит на Лили. Рука Волдеморта взмывает вверх, и Снейп, не успевший среагировать, вздёргивается на месте, будто на невидимом крюке. Его лицо искажает гримаса боли, но он не издаёт ни звука. Только смотрит на Лили. Всегда на Лили. Волдеморт наклоняется к ней, его мантия стелется по земле, как живая тень, будто готовая в любой момент обвиться вокруг неё. — Но я… — он улыбается. И этого достаточно. Достаточно чтобы понять: он знает. Знает всё. Знает её. — …тебе нравлюсь. Потому что я единственный, кто видит тебя настоящую. Снейп падает на колени, освобождённый от хватки, но Волдеморт даже не смотрит на него. Всё его внимание — ей. — Скажи, Лили… Когда ты смотришь на меня… кого ты видишь? Она хочет ответить. Но язык прилипает к нёбу, как будто кто-то шепчет внутри черепа: «Не называй, не говори, не дыши». Кто он? Где кончается плоть и начинается кошмар? Его лицо — это ведь не лицо. Это маска, которую натянули слишком туго. Она смотрит и видит… — Монстра… — Лили произносит это шёпотом, почти благоговейно, как имя любимого. — Единственного в своём роде. Она склоняет голову. Слишком много мыслей давят изнутри, слишком много голосов повторяют одно и то же: «Прикоснись, узнай, разреши». Волдеморт замирает. Его палец дрожит у её виска. — Монстра, — повторяет он, и в его голосе звенит странная смесь восторга и боли. — Да. Да. Его рука опускается, но он не отпускает её, он обнимает её, как змея обвивает добычу перед тем, как задушить. Его голос прилипает к её уху — горячий, липкий: — Но ты смотришь на меня без страха. Ты видишь… и не отворачиваешься. Он отступает чуть-чуть. Достаточно, чтобы её глаза встретились с его — этими зрачками, длинными и острыми. — Почему? За его спиной Снейп поднимается с земли. Его лицо — маска. В глазах — ненависть. Волдеморт не оборачивается. Он знает. И ему всё равно. Он ждёт её ответа. С таким видом, будто всё остальное исчезло: прошлое, будущее, мир вокруг. Остались только они вдвоём и вопрос, который может всё изменить. Или хотя бы стать хорошим завершением сцены. Лили дрожит. Её спина слегка выгибается к нему. Её руки медленно обвивают Волдеморта за спиной. — Потому что ты будешь моей смертью. Слова вкусные, металлические. Произнося их, Лили чувствует, как та женщина, которая боялась за сына, которая любила Джеймса, которая дружила с Питером, — она остаётся там, в прошлом. Та, что стоит сейчас перед ним, уже приняла неизбежность. Смерть перестала быть угрозой. Она стала горизонтом. И на этом горизонте стоит только он. — Твои глаза… это последнее, что я увижу. И Лили внезапно понимает: даже если она сегодня выживёт… Она уже умерла. Там, где он смотрит на неё. Там, где его пальцы касаются её кожи. Там, где любовь и гибель перестали быть противоположностями. И стали зеркалом друг друга. Волдеморт замирает. Его дыхание прерывается. — Последнее… Он внезапно сжимает её крепче, почти больно. Его ногти слишком длинные, слишком острые, впиваются в ткань её платья, но не рвут её. — Ты хочешь этого? — его голос теперь больше похож на шипение змеи. — Или ты просто… уже не боишься? Сзади Снейп делает шаг. Один. Только один. Его палочка горит в руке. Но Волдеморт даже не оборачивается. Просто взмахивает пальцем, легко, почти раздражённо. И Снейп падает. Пригвождённый к земле невидимыми цепями. Его глаза горят, но он ничего не может сделать. Лили чувствует, как губы Волдеморта касаются её виска, холодные, сухие. — Тогда смотри, — шепчет он. — Пока не станет слишком темно. Лили ещё глубже выгибается в его руках. Её тело помнит движения лучше, чем разум. Оно знает, как изгибаться перед любовником. Как доверять прикосновению. Как стать частью чего-то большего. Её пальцы медленно поднимаются. Они касаются его щёк, бледных, почти мёртвых, но всё ещё живых. Живых, но не человеческих. — Моё желание не имеет значения, — шепчет она. — Я смирилась… с этим. С твоей необратимостью. В тот самый миг, когда ты дал мне свою милость. Она произносит это слово с осторожностью. Милость. Как знак внимания. От существа, которое знает: она и так его. Всегда была. Волдеморт дрожит. Его руки скользят вверх, впиваются в её волосы, почти вырывая их, но она не морщится. Снейп, всё ещё прижатый к земле, смотрит на них с немым ужасом. Волдеморт притягивает её ближе. Его губы почти касаются шеи. Не целуют. Просто ждут. — Ты лжёшь. Но в его голосе голод. Голод понять то, что он не может контролировать. То, что даже он, вечный, бесконечный, не в силах предугадать. — Ты не смирилась. Ты выбрала. Почему? Он ждёт. И впервые за всю свою бесконечность он не понимает. Он ждёт ответа, потому что впервые он не контролирует исход. Лили замирает в его руках. Затем она прижимается ближе. Прижимается всеми своими изгибами, хочет раствориться, исчезнуть внутри него… Или наоборот — вобрать его в себя до последней капли. До того, пока он не станет частью её плоти. — Я… — её голос дрожит. — Я не знаю… я почувствовала тебя. Внутри. И снаружи. Ты вошёл в мой дом — и он стал твоим. Посмотрел на меня — и я не смогла отвести взгляд. Прикоснулся — и я прильнула. Как будто это был не первый раз. А только продолжение. Это был танец. Я не знала его шагов, но они давались мне легко. Слишком легко. Как будто я всегда должна была танцевать его. С тобой. Как будто всю жизнь ждала этого момента. Как будто я родилась для него. Её голос становится ниже. Почти шепот. — Для тебя. Её тело горит. Пальцы впиваются в его шею то ли чтобы удержаться, то ли чтобы утащить его глубже. Она хочет… Но даже не знает что. И это самое страшное. Она верит в это? Или просто играет? Или уже не может отличить одно от другого? Может, она действительно чувствует это. А может, она говорит это только потому, что он хочет услышать. Или потому, что он уже знает. И ей не нужно врать вслух. Достаточно подумать неправильно, и он прочтёт это. Волдеморт издаёт звук — не шипение, не смех, а нечто глубокое, животное. — «Для меня». Она не видит его лица, но чувствует, как оно исказилось, словно он не ожидал услышать это вслух. Его пальцы впиваются в её тело так, что должно быть больно. Но боли нет. Только давление, которое говорит что-то другое: «Не уходи». Он внезапно отбрасывает её от себя. Лили падает на колени. Дыхание сбито. Губы приоткрыты. Воздух пахнет железом, хотя никто не кровоточит. Он стоит над ней. Его тень поглощает её целиком. Его глаза горят. Слишком ярко. Слишком странно. — Ты… ты… — он не может закончить. Палочка в его руке дрожит, но заклинания нет. Снейп рычит за спиной. Невидимые цепи сдавливают его, но он всё равно зовёт её: — Лили! Она не оборачивается. Она смотрит только на Волдеморта. На того, кто видит её без масок. На того, кто не просит прощения. Потому что знает: ей это не нужно. Он медленно опускается перед ней. Его пальцы, длинные, бледные, почти нечеловеческие, впиваются в её подбородок. Заставляют смотреть ему в глаза. И в этот момент она чувствует это — жажду быть понятой. Страх потерять даже то, что ещё не обретено. — Ты родилась для этого? Тогда докажи. Его ладони скользят к её шее. Он притягивает её ближе. Его губы касаются шеи — не поцелуй. Не укус. Это клеймо. Заявка на владение, сделанная без слов. Лили вздрагивает. Но не отталкивает его. Наоборот — пальцы впиваются в его плечи. Она ахает. Её руки соскальзывают с его плеч медленно. Почти нехотя. Она начинает расстёгивать верхние пуговицы своего траурного платья. Под тканью — нижнее бельё. Не черное. Алый цвет, яркий, почти вызывающий, как его глаза. Она показывает ему, что он может забрать её жизнь, её дом, её разум, но он не может запретить ей быть живой. Быть плотской. Быть той, кто хочет. В этом жесте — извращённая победа. Она заставляет его увидеть в ней не просто жертву, а всё то живое, текучее и непредсказуемое, что нельзя зафиксировать заклинанием. Она становится для него загадкой, которую нельзя решить силой. Её ладони ложатся на грудь. И она стонет. Его алые глаза расширяются до неестественных размеров. Воздух вокруг них дрожит от напряжения. — Ты… — его голос ломается на две части: одна — змеиное шипение, другая — что-то глубинное, почти человеческое. — Ты смеешь… играть с огнём, который даже я не рискую трогать? Его рука взмывает вверх. Лили чувствует, как платье сжимается на теле. Пуговицы застёгиваются без прикосновений. Кружева темнеют, алый цвет блекнет до чёрного. Он не забирает у неё ощущений. Только контроль. За спиной Снейп издаёт хриплый звук, будто его душат. Волдеморт даже не оглядывается. Просто сжимает кулак, и тот теряет сознание, обмякая на земле. Он снова приближается к Лили. — Ты хочешь искушать тьму? Тогда пойми — я не беру. Я пожираю. Его пальцы касаются её губ. Оставляя после себя вкус, который не принадлежит ни ей, ни ему. Просто кровь. — Ты родилась для меня? — его голос становится почти нежным. — Хорошо. Стань моим проклятием. Моей гибелью. Моей победой над смертью. Он отступает. Его мантия вздымается. — Но не сейчас. Не здесь. И прежде чем она успевает ответить… Он исчезает. Просто перестаёт быть. Лили остаётся одна, но одиночество кажется ей более чужим, чем его прикосновения. Воздух вокруг неё пуст и стерилен. В груди зияет дыра. Она чувствует фантомные ощущения его пальцев на шее, его дыхания в ухе. Реальность кажется тонкой, ненадёжной декорацией. Она жива. Но та часть её, что способна чувствовать страх, осталась там, в его тени.