Глава 32. Последняя ниточка.

У Ин открыл дверь кодом, который, как ни странно, не сменился за всё это время. Пальцы сами набрали цифры, не задумываясь. За порогом было темно и пахло старой мебелью, дорогими духами и холодным воздухом кондиционера, выставленного на слишком низкую температуру. Дом встретил его не враждебно, но отстранённо, как место, где ты когда-то жил, но давно перестал считать «домом». Он вошёл, не включая свет. Пол под ногами мягко пружинил, ковры всё так же заглушали шаги. На секунду почудилось, что за дверью в гостиной вспыхнул свет, но нет, показалось. Он шёл медленно, словно по музейному залу, где каждая комната — витрина с осколками прошлого, и любое движение может задеть тонкое стекло. В холле он на миг задержался. Повернул голову к лестнице, ведущей на второй этаж. Третья ступень, предательница, способная выдать тебя в самый неподходящий момент, всё так же скрипела. Когда-то он специально прыгал через неё, чтобы не разбудить мать, возвращаясь с ночных вылазок. Тогда он знал, что дома его кто-то ждёт. Теперь дома не было нигде. В голове непрошеным кадром всплыло воспоминание: ему двенадцать, он стоит перед зеркалом, сжимая в потных ладонях первый в жизни галстук. В дверях появляется отец. Долго, молча смотрит на его неловкие попытки, а затем просто разворачивается и уходит. Пустое место, оставшееся после этого взгляда, было тяжелее любой обиды. У Ин моргнул, прогоняя наваждение, и толкнул приоткрытую дверь кабинета. Ю Вон Шик сидел за массивным столом, склонившись над планшетом. Белый свет экрана отражался в линзах очков, делая его лицо плоским, даже восковым. Он даже не вздрогнул, когда сын бесцеремонно вошел внутрь. — Всё-таки приехал, — ровно произнес отец, не отрываясь от текста. — Я думал, у тебя хватит гордости этого не делать. — Я тоже. Он прислонился к косяку, впитывая атмосферу комнаты: горечь сигар, терпкость коньяка, сухость бумаг. В каждом миллиметре этого кабинета была тень человека, который так и не захотел его принять. Ю Вон Шик медленно снял очки, положил их на стол и протёр глаза. — Зачем пришёл? Вывалить очередную порцию детских обид? Ты хоть понимаешь, как выглядишь? Разбитый, помятый... очередной позор. Я даже не злюсь больше, У Ин. Я просто устал ждать, когда ты повзрослеешь. — Знаешь, что самое смешное? — голос У Ина звучал пугающе тихо. — Мне всю жизнь казалось, что ты только меня ненавидишь. А ты и маму тоже не любил. Воздух в кабинете словно сгустился. Ю Вон Шик поднялся с кресла. Подошёл вплотную, остановившись в метре от сына. — Тебя любили. Ты просто оказался бракованным материалом, — голос отца стал стальным. — Если бы ты чего-то стоил, ты бы не стоял сейчас здесь с пустыми руками и скулящей интонацией. У Ин сам не понял, как рванулся вперёд. Пальцы намертво вцепились в дорогие лацканы пиджака, он дёрнул отца на себя, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты даже не слышишь, что говоришь, да? — проговорил он сдавленно, лицо напротив, почти впритык. — Всю жизнь ты выстраивал меня под свои лекала. Молчал, когда я падал. Поддерживал, только если я был полезен. Замечал, лишь когда мог выставить как трофей! Ты хотел ручную марионетку, а получил живого человека. У Ин с отвращением отшвырнул его от себя. Ю Вон Шик пошатнулся, тяжело оперевшись бедром о край стола. Он медленно выпрямился, брезгливо одергивая пиджак. Ни капли страха, лишь всё то же ледяное презрение. — Ты не ребёнок, чтобы винить в своей никчемности родителей. У всех есть выбор. Ты выбрал слабость. Как и она, кстати. У Ин застыл. — Эта девчонка... — Ю Вон Шик усмехнулся, и в этой усмешке было столько яда, что у У Ина потемнело в глазах. — Я думал, она поумнее. А она обычная выскочка, которая использовала тебя как трамплин. Милая, конечно, но таких у меня на собеседованиях пачками. Ты правда верил, что она спала с тобой из-за твоих красивых глаз? Внутри что-то оборвалось, как будто последняя ниточка, державшая самообладание, просто перетлела от жара. Он почувствовал, как дрожь прошла по позвоночнику. Что это? Разочарование? Беспомощность? Он не хотел поднимать руку, но хуже было молчать. Удар был грязным и страшным. Кулак с хрустом впечатался в скулу. Голова Ю Вон Шика мотнулась в сторону, он отлетел назад, с грохотом свалив со стола лампу и планшет. Молчание. Лишь тяжёлое дыхание У Ина. Он смотрел, как тот выпрямляется, сжимающийся от боли, но не теряющий этой своей презрительной холодности. Из рассеченной кожи на белоснежный воротник капала кровь. Ю Вон Шик вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на кровь. В его взгляде не было ни ярости, ни удивления. — Истерика, — процедил он сквозь зубы. — Слабость. Всё в точности как у твоей матери. У Ин ждал, что эти слова снова ударят по нему. Но внутри вдруг стало абсолютно пусто. Он смотрел на этого стареющего мужчину с разбитым лицом, который даже сейчас пытался бить словами, потому что больше у него ничего не осталось. Монстр из детства вдруг съежился до размеров обычного, жестокого старика. — Я всю жизнь пытался тебе что-то доказать, — тихо, почти с жалостью произнес У Ин. Руки больше не дрожали. — А ты просто пустой. И сдохнешь ты в полном одиночестве. Он развернулся и вышел.

***

Чёрный «Мустанг» рвал ночные улицы Сеула. Неоновые вывески сливались в сплошные размытые полосы. У Ин вцепился в руль до побелевших костяшек — казалось, только эта хватка удерживала его от того, чтобы не вывернуть руль на встречку. Внутри всё выгорело дотла. Фары выхватывали куски дороги, чужие окна, силуэты прохожих, которые, в отличие от него, шли куда-то осмысленно. Мозг, как сломанный проектор, гнал по кругу одни и те же кадры: её покрасневшие глаза в салоне машины. Жесткий воротник отцовского пиджака в руках. Глухой звук удара. Капля крови на белом. И её сорванный шепот о том, что они сломаны. Он свернул на набережную, припарковался у пустого пирса реки Хан, заглушил двигатель. В наступившей тишине стук собственного сердца казался ударами молотка по рёбрам. Он не сразу вышел, просто сидел, облокотившись лбом о руль, сжатыми кулаками у висков. Казалось, что ещё ещё секунда, и череп просто треснет от напряжения. Он вывалился из салона в сырую ночную прохладу. Подошел к парапету, глубоко вдыхая тяжелый запах речного ила и выхлопных газов. Ледяной металл ограждения обжег ладони. Внизу тяжело и равнодушно ворочалась тёмная вода. Она билась о сваи с глухим, мерным гулом, отмеряя секунды. Эта чёрная масса не обещала покоя, хотя... покой она всё-таки предлагала — делать шаг, упасть туда, где больше не нужно будет ничего доказывать, чинить и объяснять. Ядовитый голос отца в голове слился с шумом воды. "Бракованный материал." Тошнотворный ком из вины и ярости, который он глотал весь этот вечер, рванул наружу, разрывая горло. Крик сорвался сам — хриплый и надрывный. Он ударился о темную гладь реки и... просто растворился в шуме мегаполиса. Мир не остановился. По мосту вдалеке всё так же монотонно ползли светящиеся точки машин. Городу было абсолютно наплевать. Обессилев, У Ин сполз по ограждению и сел прямо на бетон, вытянув ноги, и запрокинул голову, глядя в мутное, беззвёздное небо. Злость ушла. Гордость исчезла вместе с разбитым лицом отца. Всё, что он пытался удержать, рассыпалось в пыль. Осталось только дно. Твёрдое, холодное дно, от которого больше некуда было падать. Он сидел долго. Пока не осталась лишь одна мысль, тяжёлая, как якорь: "Если дна уже достиг, куда дальше?" И он знал, где лежит ответ.