«Счастливое детство» и прощание с ним

Девятый класс Меня зовут Володей, а моя фамилия читателю не нужна: меня никто, кроме учителей и изредка соклассников, не звал по фамилии. Родители назвали меня Володей не в честь князя Владимира, Ленина, Путина или еще кого-то знаменитого с таким именем, а из-за беды, случившейся за несколько месяцев до моего рождения — смерти моего деда, отца моей матери, скончавшегося от инфаркта в неполные сорок пять лет. Я родился в октябре и поступил в школу на год раньше, чем полагалось по правилам — в последней четверти девятого класса мне было четырнадцать лет. Мои родители считали, что мне обязательно надо иметь запасной год для гарантированного поступления в сильный университет. Хотя переход на поступление в вузы по баллам ЕГЭ снизил ценность запасного года, но мои родители все равно настаивали на пользе раннего окончания школы. Как они мне потом рассказывали, их смущал мой невысокий рост, но они все равно полагали, что поступление в хороший университет и избегание армии важнее всего остального. Я хорошо понимал страх матери перед армией, но толком не понимал страха отца. Он, сын подполковника милиции, сам отслужил два года офицером после окончания университета и нечасто, но без всякого отвращения, иногда даже с теплом, вспоминал эти годы. Однако для меня он желал иной судьбы, я предполагал в его твердом убеждении два мотива — либо страх за своего очень домашнего сына, либо большие различия его службы лейтенантом, фактически программистом, в каких-то таинственных инженерных войсках и обычной солдатской службы. Впрочем, одно не противоречило другому, и оба мотива могли работать в его голове рука об руку. Реальность оказалось много хуже тщательно выстроенных планов моих родителей. Как среди первоклашек, так и в последующие годы я был одним из самых низкорослых в классе, худым и не очень спортивным, поэтому по весу и силе я занимал одно из последних мест, если не самое последнее. Мой младший возраст, неумение драться и небольшая сила привели к тому, что отношения с соклассниками никак не складывались — в конечном счете я стал не совсем козлом отпущения и жертвой буллинга, но кем-то очень близким к этому. На переменах меня часто толкали, щипали, били в спину, когда класс разбивали на две команды, меня очень неохотно брали в любую из них, хотя не отказывались от других таких же слабаков. Надо мной посмеивались, называя меня разными обидными словами, подчеркивающими мой малый возраст и невысокий рост – «Крошка», «Блоха», «Пигалица», «Воробышек». Они инстинктивно или намеренно выбирали то прозвище, на которое я обижался больше всего, а более всего я обижался, следуя той же логике, что они сами, на такие слова, которые меня, мальчика, наиболее отчетливо объявляли девочкой. Поэтому в конечном счете они сошлись на «Малышке». Когда за моей спиной кричали «Малышка, Малышка!», я сперва не реагировал, тогда они начинали меня толкать, щипать, бить в спину, даже плевать в меня. Я, покраснев от обиды, лез в драку, а мальчишки в зависимости от настроения либо били меня в ответ так, что я падал, либо, наоборот, отскакивали и со всяческими ужимками прыгали вокруг меня, выкрикивая «Малышка!» на разные лады. Иногда они совсем грубо насмехались надо мной, заменяя обидную, но невинную «малышку» на «соплячку», «мандавошку» и другие еще более оскорбительные прозвища. Насмешки и оскорбления особенно усиливались к концу учебного года, когда я оказывался единственным, кому не было полных 13, 14, 15, особенно 15 лет. Почему-то в девятом классе насмешки, грубые шутки, разнообразные тычки и удары были более частыми, злыми, больными и обидными, чем раньше. Иногда это было настолько больно и обидно, что я возвращался из школы, еле сдерживая слезы, и давал волю слезам, оказавшись дома. Не знаю, в чем была причина их усилившейся злости: то ли мальчики выросли, возмужали и захотели показать свои силу и взрослость друг перед другом, отыгрываясь на самом младшем, то ли им хотелось покрасоваться перед девочками самым безопасным способом. Хотя девочки такой способ заигрывания воспринимали не лучше, чем дергание за волосы и непристойные шутки. Сами девочки относились ко мне покровительственно и даже иногда защищали меня, я это воспринимал без обид, даже с благодарностью, пока одна из девочек не сказала мне, что я возбуждаю у них материнский инстинкт, и они покровительствуют смазливому малышу. После этого мне не хотелось видеть ни мальчиков, ни девочек, больше всего мне хотелось отменить решение моих своих родителей, пропустить год и поступить в тот класс, который полагался мне по возрасту. В конце девятого класса, как бы в ответ на мои мучения, природа пошла мне навстречу – мой рост, который я измерял с точностью до миллиметра как минимум три раза в день, стал увеличиваться более быстрым темпом, чем раньше, и, как мне казалось, я начал превращаться из мальчика в юношу. Чтобы помочь природе, я взялся, хотя и не столь регулярно, как за измерения роста, за физическую подготовку – бег по вечерам, упражнения с гантелями, отжимания от пола и подтягивание на турнике, который сделал отец в моей комнате. Я хвастался перед родителями несколькими дополнительными миллиметрами роста и умением отжаться на один-два раза больше, чем раньше, и они искренне радовались моим маленьким успехам. Все это время я уговаривал родителей пожалеть меня, отменить их решение и каким-то образом, например, через второгодничество, дать мне возможность перейти в класс, который мне полагался по моему возрасту. Самые жаркие споры с родителями у меня разгорелись именно в конце девятого класса, перед сдачей ОГЭ, когда усилились насмешки, порой переходящие в настоящую травлю. Я упрашивал маму, чтобы ее знакомые медики придумали мне какую-нибудь болезнь, которая позволила бы мне остаться на второй год, ибо это был самый удачный момент для второгодничества из-за особых правил перехода из девятого класса в заключительные десятый и одиннадцатый. Без ОГЭ никого в десятый класс не принимают, причем ОГЭ нужно сдать в июне или самом начале июля, дальше учителя уходят в отпуск и сдавать экзамены больше некому. Если я не сдам ОГЭ, то далее у меня свободный год, так как по школьным правилам «ученик может повторно пройти обучение с посещением школы или получить основное общее образование в форме семейного образования с последующей сдачей ОГЭ». Но я сделал большую ошибку, упрашивая родителей оставить меня на второй год, и в то же время показывая им, как я вырос и стал сильнее. Моя мама страшно боялась армии, и во время каждого подобного разговора повторяла мне, что издевательства моих соклассников – это детские игрушки по сравнению с дедовщиной в армии и издевательствами бедных ребят из провинции над богатеньким московским ботаником. При этом она обнимала меня, умоляла еще немного перетерпеть, нежно гладила по голове и извиняющимся тоном шептала мне на ухо, что я уже вступил в период быстрого роста, и эти издевательства скоро вообще прекратятся. Тем не менее, в конечном счете моя настойчивость все же имела некоторый эффект. Родители согласились попробовать перевести меня в другую школу, хотя моя школа им очень нравилась, как высокими показателями сдачи ЕГЭ, так и своим расположением – всего пятнадцать минут ходьбы от дома. Отец сумел договориться с директором другой школы, расположенной дальше (туда надо было ездить на автобусе или метро, но это меня не пугало) и имевшей худшие показатели, но тоже с усиленным изучением информатики и английского. Однако, когда все уже вроде бы было договорено, строгая тетка-директор той школы захотела посмотреть на нового ученика, и, увидев мой маленький рост и детское лицо, категорически отказалась брать меня в десятый класс даже при самых высоких баллах ОГЭ. Отец стал ее уговаривать, но она резко ответила: «Я уже достаточно намучалась с малолетними вундеркиндами. Больше мне такого добра не надо», и почти выгнала нас обоих из своего кабинета. Не только я, но и родители, особенно отец, гордившейся своим умением договариваться с самыми разными людьми, были обескуражены этой неудачей, наговорили мне много слов о том, что я быстро вырасту, и после этого надо мной перестанут издеваться. Точнее, папа немного колебался, но моя добрая и ласковая мама, всегда защищавшая меня от разных невзгод и обычно уступавшая в спорах не только папе, но и мне, стояла насмерть, она очень жалела меня, но снова и снова просила перетерпеть: «Ты сам увидишь, как они отстанут от тебя, когда ты станешь таким же высоким и сильным, как они». И единственная реальная возможность ускользнуть от моих мерзких соклассников была упущена. Прежде, чем идти дальше в своем повествовании, мне непременно надо рассказать о своей семье. Главой семьи был безусловно папа, Андрей Вадимович, программист по образованию и исходной сфере деятельности, которая на моих глазах расширялась и охватила какие-то коммерческие и финансовые дела и то, что мой отец называл «железом» — во всяком случае мне так казалось по обрывкам разговоров, которые я случайно слышал. В течение моих школьных лет он дважды сменил работу и сильно продвинулся по административной лестнице: из программиста он превратился сперва в начальника отдела, а потом — в технического директора своей фирмы. Его доходы, точного размера их я не знал, существенно превосходили мамины, хотя жили мы в квартире маминых родителей, которая после смерти моей бабушки, случившейся пять лет назад из-за перехода улицы в неположенном месте, была отремонтирована и существенно перестроена на возросшие доходы моего папы. Теперь в нашей квартире была большая кухня-гостиная, большая спальня родителей, довольно большая моя комната, небольшой кабинет отца, большой совмещенный санузел и еще отдельный туалет. Моя мама, Екатерина Владимировна, работала врачом-офтальмологом в специализированном магазине, продававшем очки. В отличие от папы она не меняла места работы. Менялись названия магазина и фамилии его владельцев, а она продолжала принимать пациентов в одном и том же кабинете, смотрела их глаза и затем выписывала рецепт на очки или отправляла в поликлиники и медицинские центры для более детального обследования. С годами она лишь научилась лучше давать отпор тем пациентам, которые путали врача со своей личной прислугой. Мои родители ходили на работу к десяти, а возвращались с нее поздно, часов в семь-восемь, нередко и в девять, только папа ходил почти каждый день, часто не только в будни, но также в субботу и даже в воскресенье, а мама ходила на работу не каждый день, хотя нередко ей тоже приходилось выходить в субботу и воскресенье. Тем не менее, каждый день мама будила меня, кормила завтраком и оставляла мне обед в стеклянных мисках, чтобы я разогрел его в микроволновке. В общем после школы я был предоставлен сам себе, и мог бы гулять, сколько хотел, благо никто из моих школьных преследователей не жил в нашем дворе. Но я редко хотел гулять — мои отношения с приятелями во дворе с годами стали холоднее, бесконечная игра в футбол на небольшой площадке возле дома мне надоела, а рано повзрослевшим девочкам я, домосед, ботаник и маменькин сынок, был неинтересен. Только в компьютерные игры через интернет я продолжал играть с ними, но и это становилось все скучнее, так как я почти всегда выигрывал в те игры, которые вызывали у меня интерес. Не знаю, что мне больше помогало – более мощный компьютер, более быстрый интернет, хорошие видеокарта и мышь и, наконец, моя большая компьютерная грамотность, ибо в дополнение к усиленному изучению информатики в школе по выходным дням папа часто занимался со мной, и мои компьютерные познания существенно превосходили познания подавляющего большинства дворовых приятелей, даже старшеклассников. Мои летние месяцы Когда была жива моя домашняя бабушка, мамина мама, то именно она проводила со мной почти все лето, сперва в каких-то съемных комнатах на разных дачах в далеком Подмосковье, а потом, когда у родителей появились деньги — в пансионатах в Крыму. После ее безвременной смерти меня стали отправлять на лето в более близкое Подмосковье к папиным родителям, где было смертельно скучно, еще скучнее, чем в городе, где рядом были мои родители, и мои дворовые приятели, с которыми я все же играл в компьютерные игры и в футбол и вел какие-то беседы во дворе. В дедушкином доме в Подмосковье не было никого, с кем я мог проводить время. В отличие от моей домашней бабушки, которая вела со мной длинные беседы обо всем на свете, бабушка с папиной стороны со мной почти не разговаривала, интересуясь только тем, хочу ли я поесть и здоров ли я. Да ей было и некогда говорить со мной, она была поглощена хозяйственными заботами, огородом и однообразными сериалами, которые смотрела, не отрываясь. Дед, бывший начальник местной милиции, наоборот, был мало чем занят, кроме чтения газет, просмотра новостных передач по телевизору и дрессировки огромного цепного пса, и вел со мной длинные беседы — точнее, он говорил, а я делал вид, что слушал. Ибо слушать его было совершенно неинтересно, он пересказывал новости, которые мы вместе с ним только что посмотрели по телевизору, бранил меня за то, что я такой хлюпик, что у меня нет бойцовского духа, как у моего отца и у него самого, долго и скучно ругал нового начальника полиции, пришедшего ему на смену, другое городское начальство, новых соседей, плохую погоду, соседских мальчишек, которые воровали яблоки, и даже комаров и ос, которые расплодились, как никогда раньше. Я ждал от него рассказов про героическую борьбу с преступниками и оборотнями в погонах в духе «Метода Фрейда» или, наоборот, «Бандитского Петербурга» и других криминальных сериалов, про погони, про славные победы над бандитами, про хитрые приемы детективов, но ничего подобного он не рассказывал. Вообще в его речах главными врагами были не преступники, а потерпевшие, которые были сами виноваты в своих несчастьях и в том, что слишком много требовали от милиции. — Выронил человек кошелек или сунул в карман так, что угол торчал, и какой-то гастролер у него кошелек стащил, ну как милиция его найдет. Изнасилованные женщины, особенно дачницы, в его рассказах были шлюхами, которые завлекали мужиков, а потом бежали жаловаться. — Вот ходила по улице в купальнике, на танцах жопой вертела, мужики и распалились, а она — нет, чтобы тут же домой пойти — продолжает перед мужиками жопой вертеть, глазки строить. Может, вообще все было по согласию было. Кто этих городских знает, у них мужички хилые, половина пидоры и импотенты, бабам могло настоящего мужика захотеться, а потом надо же оправдываться перед мужем, перед родителями, вот и подает заявление, а что ребята на зону на пять-семь лет загремят, ее не волнует. Когда дед был не в настроении, то виноватыми были даже трупы. — Убьют, голову размозжат, а я должен опознать, следственные действия проводить, виновных искать, перед разными инстанциями отчитываться, сидел бы человек дома, закончил работу — и сразу же домой, и никто его пальцем не тронул бы. Слушать все это не хотелось, но общаться, кроме него, мне было не с кем. Большие мальчишки не брали меня в свою компанию, но и не трогали меня, так как они очень уважали (страх и уважение они явно плохо различали) моего деда, с мальчиками моложе меня было совсем скучно. К девочкам я стеснялся подходить, но, в отличие от девчонок моего двора, они за мной подглядывали — я, конечно, для них был хлюпик и ботаник, но зато москвич с айфоном и макбуком. Но, когда одна из девчонок подошла ко мне и сама завела беседу, на завтра один из самых взрослых и сильных парней сказал мне, что если я буду приставать к их девушкам, то они забудут про уважение к моему деду, и мало мне не покажется. Меня эта девочка даже слегка заинтересовала, несмотря на малый размер груди, но не настолько, чтобы терпеть из-за нее побои и издевательства, которых мне хватало в моей школьной жизни. На следующий день я не пошел к ней, она поняла, что я струсил, и потеряла интерес ко мне — в душе мне было очень стыдно, но я изо всех сил старался выкинуть этот эпизод из своей памяти. Большую часть времени я был предоставлен сам себе, купался в озере, читал книжки, которые брал в местной библиотеке или находил в сети, слушал музыку, смотрел художественные фильмы и порнофильмы, мастурбировал, представляя себе то грудастых красоток, то своих соклассниц, то девушку, с которой я струсил заводить дружбу. Десятый класс Когда я вернулся в школу после летних каникул, выяснилось, что надежды моих родителей не оправдались, навстречу мне пошла лишь природа, но не самые злые гонители из числа моих соклассников. Они, по-видимому, чувствовали, что я ухожу из-под их власти и хотели напоследок насладиться радостью от травли более слабого товарища. Все самые худшие моменты конца девятого класса в десятом классе повторялись едва ли не ежедневно. Хотя я подрос за лето и стал еще больше заниматься гантелями и даже начал бить боксерскую грушу, которую мой отец добавил к турнику в моей комнате, справиться с нападениями целой группы мальчиков, зачастую начинавшейся с подножки или удара в спину, я никак не мог. У меня стали отбирать и перебрасывать друг другу телефон или рюкзак, подкладывать кнопки или жеванную жвачку на стул, а когда я не выдерживал и жаловался учителям, то мне устраивали темную, причем били больно, но каким-то образом почти не оставляли синяков. Сперва я плакался маме, которая меня жалела, но, как и раньше, при этом говорила о куда худших издевательствах и побоях, которые могут ожидать меня в армии. Она мне советовала вести себя как можно тише и попытаться помириться со своими обидчиками. Советы отца были противоположными — он, наоборот, советовал вести себя смело и давать отпор обидчикам. Следование советам мамы мои обидчики принимали за трусость, и, как правило, интенсивность побоев сокращалась, зато разных насмешек и издевательств становилось только больше. Следование советам папы, наоборот, вело к более жестоким побоям, хотя насмешек и издевательств иногда действительно становилось меньше. В итоге я перестал следовать советам обоих родителей, больше не жаловался учителям и даже почти не плакался родителям. Считая свое положение безнадежным, я замкнулся в себе и стал меньше тренироваться дома — все равно мне не побить нескольких мальчиков сразу, каждый из которых не слабее меня. Единственное, что должно было меня утешать, что в травле теперь участвовал не весь класс, а лишь группа самых мерзких соклассников, но остальные не защищали меня, а лишь не участвовали в травле, и не было никакой радости от уменьшения числа обидчиков. На переход после десятого класса я уже не надеялся, в нашей школе на второй год обычно не оставляли даже откровенных двоечников, их просто переводили из нашей школы с дополнительными уроками математики, информатики и английского в другую более слабую школу. Редкое исключение составляли лишь сильные ученики, перенесшие тяжелую травму или длительную болезнь в конце учебного года. Но я не подходил ни под одну из этих категорий. Учился я неплохо, по математике, информатике, физике и английскому у меня были в основном пятерки, по остальным предметам – чередование пятерок и четверок, моими самыми нелюбимыми предметами и слабыми местами были русский язык из-за орфографических ошибок, которые я делал в диктантах, и физкультура из-за отношений с соклассниками и малого роста. С такими оценками без травмы и болезни не было и речи о том, чтобы остаться на второй год. Мне казалось, что мои родители после того, как я перестал с ними говорить о своих делах в классе, объяснять появление новых синяков и вообще в отличие от прежних лет всячески уклонялся от ответов при их попытках выяснить что-либо, тоже стали терять интерес к моим делам. Однако подслушанный как-то раз их разговор на кухне показал, что они очень обеспокоены и просто не знают, что они могут предпринять. Я не слышал весь разговор, но некоторые реплики, которые я расслышал, врезались мне в память: — Мы сделали ошибку в прошлом году… — Но если он перейдет в младший класс, то все его мучения в течение десяти лет окажутся напрасными… — И риск попасть в армию резко возрастет… — Я не сумею безо всяких оснований уговорить их перевести его в младший класс, они просто переведут его в другую более слабую школу, где могут травить самого младшего в классе еще больше… Из-за подслушанных слов я еще сильнее укрепился в своем мнении, что никакого выхода нет. Но оказалось, что именно мои самые злые обидчики и стали инициаторами моего освобождения. В начале апреля на уроке физкультуры один из мальчиков, задиравший меня чаще других, подставил мне подножку, когда я быстро бежал за мячом. Падая, я все же попытался дотянуться до мяча, но вместо этого шмякнулся об пол, разбил лицо и сломал правую руку. Я вскрикнул, у меня потекли слезы от резкой боли, я с трудом встал, опираясь на левую руку, и учитель, прервав урок, отвел меня в медпункт. Врач, обнаружив, что рука у меня согнута под странным углом, перепугалась, и меня на школьной машине отвезли в травмпункт, предупредив, чтобы я ничего не говорил о подножке. Хирург травмпункта быстро разобрался в ситуации, рентген показал перелом, а свежая ссадина на ноге, не связанная с падением, указала, что я за что-то запнулся, так как все происходило спортзале во время игры в баскетбол, то врачу было нетрудно догадаться, что предмет, за который я запнулся, это скорее всего чья-то нога. Тем не менее, я послушался школьного врача и попросил хирурга в травмпункте ничего не писать о подножке. Мне сделали несколько обезболивающих уколов, долго и мучительно возились с выправлением моей руки, что-то говорили про какой-то ортез, но в конечном счете наложили такой же гипс, как в «Бриллиантовой руке». Так как правой рукой, которая болела и была закована в гипс, я писать не мог, а левой не умел, то мне выписали справку, освобождающую меня от занятий, хотя хирург сказал мне, что лучше бы я, несмотря на справку, все равно ходил на уроки, так будет проще догнать соклассников и закончить четверть. О его рекомендации я не стал говорить родителям, и назавтра остался дома, где с трудом одевался, не мог пообедать без посторонней помощи (к нам приходила пенсионерка из соседней квартиры, с которой мама договорилась, по-видимому, за деньги), мылся с папиной помощью: мамы я как большой мальчик уже стеснялся. Но зато я мог спать хоть до полудня, читать книги, слушать музыку и смотреть фильмы, сколько влезет, играть в компьютерные игры, не требующие быстрых действий, лазать по интернету, заходя как в программистские новинки и разные утилиты, так и на порносайты, а также пытаться программировать. Мастурбировать левой рукой было непривычно, но я быстро освоил это нехитрое занятие. Мои родители, несмотря на то, что я не передал им совет врача ходить на занятия в школе, сами предлагали мне не пропускать и слушать, что говорят на уроках: «Писать левой рукой тебе трудно, но гипс не мешает слушать, читать и запоминать». Но я всячески отказывался ходить в школу, говорил, что не хочу видеть мальчика, который мне подставил подножку, что я выполнил требование школьного врача и учителей — не выдал моего обидчика, хотя на самом деле это стоило бы сделать. Родители мне отвечали, что с рукой в гипсе меня никто не будет трогать, что мальчишки в этом возрасте часто очень противные, но задирать и бить однорукого никто не будет. Однако они переоценивали качества моих соклассников, точнее, одного из них. Когда в какой-то день я слишком слабо сопротивлялся желанию родителей отправить меня слушать учителей, они все же выпихнули меня в школу. Первые уроки прошли без серьезных инцидентов, но на третьей перемене мой главный недруг и частый зачинщик насмешек и травли то ли нечаянно, то ли нарочно толкнул меня в спину — я упал, к счастью на левую руку, которую вывихнул, спасая загипсованную руку. Девочки и даже некоторые мальчики помогли мне встать, и поступок моего обидчика никто не одобрил, однако в этот день я не мог ничего делать даже левой рукой — любое действие, от надевания куртки до похода в туалет, превращалось в длительное мучение, поэтому ходить в школу я отказался. В следующие три дня мама даже взяла выходные в счет отпуска, чтобы помогать мне, а походы в туалет (от маминой помощи я отказывался) были таким мучением, что я даже старался поменьше есть и пить, чтобы пореже мучиться в туалете. В школе мне предложили индивидуальные занятия, я не мог от них отказаться, и моя мечта пропустить год, которая вроде бы начала сбываться, так бы и осталась мечтой, если бы при очередном походе с мамой в поликлинику я не подцепил ветрянку, тягучую злую ветрянку с большим количеством язвочек. После нее стало ясно, что никакой аттестации за последнюю четверть я не смогу получить. Чтобы догнать свой класс и до учительских отпусков сдать зачеты и контрольные по всем предметам, я должен изо всех сил заниматься в июне и еще вдобавок ходить в школу и упрашивать учителей дать возможность написать контрольную или сдать зачет. Я очень просил моих родителей не портить мне лето, и, главное, отменить мое дурацкое обучение в школе в этом классе, позволить мне остаться на второй год, даже не на второй год, а на семейное обучение, то есть свободную жизнь. Моя мечта избавиться от моих мерзких соклассников почти сбылась, меня мог ждать целый свободный год. Я клятвенно обещал родителям все, что только мог придумать — что я буду учиться на одни пятерки, что я начну готовиться к ЕГЭ и различным олимпиадам прямо с десятого класса и еще много чего. Хотя по уважительной причине мне могли позволить учиться в одиннадцатом классе с условием сдачи итоговых контрольных и зачетов за десятый класс в первой четверти, но мои родители стали сдаваться. Их мнения разделились. Моя мама, хотя уже с большим сомнением, многократно со слезами на глазах повторяла, что за лето еще больше вырасту, что они от меня наконец отстанут, и опять говорила о том, что «издевательства моих соклассников – это детские игрушки по сравнению с дедовщиной в армии и издевательствами бедных ребят из провинции над богатеньким московским ботаником». Последняя фраза о бедных ребятах из провинции и богатеньком московском ботанике была ее любимой, и она ее повторяла многократно, но уверенности в ее голосе больше не было. Однако в нашей семье решения принимал папа, он тоже колебался, но все же его окончательный вердикт состоял в том, чтобы я остался на второй год с обязательным условием, что этот год я не буду болтаться без дела, а потрачу его с толком. У меня начиналась новая неведомая мне раньше жизнь, которую мои родители, конечно, заполнят какими-то занятиями, но в ней не будет ни моих мерзких соклассников, ни школы вообще. И в этой новой жизни я хотел встретить девушку, которая не знала тех насмешек и издевательств, которые я пережил, и относилась бы ко мне как к парню, а не как к смазливому малышу, нуждающемуся в защите. Мои мысли о девушке были столь неопределенны, что я не только не представлял ее лица и фигуры, но даже не представлял, чем я буду с ней заниматься. Мои представления о времяпрепровождении с ней колебались от чтения стихов, которые любила моя мама, и прогулок под ручку по паркам до всех самых грязных сексуальных сцен, которые я скачивал в интернете и представлял себе во время мастурбации. Папин план новой жизни Папа сказал, что за этот год мне надо превратиться во взрослого парня, заняться спортом, сперва общим физическим развитием, потом каким-то видом единоборств, например, кикбоксингом, так как он позволяет освоить удары руками и ногами, также где-то поработать, чтобы научиться общаться с людьми, подогнать русский и особенно английский, выучить на приличном уровне хотя бы один язык программирования, проще всего Питон, который я уже учил в школе и еще с папой, а от него можно пойти к Джаве и потом к Си. Ну, и ближе к весне я должен пройти заново весь курс десятого и всех предыдущих классов и сдать все контрольные и экзамены на «отлично». Я, разумеется, схватился за папино предложение и обещал все это сделать. Конечно, при таком множестве обязательств свободного года никак не получалось, но зато я избавлялся от своих соклассников, и, хотя папины требования мне казались крайне завышенными — он очень много от меня хотел, я мысленно представлял себе (пропуская сам процесс обучения), сколь многому я научусь. Я даже не спорил со словами отца о том, что я достаточно отдохнул и побездельничал в апреле-мае, поэтому прямо с начала лета я должен начать заниматься спортом, сперва в июне будет месяц реабилитации, а с июля я начну заниматься с индивидуальным тренером на полную катушку, чтобы потом пойти в секцию кикбоксинга. Также он прямо в июне нанимает репетиторов по русскому, который действительно был моим слабым местом, и по английскому, хотя я был одним из лучших в классе по английскому, но, по папиному мнению, мой английский был все равно слаб, причем во всех отношениях – разговорный, письменный, специфически-программистский. Ну а в июле разминка заканчивается, я должен не только заняться спортом, но и начать работать. Изучение языка программирования, алгоритмов и структур данных желательно тоже лучше начать в ближайшее время, но пока в летние месяцы он дает мне еще время превращаться во взрослого человека не в полную силу Я слышал обрывки их споров с мамой о моих занятиях, об их чрезмерности после долгой болезни, о необходимости летнего отдыха им и мне, но отец, как и обычно, брал верх над ней. У меня начиналась новая жизнь, и я надеялся в этой новой жизни не только освоить язык программирования или английский, но также наконец познакомиться с девушкой. Мои планы знакомства теперь приобретали некую определенность – в первую очередь я хотел обнять девушку, прижать к себе и поцеловаться с ней, а затем подержать в руках, хотя бы через лифчик, ее грудь. Как любой современный мальчик я видел в интернете все детали строения женского тела и все подробности всех видов секса, но никогда не смотрел на женскую грудь вблизи, лишь мимолетно видел полуприкрытую мамину грудь или груди каких-то девушек на пляже, и уж совсем не знал, какова женская грудь на ощупь. Но все мои уроки не приближали меня к романам. После короткой реабилитации я попал в фитнес-клуб, где было даже больше девушек, чем парней, в том числе были и девушки примерно моего возраста, но они там занимались давно, умели много больше меня, поэтому смотрели на меня с легким презрением (или мне так казалось). Несмотря на их презрительные взгляды, я делал робкие и безуспешные попытки с ними познакомиться, которые вскоре пришлось прекратить, ибо нанятый папой тренер взялся за меня столь интенсивно, что на занятиях мне стало не до них. Тренер сказал, что у меня хорошие природные данные, но моя лень заниматься своим телом, сделала из меня хлюпика, но он даже вопреки моему желанию сделает из меня человека. Мне эти слова очень не понравились, так как мои обидчики нередко их произносили перед тем, чтобы ударить, но у тренера они имели другое значение. Он объяснил мне, что у него двойная цель – сделать меня более сильным и ловким, а также превратить меня из хлюпика в парня с красивой фигурой. Для этого он в добавление к гимнастическим и силовым упражнениям заставлял меня заниматься растяжками и бодибилдингом. Кроме этого он советовал, где и как я должен питаться, его способы питания по пять-шесть раз в день в каких-то особых кафе были весьма дороги, у меня возникло подозрение, что у тренера была личная заинтересованность в питании его подопечных в определенных кафе, но отец был готов все это оплачивать, и я оставил свои подозрения при себе. На уроках английского с учительницей, дружелюбной женщиной возраста моих родителей, занимался не я один, со мной вместе учились мужчина тридцати с лишним лет, которому язык плохо давался, хотя он старался изо всех сил, и студентка старших курсов, которой язык давался очень хорошо, несмотря на плохое стартовое знание. Наши занятия были в основном проходили в форме наших с мужчиной диалогов с девушкой, где мы выступали то как клиенты в разнообразных местах, от банка и почты до бара или сауны, то как ее поклонники, а она была то холодна как лед, то, наоборот, приветлива и мила. В том числе мы даже пытались ухаживать за ней, однако ухаживать полагалось не в российском стиле с откровенными комплиментами и приглашениями на свидания, а с помощью более косвенных выражений симпатии, переходя к откровенному флирту, только если девушка принимает завуалированные намеки на ухаживания. Иногда мы менялись ролями — мужчины исполняли роль менеджера или продавца, а девушка играла роль клиентки. Хотя все разговоры велись по-английски, да и стиль ухаживания отличался то того, что я краем уха слышал в жизни или подробно наблюдал в российских фильмах, но, тем не менее, при моей абсолютной неопытности даже эти уроки общения с девушками казались мне полезными. Хотя я отчетливо понимал, что это были лишь игры — ни мужчина, ни, тем более, я совершенно не интересовали нашу соученицу в роли поклонников, мы были просто партнерами, коллегами в освоении английского языка. Уроки русского не носили такого развлекательного характера, и никаких девушек там не было. Учительницей русского и заодно литературы оказалась с виду классическая училка примерно пятидесяти или пятидесяти пяти лет, каких я видел немало в школе, гордящаяся тем, что ее ученики сдавали ОГЭ и ЕГЭ по русскому языку на пять с плюсом, как она выражалась, и никому из ее учеников ее предмет не помешал поступить в вуз. И все же моя мечта встретить девушку осуществилась, хотя и в менее ожидаемом месте…