Глава 41. Хрупкое.

Воздух в кабинете был густым и неподвижным. Кондиционер гудел на одной ноте, но не охлаждал, а лишь перемешивал запах старой кожи кресла и сладковатый аромат дорогого парфюма, исходящий от Ю Вон Шика. Он не предложил ей сесть. Она стояла посреди новенького ковра, вязнувшего под ногами, словно песок. — Компания «Пёнхва» запускается сегодня, — начал он, не глядя на нее, изучая какой-то документ на столе. — Вы провели большую работу, Ассистент Хан. Очень детальную. Он сделал паузу, и в этой паузе повисло невысказанное «но». Оно было таким же осязаемым, как пылинки, кружащиеся в луче света. — В бизнесе, как и в жизни, важна каждая деталь, — продолжил он своим ровным, приглушённым голосом. — Порой самые незначительные мелочи... скажем, выбор места для неформальной встречи... могут иметь решающее значение для успеха всего предприятия. Юн А почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он наконец поднял на неё взгляд. Его глаза были плоскими и блестящими, словно чёрные речные камешки. — Вы, наверное, удивлены, почему я вызвал вас сегодня, — это не был вопрос. Он встал и медленно, беззвучно прошёлся за её спиной. Юн А застыла, чувствуя его присутствие где-то сзади, как смену атмосферного давления перед грозой. Потом он остановился у стеллажа с книгами. И вдруг раздался резкий звук — громкий щелчок корешка о деревянную полку, когда он доставал том. Она вздрогнула. Этот стук отозвался в ней странным, болезненным эхом. Ей вдруг показалось, что в его руках сейчас не тяжёлый фолиант, а она сама. Её уже «прочитали», изучили от корки до корки, нашли все слабые места, и теперь просто поставили на полку — до востребования. Или, что ещё хуже, могли захлопнуть в любой момент, навсегда вычеркнув из сюжета, если содержание перестанет устраивать читателя. И самое страшное — он читал её не как пустой лист. У неё были "закладки" и скрытые главы, о которых он, кажется, уже знал. — Хм... я иногда вспоминаю время первых стажировок, — задумчиво произнес он, листая книгу где-то у нее за спиной. Его голос доносился будто из пустоты. — Одна неверная деталь в расчётах... одно неверное решение... и вся сложная конструкция, которую ты так долго выстраивал, рушится в одно мгновение. Словно карточный домик. Он замолк. В тишине было слышно, как тикают настенные часы, отсчитывая секунды, каждая из которых была тяжёлой, будто свинцовая гирька. Юн А чувствовала, что её собственное сердце пытается подстроиться под этот ритм, но не выходит, остаётся бешено колотиться. — Очень важно... — он снова появился в поле её зрения, — ...выбирать правильное окружение. Людей, которые не подведут. Места, которые... безопасны. — Он мягко, почти ласково положил книгу на стол. — Я рад, что вы нашли такое место. Я там тоже бывал, хорошее дизайнерское пространство, к которому я отчасти приложил руку. Ледяная волна накатила на нее, сдавив горло, когда она услышала последнюю фразу. Взгляд упал на обложку. Золотые буквы на тёмном переплёте блеснули в свете лампы, складываясь в название, которое в этих стенах звучало как приговор: «Утраченные иллюзии». — Я ценю вашу преданность компании, Ассистент Хан, — он снова сел, сложив руки на столе. — И я уверен, вы понимаете, что такая преданность требует... определённых жертв. Отказа от некоторых... отвлекающих факторов. — Он улыбнулся, механическое движение лицевых мышц, не затронувшее глаз. — Вам не кажется, что в последнее время этих факторов стало слишком много? Он не ждал ответа. Он давил, будто удав, не оставляя следов удушения, лишь медленно забирая возможность дышать. И она понимала, что это была не атака, а демонстрация силы. Показательная казнь, где в качестве топора использовалось её собственное молчание. Вопрос повис в воздухе, как ядовитый газ, невидимый, но разъедающий лёгкие изнутри. Юн А стояла, пытаясь вдохнуть этот густой, неподвижный воздух, и понимала, что единственно верное решение — молчание. Любое слово, даже самое нейтральное, было бы крючком, за который он мог бы зацепиться, чтобы продолжить эту методичную пытку намёками. Ю Вон Шик наблюдал за ней с холодным, почти научным интересом, словно фиксировал уровень её унижения. Он откинулся в кресле, и кожа тихо вздохнула под его весом. — Вы свободны, Ассистент Хан, — наконец произнес он, возвращаясь к документам. — Удачи с подготовкой отчёта по «Намсанг Бренд». Очень важный проект. Я уверен, вы приложите все усилия, чтобы... ничего не испортить. Фраза прозвучала как приговор. Последнее предупреждение, замаскированное под напутствие. Она кивнула, движение было деревянным, марионеточным. Повернулась и вышла, чувствуя его плоский, каменный взгляд у себя на спине. Дверь закрылась с тихим щелчком, окончательно отсекая её от той реальности, где воздух был ядовит. Но в коридоре, залитом холодным светом люминесцентных ламп, стало только хуже. Стены начали медленно, почти незаметно сдвигаться. Ровный гул вентиляции превратился в навязчивый, зловещий шум, похожий на жужжание насекомых над головой. Она сделала несколько шагов, опираясь на стену, но гладкая поверхность холодила ладони, не давая опоры. Сердце сорвалось с того размеренного ритма, что задавали часы в его кабинете, и забилось хаотично, бешено, вырываясь из груди. В ушах зазвенело. Воздух перестал поступать в лёгкие, словно кто-то перекрыл клапан. «Я там тоже бывал... хорошее дизайнерское пространство... к которому я отчасти приложил руку». Её ноги подкосились. Она скользнула по стене на холодный кафельный пол подсобки, куда зашла, сама не помня как. Колени поджаты к подбородку, лоб в поту. Это был распад. Крах той хрупкой конструкции, которую она называла своей жизнью. Он знал всё. И он дал ей понять это, не сказав ни одного прямого обвинения. — Юн А? Тебе плохо? Голос донёсся будто сквозь толщу воды. Она подняла голову. В дверном проёме стояла Ми Со. Большие, немного наивные глаза округлились от беспокойства. — Я... я просто... — Юн А попыталась вдохнуть, но получился лишь короткий, судорожный вздох. — Тихо, тихо, всё хорошо, — Ми Со присела рядом, ее голос был мягким и убаюкивающим. Она положила прохладную ладонь Юне на запястье, нащупывая пульс. — Просто дыши. Медленно. Со мной. Вдох... и выдох. Она дышала преувеличенно глубоко, словно на занятиях йогой, и Юн А машинально пыталась повторять. Но внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. — Тебя вызывал председатель? — тихо спросила Ми Со, понизив голос до конфиденциального шепота. — Он бывает... резким. Не принимай близко к сердцу. Юн А лишь покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Принять близко к сердцу? Он вырезал её сердце скальпелем своих намёков и демонстративно выбросил в мусорное ведро. Ми Со помогла ей подняться.  — Знаешь, он не такой, каким кажется, — вдруг тихо, но с неподдельной искренностью сказала она. — Когда у моей мамы обнаружили опухоль... нам нужны были деньги на лечение в Германии. Я была стажёром, даже не решалась подойти. А он... он сам всё узнал. Полностью оплатил всё. Сказал, что я перспективная и компания должна беречь такие кадры. — Она посмотрела на Юну с таким благоговейным восторгом, что у той сжалось сердце. — Он добрый. Просто у него такая работа. Ему приходится быть жёстким. К горлу подкатила горячая, кислая волна тошноты. Юн А судорожно сглотнула, пытаясь удержать рвотный позыв, но желудок скрутило спазмом. От этих слов — искренних, пропитанных благодарностью — стало физически плохо, словно она проглотила что-то гнилое. Ей казалось, что пол под ногами качнулся. Это было страшнее любых угроз: зло, которое умеет носить маску святого. Зло, которое покупает преданность жизнью близких, делая их соучастниками своей безупречности. Самый страшный вид тирана — тот, кто умеет покупать души, прикрываясь благодеяниями. И самый страшный вид заложника — тот, кто благодарен за свои цепи. — Тебе нужно домой, ты хорошо поработала сегодня. Выпей чаю, отдохни. Завтра всё будет выглядеть иначе. 2Завтра." Слово звучало как насмешка.

***

Дорога до его дома выпала из памяти, словно вырезанный кадр. Юн А не помнила, как села в такси, как назвала адрес, как расплатилась. В голове билась только одна мысль, пульсирующая в такт бешеному сердцу: "нужно к нему. Сейчас." Её трясло от того омерзительного, липкого чувства, которое оставил после себя Ю Вон Шик. Ей казалось, что запах его парфюма и старой кожи въелся в её одежду, в волосы, в поры. Что этот «добрый» взгляд всё ещё скользит по ней, оценивая, взвешивая, покупая. Лифт поднимался мучительно медленно. Юн А сжала ключи. «Я там тоже бывал...» Эта фраза звенела в ушах. Щелчок двери показался оглушительным. Дверь распахнулась, и она шагнула внутрь. В квартире было тихо, горел приглушённый свет. Знакомый запах — пряный и мускусный — ударил в нос, и это стало спусковым крючком. У Ин вышел из спальни. Он был в серых штанах и с голым торсом, расслабленный и домашний. Увидев её, он замер, удивлённо приподняв брови. — О, ты уже... Она не дала ему договорить. Юн А бросила сумку на пол и в два шага преодолела расстояние между ними. Врезалась в него всем телом, обхватила лицо ладонями и поцеловала. Резко, грубо, отчаянно. Это было похоже на столкновение, но далеко не полное нежности. Их зубы стукнулись, и она прикусила его нижнюю губу так, что заставила его прошипеть. Юн А целовала так, словно пыталась выпить воздух из его лёгких, потому что своим дышать больше не могла. У Ин пошатнулся от напора, но тут же перехватил её за талию, пытаясь удержать равновесие. — Юн А?.. — промычал он ей в губы, пытаясь понять, что происходит. — Помолчи, — выдохнула она, прерываясь лишь на секунду, чтобы набрать воздуха. — Просто молчи. Её руки лихорадочно скользили по его плечам, шее, груди. Она трогала его, сжимала кожу, царапала ногтями, словно проверяя: настоящий? ты здесь? ты мой? Ей нужно было физическое подтверждение. Ей нужно было перебить те фантомные прикосновения страха реальностью его горячего тела. Она потянула его за пояс штанов, неловко, рывками, пальцы путались, дрожали. — Юн А, стой... — У Ин перехватил её запястья, чуть отстраняясь. В его глазах было желание, смешанное с искренним непониманием. — Ты чего такая... дикая? Неужели тебя так завела мой фотка из душа?.. — Не надо, — её голос сорвался на хрип. Она вырвалась и снова потянулась к нему, вжимаясь бёдрами, толкая его назад, к двери спальни. — Не останавливай меня. Пожалуйста. У Ин, пожалуйста... Она снова накрыла его губы своими, кусая, втягивая нижнюю губу до боли. Она хотела, чтобы он взял её, грубо, сильно, чтобы выбил из головы тот кабинет, тот голос, ту беспомощность. Чтобы заполнил собой всё пространство, вытеснив даже память о его отце. У Ин поддался на секунду, ответил на поцелуй, его пальцы скользнули по её спине, сжимая ткань пиджака, но потом он почувствовал это. "Дрожь." Её трясло. Не от страсти. Её колотило, лихорадило. А её поцелуи стали солёными. Он резко схватил её за плечи и с силой оторвал от себя. — Юн А! Стой! — Нет! — она рванулась к нему снова, вслепую, пытаясь расстегнуть свою блузку, пуговица отлетела, покатились по плитке с сухим стуком. — Не останавливайся, я хочу тебя сейчас... мне надо... — Посмотри на меня! — рявкнул он, встряхнув её. — Что с тобой? Она замерла. Грудная клетка ходила ходуном. Волосы растрепались, губы припухли и блестели, блузка распахнулась. Но взгляд... Взгляд был стеклянным, блуждающим, полным ужаса, который она пыталась спрятать за действием. — Просто... — она судорожно вздохнула, и лицо её скривилось. — Просто сделай это, прошу... У Ин смотрел на неё, и его брови сдвинулись к переносице. Он видел её разной: злой, холодной, смеющейся, даже плачущей. Но такой — сломленной, пытающейся использовать секс как анестезию — никогда. Его сердце упало куда-то в пятки, а на лбу выступила холодная испарина. — Я не собираюсь это делать, когда тебя так трясёт, — твёрдо сказал он, всё ещё удерживая её за плечи. — Что случилось? Кто тебя обидел? Юн А мотнула головой, отступая на шаг. Её руки бессильно опустились. Адреналин схлынул, и на его место пришло осознание. Она стояла посреди его гостиной, дрожащая и жалкая, пытааясь использовать его, чтобы сбежать от его же отца. Взгляд упал на журнальный столик. Там стояла она. Та самая кружка. Белая, с дурацкой надписью «Переехала к идиоту», которую У Ин подарил ей в тот день, когда они решили жить вместе. Символ их маленького, хрупкого и нелепого счастья. Символ того мира, который Ю Вон Шик сегодня одной фразой превратил в руины. Юн А протянула руку. Ей просто нужно было за что-то ухватиться. Взять что-то материальное. Пальцы коснулись керамики, но дрожь была слишком сильной. Кружка выскользнула. Время замедлилось. Она видела, как белая керамика летит вниз, переворачиваясь в воздухе. Удар. Глухой, короткий звон. Осколки разлетелись по тёмному полу белыми костями. Ручка с частью надписи откололась и отъехала к ноге У Ина. — Нет... — прошептала она. Это было последней каплей. Ноги подкосились, и она осела на пол прямо среди осколков, закрывая лицо руками. Из горла вырвался первый, сдавленный всхлип, а за ним — поток слёз, который она держала в себе весь день. Она рыдала громко, некрасиво, задыхаясь, оплакивая не кружку, а всё: свою наивность, свою беспомощность, их обречённый маленький мир, в который уже вошли грязными сапогами. У Ин не стал ничего говорить. Он не пытался её поднять, не тащил на диван. Он просто опустился на пол рядом, прямо на жёсткий кафель, игнорируя мелкую керамическую крошку, что впивалась в колени, и притянул её к себе, молча и настойчиво, преодолевая её слабое, почти безвольное сопротивление. Юн А сначала сжалась, но потом, почувствовав тепло его груди, обмякла. Она уткнулась лицом в его плечо, и её слёзы, горячие и мокрые, потекли по его коже. Он медленно, ритмично, от лопаток до поясницы гладил её по спине. — Тише... — шептал он куда-то ей в макушку. — Тише. Я здесь. Никто тебя не тронет. Она цеплялась за него, как утопающий за обломок корабля. Всхлипы сотрясали её тело, дыхание было рваным, со свистом. Словно страх перед его отцом, копившись в ней неделями, перед будущим, перед тем, что она не справится, выходил из неё. — Он всё знает... — прохрипела она сквозь слёзы, голос срывался. — Он сказал... про квартиру. Он знает каждый наш шаг наперёд. У Ин замер. Его рука на её спине остановилась на долю секунды, а челюсть сжалась так, что желваки выступили. Но У Ин заставил себя выдохнуть. Сейчас нельзя злиться. Сейчас нужно быть стеной, на которую она может опереться. — Плевать, — твёрдо сказал он, прижимая её крепче. — Пусть знает. Всё равно. Главное, что ты здесь. Она шмыгнула носом, пытаясь успокоиться, но плечи всё ещё подрагивали. — Я разбила кружку... — прошептала она, глядя на белые осколки, разбросанные по полу. — Твою кружку. У Ин посмотрел на останки керамики. На отколотую ручку. На надпись «...диоту», которая теперь выглядела насмешкой. — Да и хрен с ней, — фыркнул он, но голос был мягким. — Она всё равно была уродливой. Я куплю тебе новую. С надписью «Живу с гением». Юн А издала звук, похожий на смешок, переходящий в всхлип. Она отстранилась, вытирая лицо ладонями, размазывая тушь. Выглядела она сейчас хреново, откровенно говоря: растрёпанная, с красными глазами, в расстёгнутой блузке. И при этом — самая живая и настоящая из всех, кого он знал. Он трепетал от неё даже в таком состоянии. У Ин внимательно посмотрел на Юну, потом на осколки. В его глазах мелькнула странная, шальная искра. — Знаешь что? — он вдруг поднялся на ноги, отряхнул колени и протянул ей руку. — Вставай. — Зачем? — она шмыгнула носом. — Вставай, говорю. Нам нужно закончить начатое. Она неуверенно вложила свою ладонь в его. Он легко потянул её вверх, но повёл не в спальню и не в ванную, а на кухню. Юн А остановилась в дверях, наблюдая, как он с грохотом открывает верхний шкафчик. — Что ты делаешь? — Провожу поведенческую терапию, — буркнул он, доставая стопку тарелок. Самых обычных, белых, из икеевского набора, который они покупали вместе. — Идём. Он сунул ей в руки тяжёлую, холодную стопку керамики. Сам прихватил ещё несколько блюдец и чашек. — Куда? — она всё ещё не понимала, хлопая мокрыми ресницами. — На террасу. Снизим стоимость этой квартиры. Он распахнул балконную дверь. Ночной, свежий воздух ворвался в квартиру. Город внизу гудел, миллионы огней мерцали, равнодушные к их драме. У Ин вышел к перилам, поставил свою стопку на пол и взял одно блюдце. Повернулся к ней. — Смотри, — сказал он. Развернулся и со всей силы швырнул блюдце в бетонную стену, отделяющую их балкон от соседского. ДЗЫНЬ! Звук был резким, коротким и удивительно приятным. Осколки брызнули в разные стороны, сверкая в свете уличной лампы. Юн А вздрогнула. — Ты псих? — выдохнула она. — Соседи вызовут полицию. — Да хуй на этих соседей, — он ухмыльнулся, и это была та самая, его фирменная, змеиная ухмылка, но в ней не было яда, лишь азарт. — Здесь хорошая звукоизоляция. И вообще, у нас стресс. Давай. Вперёд и с песней! Он вложил ей в руку тарелку. Юн А посмотрела на белый и холодный диск. — Представь, что это его лицо, — тихо подсказал У Ин, стоя за её спиной. — Или его сраный кабинет. Или всё это дерьмо, которое на нас свалилось. Просто кидай. Сильно. Юн А сжала край. Внутри всё ещё дрожал комок обиды и страха. Она вспомнила тот щелчок корешка книги в кабинете. Тихий голос Ю Вон Шика. Своё бессилие в подсобке. Она размахнулась и швырнула её. Удар вышел слабым, тарелка ударилась о бетон и раскололась всего на две части, с жалобным звоном упав на плитку. — Слабо, — прокомментировал У Ин. — Ты её жалеешь. А надо ненавидеть. Вот так! Он схватил чашку и запустил её с такой яростью, что она разлетелась в пыль, оставив на стене белую отметину. — Пошли вы все! — крикнул он в пустоту города. Он повернулся к ней, глаза горели. — Ну же, Юн А! Выпусти это. Не держи в себе, ты же лопнешь. Давай! Она взяла следующее блюдце. Дыхание участилось. Злость, которую она душила в себе весь день, вежливо улыбаясь коллегам, подступила к горлу. «Вы — переменная, которую можно нейтрализовать». Она замахнулась. — ПОШЁЛ ТЫ! — крикнула она, и тарелка врезалась в стену, разлетаясь фонтаном осколков. Звук разбивающейся посуды отозвался в теле странным, звенящим облегчением. Как будто с каждым осколком от неё откалывался кусочек страха. — Да! — поддержал У Ин, подавая ей следующую. — Ещё! — НЕНАВИЖУ! — следующий удар. Осколки полетели под ноги. — Громче! — Я НЕ ТОВАР! — ещё одна разлетелась вдребезги. — Правильно! Ещё! Они стояли на террасе, как два сумасшедших, и били посуду. Белая керамика летела в стену, в пол, разбивалась с хрустом, звоном, грохотом. Юн А кричала. Сначала слова, потом просто звуки, выплескивая из себя боль, унижение, усталость. У Ин бил вместе с ней, швырял блюдца, словно фрисби, пинал осколки и смеялся. Последняя тарелка осталась у неё в руках. Юн А тяжело дышала, грудь ходила ходуном, волосы прилипли к лицу. Она подошла к перилам, посмотрела на ночной Сеул, который сиял тысячами огней, равнодушный и жестокий. И просто разжала пальцы. Она упала на пол террасы и раскололась без звона, просто распалась на части. Тишина накрыла их внезапно. Только гул машин внизу и их собственное сбивчивое дыхание. Пол был усеян белым крошевом. Юн А опустила плечи. Адреналин схлынул, и ноги вдруг стали ватными. Она покачнулась. У Ин тут же оказался рядом, подхватил её, прижал к себе спиной к груди, сцепив руки у неё на животе. — Всё, — тихо сказал он ей в макушку. — Всё вышло? Она кивнула, обессиленная. Повернулась в его объятиях и уткнулась лицом в его голую грудь. — Мы идиоты, — прошептала она. — Нам завтра не из чего будет есть. — Будем есть прямо со сковородки, — ответил он, гладя её по волосам. — Как дикари. Нам подходит. И спать будем так же, без одежды. Юн А подняла голову. В его глазах не было ни похоти, ни насмешки. Только усталость и преданность. — У Ин... — М? — Спасибо. Он криво усмехнулся, вытирая большим пальцем мокрую дорожку с её щеки. — Не за что. Но убирать это завтра будешь ты. Я боюсь порезаться. Юн А слабо улыбнулась. — Договорились. Он наклонился и поцеловал её не требовательно, прижался губами, скрепляя этот странный договор на руинах их посуды. — Пошли спать, — сказал он. — Завтра будет новый день, и мы придумаем, как надрать ему задницу... У Ин подхватил её на руки, переступая через груду осколков, и понёс в тепло квартиры, оставляя хаос за закрытой дверью.