Лера (начало)

Кафе-столовая и квартира-общага Этим менее ожидаемым местом было большое кафе-столовая, куда папа направил меня работать в начале июля. Сперва я хотел устроиться курьером на самокате или велосипеде, но этот вариант мама напрочь отвергла, сказав, что это слишком опасно на наших улицах. Папа неожиданно ее поддержал, добавив к ее словам, что при такой работе у меня будет минимум общения, большая часть времени будет проходить в очереди за получением товара и в дороге. В конечном счете папа меня определил на самую грязную работу – в посудомойку. Мы, черная кость большого коллектива кафе-столовой, забирали грязную посуду в залах, малую часть складывали в посудомоечную машину, предварительно очистив тарелки от остатков еды, а основную часть мыли руками, причем довольно скверно. Большим минусом этой работы было состояние рук, нам выдавали резиновые перчатки двух сортов: одни очень толстые и неудобные для работы, другие, наоборот, очень тонкие и хлипкие, рвущиеся при каждом задевании о что-то острое. Да и, кроме того, от перчаток и горячей воды руки неприятно прели, и вопреки правилам мы частенько мыли посуду голыми руками. Моя мама, обнаружив это, стала давать мне хорошие медицинские перчатки, и по утрам и вечерам смазывать мои руки дорогими кремами, так что и здесь я оказался в более выгодном положении, чем остальные. Компания в моечной была странная – две таджички неопределенного возраста, хромой пенсионер и спившаяся женщина лет сорока-пятидесяти (не знаю, как ей дали санитарную книжку). И в этой компании было безумно скучно, я с нетерпением ждал окончания рабочего дня, который у меня из-за моего возраста был короче, чем у других. Но через две недели после начала моей работы в эту компанию добавилась девушка Лера года на три или четыре старше меня, которую перевели сюда из официанток на три месяца за обсчет клиента, грозившего подать на кафе в суд. Как мне показалось, остальные официанты и раздатчики в залах самообслуживания, за исключением ее подруг, как-то неохотно с ней общались, то ли обструкция входила в наказание, и они выполняли пожелания начальства, как она сама утверждала, то ли она им тоже чем-то насолила, и они ее не любили по своим причинам. Таджички говорили только между собой, спившаяся тетка и хромой мужчина постоянно ворчали, каждый о своем, не слушая других, Лерины подруги забегали в моечную, но нечасто и ненадолго, поэтому в нашей моечной я оказался единственным собеседником для девушки. Я стеснялся общества своих одноклассниц, но почему-то с Лерой мне было очень легко общаться, хотя она была старше и гораздо опытнее меня. В основном говорила она сама, рассказывая про своих бывших коллег и наше начальство, обвиняя тех и других в разных грехах. Также она рассказывала о своих бывших кавалерах, о том, как она приехала поступать в университет в Москву из своего городка, не прошла по конкурсу в первый год, во второй год выбрала самый захудалый университет и самую убогую специальность, куда хватило ее баллов ЕГЭ, поучилась месяц, параллельно работая официанткой, и бросила учиться. «Ненужная скучища, — говорила она, — все равно на хорошую работу в Москву меня не возьмут. Так стоит ли надрываться, совмещая работу с учебой?» Бросив свой университет, она осталась работать в Москве, не желая возвращаться в свой занюханный городок, к своей недоброй и пьющей матери, во всяком случае именно такой представала ее мать в ее рассказах. Ее родной городок, судя по тому, что она о нем говорила, напоминал городок, где жили мои дедушка и бабушка, и где бы мне тоже не хотелось жить всю жизнь — мне он и за лето изрядно надоедал. Я поначалу все это с интересом слушал, впервые во время этих разговоров по-настоящему понимая, как мне повезло родиться в Москве единственным ребенком у обеспеченных и любящих родителей. Лерины немудрящие истории вызывали у меня интерес и жалость, смешанную с сексуальным желанием. Хотя постепенно меня стали одолевать сомнения в правдивости ее рассказов — если суммировать все истории, которые она рассказала про себя, то получалось, что ей надо было прожить в Москве не менее трех-четырех лет, и тогда ей должно было быть не девятнадцать, а по меньшей мере двадцать один или двадцать два. Мне очень хотелось заглянуть в ее паспорт, когда она отходила, я даже делал пассы руками около ее сумочки, но залезть в нее и достать паспорт так и не решился. Постепенно я стал меньше ее слушать и больше разглядывать ее внешность, пытаясь украдкой заглянуть под юбку и за пазуху.  Я не мог ее назвать красивой, у Леры были довольно грубые черты лица, подчеркнутые вульгарным макияжем, коротковатые и кривоватые ноги, но зато у нее была большая грудь, колышущаяся при ходьбе, предмет моего вожделения. Я старался отводить взгляды от ее груди, но она легко заметила мой интерес к ней и над ним посмеивалась, то обещая показать мне и дать приласкать свои сиськи, как она выражалась, то говоря, что не покажет и не даст прикасаться, так как я еще не дорос. Но меня привлекала к ней не только ее грудь и неопределенные надежды расстаться с девственностью. Она еще чем-то менее уловимым влекла меня к себе — то ли легкостью общения с ней, то ли своим оптимизмом в той непростой ситуации, в которой она находилась, и порой даже внешностью. Иногда, когда ее макияж не был слишком вульгарен, я видел в ней женское обаяние и даже при поворотах головы под определенным углом какую-то красоту в духе красавиц из русских сказок. Жила она в чем-то, похожем на общежитие, с двумя соседками в комнате и общими кухней, ванной и туалетом на ее комнату и еще на две комнаты, в которых тоже жило по несколько девушек в каждой. Зато она обедала в кафе, завтрак и ужин они с девушками готовили из унесенных с работы продуктов, преимущественно не краденных, а оставленных посетителями на тарелках, а проживание в квартире-общежитии, как она с гордостью говорила, стоило ей всего десять тысяч в месяц, что оставляло ей деньги на одежду и уход за собой. Правда, вставать ей приходилось в седьмом часу утра, только для того, чтобы суметь принять душ, сходить в туалет и накраситься, ибо с восьми или даже с половины восьмого в туалете и в ванной, где стояли две душевые кабинки и над двумя мойками висело два зеркала, было не протолкнуться. Сперва мы с ней разговаривали в нашей моечной, а потом мы стали гулять вдвоем по улицам, и я ее приглашал в кафе здорового питания разделить со мной назначенные тренером трапезы — деньги, которые я за это платил, ее поражали. Не каждый раз, но точно в одну из двух или трех прогулок я ей что-то дарил. Сперва я дарил ей цветы, но она была слишком прагматична, чтобы любить букеты, которые в ее комнате в общаге и поставить было некуда. Потом цветы сменились на дешевые украшения, какую-то косметику по ее выбору (надо отдать ей должное, она не просила меня покупать действительно дорогие вещи), зонтик, перчатки, темные очки и другую мелочевку. Кроме того, я ей давал самую ценную вещь в нашей моечной – медицинские перчатки, которые получал от мамы, однако разорвав несколько пар, она их стала беречь и преимущественно пользоваться казенными или мыть посуду голыми руками. Она считала меня очень богатым, и после подробных рассказов о своей общаге расспрашивала, как живут богатые москвичи, но мне было решительно нечего ей рассказывать, единственные мои собственные предметы роскоши – это были отдельная комната, компьютер, макбук, планшет, айфон и только что полученные занятия фитнесом, русским и английским, а также спортивное питание, которое я теперь часто делил с ней. Остальное – квартира, Мерседес, поездки за границу, дорогой ремонт и все прочее – всецело принадлежало родителям, и я никак не мог считать это своим собственным. А моя одежда ничем не выделялась на фоне других московских подростков моего возраста. Наши прогулки длились долго, так что из-за них я нередко опаздывал на фитнес или уроки, получая заслуженный нагоняй, но это было лучшее время — когда грязные тарелки были позади, а я иду по улице с девушкой, причем старше меня на три или даже четыре года, и она слушает меня, дожидается моих ответов на ее вопросы, даже порой прижимается ко мне. Когда погода была дождливой, то мы заходили под какие-то навесы и сидели там или чаще шли в разные кафе, не только рекомендованные моим тренером. В этих кафе я сделал несколько попыток заказать вино, но всюду получал в ответ требование показать паспорт. Лера, то ли из солидарности со мной, то ли из-за нежелания показывать паспорт, то ли из-за боязни, что ее обвинят в спаивании несовершеннолетнего, тоже вино не заказывала, но у нас и под кофе и соки, вопреки моим опасениям, беседы не прерывались, а Лера не смеялась над отказами официантов. Я не был влюблен в Леру, я видел ее недостатки, я не слишком верил ей, но она прочно вошла в мою жизнь. Я ловил себя на том, что веду с ней мысленные разговоры, я представлял ее при мастурбации под душем или в постели, из моего воображения исчезли соклассницы и красавицы из интернета, осталась одна Лера с ее большой грудью и коротковатыми ногами. Однако, обдумывая свои отношения с ней, я очень переживал, что время идет, общение с Лерой длилось уже больше двух месяцев, а наши отношения так и остаются прогулками и разговорами, даже ее обещания, что она когда-нибудь разрешит мне прикоснуться к ее груди, я слышал от нее все реже и реже. Я прочитал в интернете множество глубокомысленных рассуждений на тему, что у каждой привлекательной девушки, кроме поклонников, с которым спят или по меньшей мере милуются и целуются, есть своя френдзона, куда отправляют поклонников, не вызывающих желаний, и откуда очень трудно или почти невозможно выбраться. Наши разговоры, посещения кафе и прогулки почти один в один подпадали под описания френдзоны, и все советы, как попытаться из нее выбраться, мне мало подходили. В первую очередь все советы романтического плана разбивались об мою неопытность, об отсутствие у меня настоящих романтических чувств к Лере и об ее прагматичность. Я не представлял себя, признающимся в любви к ней, мне казалось, что мои слова прозвучат натужно и неискренне, а она посмеется над ними. В конечном счете сработал или, точнее, обещал сработать самый простой совет – уделять девушке все меньше внимания, предложенный еще Пушкиным («Тем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей»). Вернее, я не руководствовался ни «Евгением Онегиным», ни инструкциями из интернета, а безо всяких советов стал отдаляться от нее – мне стали наскучивать ее довольно однообразные и предположительно придуманные рассказы о ее жизни и жизни ее подруг, я с горечью признал, что не нравлюсь ей как ее парень, и моя мечта прикоснуться к женской груди с ней вряд ли осуществится. Я даже стал искать знакомства на фитнесе и сумел познакомиться по именам, хотя пока без обмена номерами телефонов, с одной из девушек, которая внешне не принадлежала к самым привлекательным, но зато была более улыбчива, чем ее красивые подруги, и я чувствовал себя рядом с ней увереннее, чем с остальными, которые неохотно шли на контакт со мной. Я надеялся, что при второй попытке ухаживания за девушкой я не сделаю тех ошибок, которые привели меня в Лерину френдзону. Поглощенный переживаниями о Лере, френдзоне и своей невезучести, я почти не заметил, что этим летом, вопреки давним традициям нашей семьи, никуда не поехали отдыхать не только я, занятый множеством дел, но и мои родители, которые всегда уезжали в летний отпуск, на две недели со мной, и еще на две недели вдвоем, без меня. Я слышал обрывки их разговоров на кухне, ведущихся в основном гневным шепотом, но поглощенный своими новыми занятиями и своими переживаниями, не обращал внимание не только на них, но даже на слезы моей мамы. Впрочем, когда я все же попытался спросить маму: «Что случилось?», она ответила, что это их с папой дела, и нетвердым дрожащим голосом отправила меня спать. Лера, естественно, заметила мое охлаждение, стала проявлять ко мне больший интерес и даже пригласила к себе в ее квартиру-общагу отпраздновать наш общий праздник – ее срок работы в посудомойке заканчивался через неделю после моего дня рождения. В качестве подарка мне на день рождения она обещала, что наконец даст мне приласкать ее грудь, но только нежно и недолго. «Ты еще слишком маленький, но ты так хочешь, что на день рождения я тебе наконец позволю». — сказала она, подчеркивая, какую великую и незаслуженную милость она мне оказывает. Я не был уверен, что такая великая милость действительно будет оказана, но с нетерпением ждал этого дня, куда больше, чем празднования моего шестнадцатилетия с родителями, интересного лишь подарками, в первую очередь конвертом, полученным от папы.