Часть 2

Сойер Бар был тускло освещён, пахло дешёвым виски, застоявшимся дымом и какой-то вялой надеждой в то, что после пары стаканов жизнь станет попроще. После приёма Сойер поехал сразу сюда. Пил он редко, но метко. Если уж начинал, то обычно по делу, и не останавливался, пока не доходил до состояния полной невменяемости — даже бухал Сойер дисциплинированно. Алкоголь, как ни странно, помогал мыслить яснее, быть честнее с собой. Разрушал на время те стены, которые он в себе строил, за которыми прятал то, что на трезвую голову видеть не хотел. Сойер сделал глоток. Горло обожгло, и на секунду стало легче. Не то чтобы хорошо — просто легче. Как будто груз ненадолго перетек из груди в желудок. Он сидел за стойкой с прямой спиной, как будто и здесь, в баре, был на посту. Даже пьяным держал себя в узде, только вот мысли всё равно срывались с цепи. Он думал о девчонке, которая вызывала в нем слишком сильные чувства. После Энни у Сойера не было отношений, и он в целом полагал, что и не будет. Не мог себе представить, как снова откроется кому-то, доверится, подставится. Девочек на одну ночь ему более чем хватало для удовлетворения физических потребностей. А потребностей душевных как будто и не было больше. В стенах его крепости было тихо и спокойно. Но малышка Уитмор перевернула все с ног на голову. Он потерял контроль над собой сегодня — и это был пожалуй один из самых пугающих опытов в его жизни. Это нельзя было списать только на зов плоти, девчонка определенно ему нравилась. Не в смысле тела — хотя оно и сводило с ума — ему нравилось как она смотрит, говорит, ругается. Как упорно преследует свою цель, хоть даже этой целью не повезло оказаться ему. Она ведь почти отдалась ему. На приёме. У них был этот особенный момент — тот самый, когда можно было не думать. Но он всё испортил. Развернулся и ушёл, как трус. Или как последний идиот. Что, в общем-то, одно и то же. Он не мог этого сделать. Не мог пустить её внутрь. Слишком опасно. Слишком тяжело потом будет смотреть в глаза себе — или ей — когда всё закончится, как всегда. Потому что всё всегда заканчивается одинаково. У красивых девочек, у тех, кто вырос среди мрамора и стекла, есть только одна проблема — они не умеют страдать по-настоящему. А он… он — страдание ходячее. У него из боли кости построены. Все они одинаковые, — пробормотал Сойер, не замечая, что произносит это вслух. Бармен поднял бровь, но ничего не сказал. Шепчут на ушко, пока удобно. Смотрят снизу вверх своими невинными глазищами, пока нужен. Энни тоже смотрела. Шептала. Обнимала. Потом прыгнула в чужие объятия, как будто все это было его сном в лихорадочном забытьи. Не раскисай, Сойер. Не для тебя это.

***

Иви Я толкнула дверь бара так сильно, как будто она была передо мной в чем-то виновата. Злость во мне бурлила, как закипающая лава. Какая дыра, — я брезгливо поежилась. Не мог выбрать место поприличнее? Райна, что, ему мало платит? Воняло спиртом, перегаром и чем-то гадким, что я затруднялась идентифицировать — да и не очень хотелось. С другой стороны, самое подходящее место для скандала, который я собиралась устроить. Сойер сидел у стойки, прямой как палка, и заливал в себя бурбон. Интересно, сколько уже. Я направилась прямо к нему, громко цокая каблуками, надеясь привлечь внимание — но он не обернулся. Только когда я встала рядом, скосил глаза, узнал — и на том спасибо. Пьян, но еще не отвратительно. Здороваться оказалось ниже его достоинства. — Храбрый коммандер Сойер бежал от девушки так быстро, что потерял вежливость? — ядовито произнесла я. Усмехнулся в стакан. — Добрая ночь, мисс Уитмор, — язык уже заплетается. — Была добрая, — отрезала я, чувствуя, как разгорается моя злость. — Пока ты её не испортил. Я перед тобой чуть ли не ноги раздвинула, а ты ушёл. Какого чёрта, Сойер? Он сделал глоток, медленно поставил стакан, как будто был не уверен в его устойчивости — как и в своей, похоже. Наконец-то посмотрел на меня своими красивыми мутными глазами. — Не интересует, — сказал, подтверждая каждое слово отрицательным покачиванием головы. Видела я, блядь, как тебя не интересует. Аж трясло всего. — Что именно? — Одноразовый перепих. Не ко мне. Я чуть не рассмеялась от нелепости его слов. Какой, оказывается, правильный мальчик. С принципами. — А ты думаешь, я именно это предлагала? Он пожал плечами. Усталым, почти извиняющимся движением. — Надеюсь, — усмехнулся. — Потому что иначе ещё хуже. Я чуть не зарычала. Что за манера начинать мысль и затыкаться с задумчивым видом, как будто великую мудрость сморозил. Если он продолжит в таком духе, мы отсюда до утра не уйдем. Я подтянула к себе табурет и забралась на него, закинув ногу на ногу прямо перед ним. Собрала все жалкие крохи терпения, что у меня еще оставались. — Что это значит? Он оторвал глаза от моих бедер и перевел выше — к лицу. Долго смотрел, как будто дыру просверлить пытался. — Ты же не дура, — сказал хрипло. — Ты — Иви Уитмор. А я — никто. Между нами ничего не может быть. Даже если ты чего-то хочешь — тебе не позволят нарушить систему. Сломают и вернут как было. Он вцепился в стакан и с каким-то отчаянным вызовом опрокинул в себя остатки бурбона — будто хотел захлебнуться собственным упрямством. — Так что пусть лучше это будет каприз избалованной богатенькой девочки. Только тебе придется найти другую игрушку. Мне неинтересно. Я замерла, не до конца осознавая, то ли это от ярости меня колотит, то ли от обиды. — Избалованной девочки? Да что ты вообще знаешь обо мне? — прошипела я, не выдержав. — Знаю, что такие, как ты, привыкли думать только о себе. О своих желаниях. А на остальных вам плевать. Рука сама собой дёрнулась — хотелось схватить его дурацкий стакан и треснуть им по башке, чтобы хоть немного встряхнуть. Или чтобы он хоть что-то почувствовал, кроме жалости к самому себе. Но я не сделала этого. Не стала унижаться перед тем, кто заранее решил, что знает меня лучше, чем я сама. В любом случае я не собиралась больше слушать этот пьяный бред. — Приятно было поболтать, — сухо бросила я, слезла с табурета и ушла, вбивая каблуки в дощатый пол. Только когда вышла на прохладный ночной воздух, и гнев чуть-чуть отступил, до меня дошло: он не обо мне говорил. Кто-то раздавил его в прошлом, какая-то женщина, и теперь он всех гребет под одну гребенку. Отгородился со всех сторон, настроил стен, напридумывал причин. Что ж… А что ты будешь делать, Сойер, если я уничтожу все твои причины?

***

Завтрак в доме Уитморов — это всегда гребаный фарс в окружении серебра и фарфора. Мы сидели за длинным-длинным столом как карикатуры на семью. Отец играл роль мудрого патриарха, Лэнс — роль наследника, место которому — в свинарнике, а я… ну, я тут для эстетики. Для равновесия. Цветок в вазе между двумя пнями. На тарелках привычное излишество — груды бекона, сыры, фрукты, экзотические даже по местным меркам. Мы с отцом почти не ели — все это для моего чудесного братца. Лэнс, втиснутый в пиджак, который уже сражался за жизнь на его плечах, шумно дышал над тарелкой. Его руки — пухлые, белые, как у перекормленного младенца — сжимали вилку, пока он методично шинковал омлет. Я сидела напротив и смотрела, как он жует. Мой брат был жирным. Не просто полноватым или крупненьким, а жирным до омерзения. Его щеки складывались в складки, когда он говорил, и подбородок дрожал от одного лишь дыхания. Мне сложно было понять, как он умудрялся быть настолько толстым в мире, где даже у богачей не то чтобы переизбыток еды. И почему отец ему это позволяет. Лэнс мерзкий, всегда таким был, даже в детстве. Сейчас — просто стал больше. И опасней. Иногда я вспоминала, как он однажды ночью залез ко мне в кровать. Мне было тринадцать. Ему — восемнадцать. Он сказал, что мне нужно тренироваться быть «женой настоящего мужчины», блядь. Я разбила ему нос фарфоровой куклой и получила пощёчину от отца за истерику. Мама тогда ещё была жива, и ничего не сказала. Просто опустила глаза в чашку с чаем. — Опять у ворот беженцы, слышал, пап? — сказал братец, не поднимая глаз от жратвы. — Пустоши в огне, говорят, местные банды передрались. — Как Смайл пропал, всякий сброд повылезал, — проворчал отец, шурша бумагой. Он никогда не ел по утрам — только пил кофе и читал отчёты, изображая из себя великого стратега. Как будто от его мимики зависела судьба мира. На деле вся его стратегия заканчивалась, как только появлялась возможность поживиться. Он без сомнений продал бы родную мать за выгодный контракт. — Опять палатки, грязь, дети… — его аж передернуло от омерзения. — Если мы впустим этих, завтра еще набегут. — Нахрена их впускать, — закатил глаза Лэнс. Он набил себе рот беконом и с энтузиазмом предложил, плюясь кусочками еды во все стороны: — Можно выставить полицию. Газ, дубинки — как в прошлый раз. Долго они у нас тут пикетировали? Три дня? На четвёртый сами сбежали. Надо просто показать силу, если полезут — пристрелить. Один раз сделаешь, другие сто раз подумают, стоит ли. Он захихикал. Маленькие глазки блестели от удовольствия. Отец усмехнулся, как будто Лэнс сказал что-то остроумное. Я фыркнула. — Давай ещё детей на колья насадим для устрашения. Или взорвём их палатки — чтоб другим неповадно было. Он бросил на меня взгляд, полный ненависти. — Заткнись, Иви, — процедил он, — ты не понимаешь, с кем мы имеем дело. Пустошники ничем не лучше диких. Примешь их — получишь эпидемии, воровство и бунты. — Ты тупой идиот, Лэнс. — Я отпила кофе. — Они всё равно найдут способ проникнуть в город. Через канализацию, мусорные шлюзы или просто договорятся со стражей. И тогда что? Будет у тебя еще сотня бомжей, воров и убийц. Отец отставил чашку с выражением вселенской усталости на лице — усталости от моих постоянных попыток с ним спорить. — Эти люди бесполезны, Иви. Вшивые побирушки. Полуголодные, не умеющие читать. Что мы с ними делать будем, даже если пустим? Я выпрямилась, окрыленная тем, что меня, наконец, спросили. — Эти переселенцы — не угроза. У них нет оружия, нет лидера, только страх. А еще у них есть руки. У нас уже несколько лет после взрыва пустует западный сектор. Он заброшен, но инфраструктура там осталась, можно организовать жилье. Дай этим людям временную регистрацию и минимальное обеспечение. Взамен — пусть работают, отстраивают сектор. Через полгода у тебя будет управляемый район, живущий по нашим законам. Сможем восстановить завод наконец. Гораздо полезнее и надёжнее, чем вызывать патрули и жечь палатки. Я гордилась своим планом. Надеялась, что отец поймет, согласится. Может быть, даже похвалит. Шучу, конечно. Ни на что я не надеялась. Прекрасно знала, что будет дальше. Отец и Лэнс переглянулись и засмеялись. Отец смеялся по-доброму, снисходительно, как смеются над капризами ребёнка, который вообразил себя взрослым. Лэнс ржал громко и мерзко, довольный моим унижением. — Ну да, послушаем бабу, как управлять городом. Может, ещё министерство тебе отдать? — Лучше тебе, конечно, — парировала я. — С твоими заплывшими жиром мозгами и талантом стратегического обжорства. Отец поднял руку. — Хватит. Иви, милая, займись делами, которые тебе понятны. Подготовкой к ежегодному балу, раз уж он под твоим патронажем. Это твоё место. И это, между прочим, важнее, чем кажется. А политика — это грязная мужская работа. Мы не хотим, чтобы ты испачкалась. Он снова взялся за чашку, как будто всё было сказано. Всё, что имело значение. Я встала из-за стола, держа спину прямой. — Как скажешь, папа. Я пойду заниматься тем, что мне понятно. Постараюсь не запачкать платье при этом.

***

Сегодня у меня были самые «женские» дела, о которых отец мог бы только мечтать — обед с подругой. Чайные сервизы, перья в прическах, сплетни о соседях, моде и мужчинах. Разумеется, в его представлении. Мой выбор подруги он бы, наверно, не одобрил. Райна Хейл — женщина, которая послала нахер всю систему. Дочь мэра Нового Лексингтона, предназначенная в жены моему драгоценному братцу. Она должна была стать моей невесткой, просто нарядной куклой в руках нашей семьи. Но судьба распорядилась иначе, подбросив ей встречу с бандитами на пути в Дестрейвен. На три года она исчезла, чтобы потом возникнуть из ниоткуда, коронованной криминальной королевой нашего города, хозяйкой улиц. Её имя шептали с уважением или с ужасом. Часто с обоими сразу. Скандал был грандиозным. Отец рвал и метал, Лэнс хрюкал от ярости, но Райна уже была неприкасаема. Что ты можешь сделать с ураганом? Закричать на ветер? Запретить дождю идти? Её невозможно было остановить и снова посадить под замок. Отношение к ней было сложным. Страх смешивался с завистью, презрение — с вынужденным уважением. Но игнорировать ее не мог никто. Для меня Райна была маяком. Живое доказательство того, что женщина может не просто выжить в этом мужском мире, но и подчинить его себе. Она вырвалась из клетки, построила свою империю, играя по собственным правилам, и плевала на чужие. Мы подружились… в то самое время, когда это было неприлично. Я была юной и злой, а она уже — чем-то большим. И тогда, и сейчас, она смотрит на меня так, как никто не умеет: будто знает, сколько силы во мне на самом деле. И сколько ярости. Возможно, во мне она видела… ученицу? Или просто интересный проект, который можно слепить по своему образу и подобию. Мы обедали в ее резиденции, которая была одновременно и штабом. Сегодня здесь было тихо, видимо, все разбежались проворачивать темные делишки. Серебро блестело на белоснежной скатерти, бокалы наполнены охлаждённым белым. Всё выглядело так, будто две богатые женщины просто наслаждаются жизнью. Именно так это и должно было выглядеть. — Лэнс сегодня утром опять орал на повара, — сказала я, обмакнув кусочек багета в медовый соус. — Представляешь, тот посмел подать яйца всмятку, а не вкрутую. Скандал был на полдома, угрожал уволить весь обслуживающий персонал и забросать их этими яйцами, если еще раз посмеют «не угадать». Райна засмеялась. — Твой брат — настоящая свинья, и внутри, и снаружи. Не понимаю, как ты вообще выросла в одном доме с этим чудовищем и осталась вменяемой. Хотя, возможно, у тебя просто врождённый иммунитет к нему. Я подперла щеку кулаком, глядя в окно. — Я думаю, иммунитет у меня ко всей семье. Лэнс с каждым годом становится всё более… комичным. Хотя он, конечно, считает себя наследным принцем. Самое страшное — кто-то ведь его в этом уверяет. — Да, кто-то вроде твоего отца, — спокойно заметила Райна, смакуя глоток вина. — У него отличное чутье на посредственность. Он вокруг неё всю карьеру выстроил. Я покосилась на неё и с усмешкой спросила: — Не жалеешь, что такого жениха упустила? Он же собирался осчастливить тебя своим телом, титулом и чудесным характером. Райна скривила губы. — Не уверена, что я пережила бы брачную ночь. Я хихикнула. — А я не уверена, что он бы ее пережил. Райна кивнула, всё еще усмехаясь, но в глазах у неё мелькнул стальной отблеск. — Каждый день надеюсь, что он подавится и сдохнет, — скривила я рот. — Не будь он мой брат, давно бы заказала его. — Родственные связи переоценивают, — ответила она спокойно. — Страшно представить, что когда-нибудь он может стать мэром, — фыркнула я, крутя бокал. — Отец всерьез считает, что он справится. Сегодня за завтраком они обсуждали, как разогнать лагерь у ворот. Лэнс предлагал «стрелять для острастки». И ведь он не шутил. Райна не удивилась. Только чуть сощурилась. — И что сказал великий стратег? — Что беженцы — это «вшивые побирушки». Что им нельзя давать даже шанс. Я попыталась… предложить альтернативу. Без крови. Пустить их в западный сектор, обложить трудовым налогом. Знаешь, что он сказал? — Политика — это мужская работа, — отозвалась она почти одновременно со мной. Я усмехнулась, отпивая вина. — Он считает, что мое дело — выбирать цвет скатертей для бала. Никогда не слушает. — И не будет, Иви, — Она поставила бокал и серьезно посмотрела на меня. — Потому что ты женщина. В их системе женщина по определению не может быть умной. Я усмехнулась, чуть горько. — Знаешь, один человек недавно сказал мне почти то же самое. Что даже если я очень сильно чего-то захочу, система не позволит. Что меня сломают и всё вернут как было. Райна сразу поняла, о ком я говорю. — То, что Сойер сломался, не значит, что и ты должна, — отрезала она. — Ты умна, Иви. Амбициозна. Не позволяй им зарывать свой талант в песок предрассудков. — Легко тебе говорить, когда у тебя в подчинении армия головорезов, — вздохнула я. Райна слегка улыбнулась. — Власть не всегда измеряется количеством стволов. Иногда достаточно одного хорошо заточенного слова, сказанного в нужный момент. Или правильно разыгранной карты. Или хорошего плана. Наступила короткая пауза, во время которой мы обе изучали друг друга. Внутри у меня как будто сжималась пружина. — Ты правда думаешь, у меня есть шанс? Райна посмотрела на меня. Долго. Без улыбки. — Я не трачу время на тех, у кого шансов нет.

***

Я вышла на крыльцо с чувством, будто не просто поела, а подписала контракт с дьяволом и получила взамен чёрные крылья. Райна умеет заражать этим ощущением, что ты — центр вселенной, и мир либо поклонится, либо сгорит. Я задержалась на мгновение, подставляя лицо тёплому воздуху, и собиралась было спуститься, как вдруг увидела его. Соейр шёл по дорожке к дому Райны, уверенно, с прямой спиной, в мундире, идеально сидящем на широких плечах. Как герой из старой военной хроники — крепкий, строгий, до безумия привлекательный. Не приторно красивый, но именно тот, от кого тяжело оторвать взгляд. Я и не отрывала. Его лицо было резким, словно выточенным из камня. Никаких излишеств — четкие скулы, крепкий подбородок, прямой нос. Всё в нем было острым, угловатым, ничего мягкого. Он не был красивым — он был завораживающим. И в этом — разница. Красивыми бывают мальчики. А он был мужчиной, живым напоминанием о том, как много боли может скрывать спокойствие. Он так отличался от тех мужчин, которых я знала. Всех этих надутых павлинов, которые кичатся своими деньгами и властью, потому что больше им нечего предложить мне. Как будто это может заинтересовать дочь мэра. В Сойере была внутренняя сила, что-то цельное — пугающе неподатливое, неприступное, непреодолимое. То, чего я не понимала. То, что манило меня. Я стояла на верхней ступеньке, глядя на него, пока он приближался. Меня даже охватило отвратительное глупое волнение, будто мне снова пятнадцать, и я в первый раз влюбляюсь в красивого мальчика. Соейр подошел ближе и поднял на меня глаза. — Мисс Уитмор, — кивнул он спокойно, с равнодушным уважением, которое обычно предлагают чужакам на официальных приёмах. Ни намёка, что видел меня в гораздо менее формальном состоянии. Даже шаг не замедлил, скотина. Я поймала его взгляд — в нем не было и следа вчерашнего смятения. Ни капли желания, которое я чувствовала почти физически. Словно наш ночной разговор в прокуренном баре никогда и не случался. — Коммандер, — ответила я, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутри все кипело. И сделала шаг навстречу, преграждая ему путь. Он резко остановился. Чуть больше инерции, и влетел бы в меня, но нет — встал как скала. Видимо, физические законы предпочитали с ним не связываться. — Мы не закончили наш разговор прошлой ночью, Сойер. Он слегка наклонил голову, но остался неподвижен. — Мне показалось, что все было предельно ясно, мисс Уитмор. Его тон был ровным, безэмоциональным, таким доклады читать, а не с женщиной разговаривать. Это меня взбесило. — Ничего не было ясно. Ты просто напился и наговорил мне кучу дерьма про «богатых девочек» и свое несчастное прошлое. А потом снова забаррикадировался. В его глазах мелькнула тень, но он тут же подавил ее. — Я сказал то, что считаю правдой. — Ты боишься правды, Сойер, — зло выплюнула я. — Боишься признать, что между нами что-то есть, даже после всей той херни, что ты пытался мне внушить. Его челюсти напряглись — и тут же расслабились. Он посмотрел прямо на меня, но в его взгляде не было ничего личного. Легко пожал плечами. — Вы заблуждаетесь, мисс Уитмор. Некоторые идеи обречены на провал. Не стоит тратить на них ваше время. Позвольте мне пройти. Райна ждет. И он обошел меня, аккуратно, как обходят лужу. Оставил стоять, сжигаемую злостью и разочарованием. Трус. Чертов трус. Боится сделать даже шаг за прописанные порядком маршруты. Кажется, проще сломать систему, чем выстроенные им стены. Я сжала кулаки изо всех сил, врезаясь ногтями в ладони. Эта. Гребаная. Система. Она мешала мне жить. Мешала быть услышанной. Она мешала мне получить упрямого мужчину, которого я хотела.

***

По пути домой я искусала все губы от раздражающего ощущения пустоты, которое оставил после себя этот ублюдок. Как он посмел смотреть на меня так, будто я пустое место? Будто не было той искры между нами? Будто я совсем ничего не значу для него? Я пролетела сквозь холл как ураган, пугая слуг, и взбежала наверх, в свою комнату. Бросила сумочку в кресло и подошла к зеркалу, разглядывая отражение. Нет, я не стала уродливее с того момента, как он дрожал от желания на приеме моего отца. И мои ноги под коротким платьем все так же хороши, как когда он залип на них в баре. Чёрт бы побрал этого Сойера и его гребаное самообладание. Ненавижу. Не потому что он мне отказал — а потому что он тоже хотел. Признался в этом. И запретил себе. Я прикрыла глаза, вспоминая вчерашний вечер. Его напряженное тело, к которому я прижалась. Легкую щетину на щеке. Руки, сцепленные за спиной, как будто он сам себя удерживал… От чего? Что он сделал бы, если бы не сбежал? Если бы позволил себе. Я сбросила платье, оставшись в тонкой ночной рубашке, и опустилась на кровать, на прохладные простыни. Провела по шее, вниз, задевая возбужденную грудь. Пальцы скользнули под подол, туда, где пульсировало живое, нетерпеливое ожидание. Как бы он целовал меня? Нежно? — Нет. Он весь горел, сходил с ума от жажды. Он впился бы в мои губы с жадностью, требовательно, не давая вдохнуть. Я представляла, как он теряет контроль. Как перестаёт быть хладнокровным солдатом и превращается в зверя. Только для меня. Срывает с меня платье, вжимает в стену и берёт… берёт жестко, яростно. Трахает не ради удовольствия — а потому что больше не может не трахать. Сойер… Я беззвучно стонала, терлась о собственные пальцы, представляя, что он во мне. Мысли путались, дыхание сбивалось, я была на грани. Но… когда острая волна почти захлестнула — я остановилась. Нет. Не так. Хватит этого убогого театра. Я не хочу себя воображать в его руках. Я хочу его. Настоящего. Хочу чувствовать его руки, его вес, его голос, хриплый от сдерживаемого желания. Хочу, чтобы он сорвался.