Как я провел лето (окончание)

После отъезда маминой подруги Прежде всего я оказался привязан к маме. Мне пришлось хотя бы через день с ней вместе ходить на ее дикий пляж, это было далеко, долго, а на самом пляже, где даже по максимуму было лишь несколько одиночных людей, несколько парочек и иногда одна небольшая группка читателей книг, я постоянно скучал, мама лишь изредка ходила купаться, в основном читала и со мной мало разговаривала. Одинокой девушки, к которой можно было бы присоседиться, на это этом пляжике не было, да и вообще народ часто уходил оттуда, и мы оставались вдвоем с какой-то парой или вообще одни. Но хуже скуки на пляже был пьющий мужик, который пытался ухаживать за мамой в столовой пансионата. Бойкая и решительная тетя Галя легко прогоняла неуместных ухажеров, а у моей тихой и интеллигентной мамы это плохо получалось. После маминых слов: «Уйдите, пожалуйста, и не мешайте нам обедать», он преувеличенно галантно извинялся и через пять минут подходил к нам снова, как будто не было предыдущего разговора, причем часто появлялся не один, а с несколькими приятелями, тоже подвыпившими уже к обеду. Обеды и ужины, которые в присутствии подруги были просто скучными трапезами, сейчас превратились в мучение, причем, по-видимому, у этих мужчин были деньги или особые отношения с работниками пансионата, поэтому наши с мамой обращения к ним вели только к замечаниям, которые делались в полушутливой форме и не оказывали никакого влияния на поведения пьяных. Вероятно, именно неспособность моей мамы по-настоящему послать навязчивых кавалеров привела к тому, что при тете Гале они приставали не только к нам, но и к другим женщинам без сопровождающих их мужчин, а после ее отъезда мы стали определенно главной жертвой их приставаний. Я пытался заменить решительную подругу, но слова шестнадцатилетнего юноши не воспринимались ими всерьез, а мои угрозы написать уничижительный отзыв на сайте пансионата вообще не воспринимались — буфетчицы и официантки, как я понял, были едва знакомы с интернетом. Моя попытка потребовать жалобную книгу были пресечена самой мамой, которая не хотела вступать в столь конфронтационные отношения с местом, где мы живем. Но ее неготовность к конфликту была воспринята этими алкашами едва ли не как желание вступить в контакт с ними. Они стали преследовать нас не только в столовой, но и около пансионата. Самая неприятная встреча с ними случилась, когда они вчетвером, уже изрядно выпившие, увидели нас по пути на наш дикий пляж и пошли за нами — я предлагал маме вернуться, но она, как мне показалась, опасалась пойти по пустынной дороге им навстречу, и мы продолжали идти в прежнем направлении. Я говорил маме, что лучше мы столкнемся с ними на дороге, где есть надежда докричаться до людей или я сумею как-нибудь отойти от них и вызвать полицию, хотя, глядя на поведение работниц пансионата, я не очень верил и в местную полицию, может быть, у этих людей есть и особые отношения с полицейскими: почему они так спокойно расхаживают повсюду пьяные и пристают к людям. Эти сомнения я не высказывал маме, ибо все равно считал, что лучше встреча с ними произойдет на дороге, чем на пустынном пляже. Тем не менее, мы продолжали двигаться на пляж, все более отдаляясь от мест, где легко встретить прохожих. Когда мы начали спускаться к морю, я увидел, что пляж вопреки обыкновению вообще пуст, нельзя сказать, что это был первый такой случай, но все же обычно там отдыхало хотя бы несколько человек. Я еще раз предложил маме повернуть назад, громко крикнув несуществующим людям, якобы купающимся в море, что мы сегодня, пожалуй, не будем с вами загорать и вернемся назад, но теперь мужчины шли за нами почти по пятам, и мама явно боялась встречи с ними на крутом спуске, да и я сам опасался такой встречи. Их пьяное состояние и злобная матерная брань, доносившаяся до нас, делали подобную встречу малопредсказуемой, вплоть до того, что они кого-то из нас случайно или намеренно просто скинут с обрыва вниз. Случай на пляже Когда мы спустились вниз и стали искать место, чтобы устроиться, я предложил маме сказать: «Что-то сегодня неподходящая погода, видишь, неслучайно людей почти нет, и мы тоже пойдем обратно». Мама приняла мое предложение, громко произнесла мои слова, и мы было повернули обратно. Но было уже поздно. — Неужели вы думаете, что так свободно уйдете, сперва с тобой позабавимся, а потом уж тебе, Катя, и уходить не захочется. Я увидел, как мамино лицо стало белым, и она, стараясь сдержать дрожь в голосе, произнесла: — Мы все же пойдем обратно. Они отпустили какую-то совсем хамскую и похабную шутку по маминому адресу и преградили нам путь. Я, вспоминая то, чему меня учили на кикбоксинге, со всей силы ударил первого мужика ногой по голове, он упал и сперва даже не попытался подняться. Не теряя ни секунды, я почти уже попал второму кулаком в челюсть, но третий откуда-то сбоку заехал мне под дых — от боли у меня перехватило дыхание, я еле удержался на ногах, согнулся пополам и тотчас получил удар по скуле. Я попытался разогнуться и ответить, но было уже поздно — меня схватили, свалили на землю, два тяжелых мужика придавили мне руки и ноги, я чувствовал, как подошвы с жесткими краями пережимают мне руки, пытался вырваться, но это было невозможно. И больше я ничем не мог ей помочь. Я видел, как они схватили маму, и она кричала со всей мочи, но кричать было некому, рядом никого не было. Один из мужиков спустил трусы, показал свой омерзительный вонючий член, и гнусным голосом сказал: — Получишь мой трипперок, красавица, тебе обязательно понравится. — Вы сядете на пятнадцать лет! — крикнул я. В ответ меня ударили ногой по лицу, и у меня, как мне показалось, стал образовываться синяк и с другой стороны лица, но судя по всему, эти слова их пугнули, в их пьяных головах что-то шевельнулось. Один из них произнес: — Мы тебе предлагаем на выбор, либо на наших глазах поебешься с сыночком, либо мы тебя вчетвером трипперком наградим. Мама плакала и кричала, но этот невозможный выбор ее добил, она как будто онемела, глядя, как расползаются синяки у меня на лице и на передавленных руках, а они на все лады предлагали ей потрахаться со мной. Тот четвертый, который говорил о триппере, из них поднес свой вонючий член совсем близко к ее рту, но не пихнул в губы, а спросил: — Ну так с кем, с нами или с сыночком? Я не знаю, был ли у него на самом деле триппер, но вонь, доносящаяся даже до меня, лежащего на земле, и белые разводы на крайней плоти и головке члена, действительно казались проявлениями какой-то венерической болезни. Маму то ли мои передавленные руки, на глазах меняющие цвет, то ли этот больной вонючий член так напугали, что она крикнула: — С сыном, с сыном! Им явно это понравилось, после секса с сыном она вряд ли обратится в полицию, а они получат некоторое удовольствие, наблюдая за нами и дроча свои члены. — Только делайте все, что прикажем, ослушаетесь нас, получишь двойное удовольствие, и от сына, и от нас. Попробуй только нас не послушаться, сразу хуем рот заткну. — А ты кулаками не махай, а делай, что говорят, иначе наше говно будешь жрать, пока мы мамку будем ебать. И подобных реплик, которые могли быть и вполне возможно были настоящими реальными угрозами, они произнесли немало. Мужики встали с моих рук и ног, и главный из них сказал: — Поднимайся, сыночек, будешь мамку ебать. И не отлынивай, а то еще пизды получишь! Два раза выебешь — сперва спереди и потом раком. Другой добавил: — Кончать будешь в рот и на лицо, сыновья малофья мамке на пользу. Ситуация была настолько запредельной, что я вообще не представлял, что надо делать и как из нее можно выкрутиться. Если все мамины крики не привели сюда никого, то кричать бесполезно, полиции поблизости наверняка нет, драться тоже бессмысленно, с четырьмя мужиками, каждый из которых в полтора раза тяжелее меня, мне не справиться, моя первая попытка это наглядно показала, к тому же эффект неожиданности потерян, и даже с двумя из них я со своими передавленными руками и ногами и без эффекта неожиданности вряд ли могу справиться. Задним числом, прокручивая ситуацию, я понял, что правильный выбор состоял в том, чтобы одного из них взять в заложники, приложив что-то острое к глазу, но это острое надо было иметь или хотя бы достать из маминой сумочки ножницы или пинцет по пути сюда. Меня подняли, и я подошел к маме, она совсем сникла и полностью сдалась, ибо тихо сказала мне: — Только делай все нежно. После этого мы с ней действовали, слушая команды наших мучителей, обступивших нас кругом и дрочивших свои вонючие члены. Можно только удивляться, что эти грубые мужики, наверняка привыкшие брать женщин, срывая с них одежду и сразу пропихивая член во влагалище, давали нам очень грамотные распоряжения, скорее всего это следствие широкого распространения порнофильмов и интернета среди массовой аудитории, к сожалению, не коснувшегося работниц пансионата. Наши мучители хотели посмотреть или, хуже, сделать порнофильм для особо приятной дрочки и превратили нас с мамой в актеров в этой порносцене. Руководил нами самый большой и вероятно самый грамотный любитель порнографии. Он почти не произносил матерных слов, а старался использовать слова, вполне допустимые в реальном сексе – грудь, попа, член, клитор, губки, соски, … Самое худшее в его действиях было то, что он непрерывно снимал наш секс на телефон, и появление нас с мамой в сети как порноактеров могло быть лишь делом времени. Сперва он потребовал от нас поцеловаться, а от меня положить руку ей на грудь, затем я должен был снять с мамы лифчик, гладить и ласкать ее грудь, сосать соски, поглаживая ее попу через трусы. Следующее действие заключалось в том, что я спускался вниз, облизывая и целуя ее живот, доходил до ее трусиков, спускал их и начинал целовать половые губы. Целуя половые губы и клитор, я должен был не забывать при этом сперва гладить, а потом и мять ее попу. После моего лизания клитора ей было приказано снять с меня трусы и поласкать моим членом свои соски, обнимая мою попу, и только после этого взять член в рот и пососать. К сожалению, я не мог справиться со своим возбуждением, но меня удивило, что и она тоже возбуждалась в ходе этого акта, несмотря на их мастурбацию и вонь, исходящую от их членов, хотя мы ее чувствовали все меньше, вероятно, привыкли понемногу. Далее маме наш постановщик порносцены приказал маме лечь, задрав ноги, все внимательно посмотрели на ее щелку, и режиссер прижал палец к губам, показывая, что наблюдателям надо молчать, а мне следовало лечь сверху и осторожно, не делая ей больно (он то ли проявил заботу о маме, то ли просто издевался), вставить член, хотя больно маме не должно было быть, ибо ее щелка была мокрой. Мне было приказано трахать ее, одной рукой мастурбируя клитор, а на другой послюнявить пальцы и приласкать соски, насколько это возможно, пока я лежу на ней, и далее погладить губы и засунуть пальцы в рот. Я действительно, по-настоящему, как Леру или Лену, трахал маму, а она тяжело дышала и потом начала постанывать, как будто это была не постановочная порносцена «сын ебет маму», а настоящий секс. Когда я приблизился к финишу, который мне приказывалось не пропустить, мне надо было выстрелить спермой сперва на ее лицо, а потом в рот. Ей же было надо было показать всем свое лицо, залитое спермой. От демонстрации своего лица, залитого спермой, в ней ожили чувства, и она опять заплакала. Режиссер особо тщательно снимал эту сцену, даже выгонял своих товарищей из кадра, и мне становилось не по себе от мысли, что наш позор всплывёт в сети. Но возбуждение было сильнее, да и я был бессилен что-либо изменить. Но, засняв ее залитое спермой лицо, он не дал ей долго жить своими чувствами, приказав вытереть себя трусами и затем лицом, губами и языком ласкать мой член и мошонку, готовя меня ко второму акту. — Быстрее встанет, быстрее закончите, так что старайся его возбудит, — сказал безжалостный режиссер. Мама действительно старалась, даже спускалась языком и губами к нижнему краю мошонки в сантиметре от ануса, а также покрывая головку члена мелкими поцелуями и залезая кончиком языка в ее губки. Но это была ее ошибка, ибо навело режиссера на мысль: — А теперь поцелуйте друг другу попы, самые дырочки. Сперва мама поцеловала мой анус, она уже и так была поблизости от него, и лизнула его, после чего мой член предательски ожил. — Ладно, — сказал режиссер мне, — ты только губки полижешь. — Катя, становись раком, покажи нам свои губки, хорошие губки, раздвинь пошире ножки и приласкай себя. — Ну что, насмотрелись, а теперь ты их лижи и целуй, и постарательнее, сперва большие, потом малые. Я чувствовал, как мой член становится больше и тверже, стараясь не думать, что я лижу ту щель, которая меня родила, впрочем, промелькнувшая мысль об этом, привела лишь к большему возбуждению, причем мамино возбуждение было не меньше моего, мама текла так, как будто не приступала к сексу, а собиралась уже кончать. — Ну что, готов, тогда становись и трахай. Сперва вставь член и потискай груди, а потом держи за волосы и посильнее трахай, она уже мокрая. А ты ласкай свой клитор, нет, лучше не клитор, лучше соси пальцы. На самом деле ничего не вышло не из того, не из другого, мама не могла удержаться на одной дрожащей руке, но кадры были сняты. — Когда соберешься кончать, остановись. Но на этот раз я, несмотря на сильное возбуждение, долго не мог приблизиться к концу, наконец, когда я почувствовал близость финиша, я, следуя указаниям режиссера, остановился. — Молодец! — сказал он. — Теперь, Катя, становись на колени, а ты бери ее за уши и трахай в рот, да посильнее и поглубже. В своих быстрых и сильных движениях я порой доходил почти до маминого горла, но она не показывала никаких признаков рвотного рефлекса. Я предполагал, что наш режиссер прикажет мне еще раз кончить на лицо, но ошибся. Наоборот, он сказал мне: — Не вынимай изо рта, пусть высосет до конца и проглотит. Мама уткнулась лицом мне в пах, и я чувствовал, как точно она выполняет указания. Обнимая меня за попу и пряча лицо в волосах моего лобка, она честно высасывала остатки спермы, при этом она уже давно не плакала, глаза, прижатые к низу моего живота, были почти сухими. Мы некоторое время постояли в этой позе, потом я обернулся и увидел, что они ушли и уже находятся довольно далеко от нас. Хуже было то, что они уходили по тому же пути, по которому пришли мы, они могли нас еще раз подкараулить и устроить еще что-то ужасное. — Они ушли, но по нашей дороге, — сказал я, вынимая член и разжимая мамины руки, обнимающие мою попу. — Ты не будешь меня презирать? — спросила мама. — А ты меня? — ответил я. — Мы оба струсили. — У нас не было выхода, — ответила она. — Глупила и трусила я, а ты не струсил, ты мужественно сражался и давал верные советы, когда мы сюда шли. Она помолчала и добавила: — Давай оба забудем все, что сейчас произошло, и поскорей уедем отсюда. — Только подождем здесь, пока они уйдут далеко, — сказал я. Мой спокойный голос и мои рассудительные слова, по-видимому, слегка успокоили маму, она, не стесняясь меня (да уж чего стесняться в нашем положении), на моих глазах взяла сумочку, достала из нее салфетки, вытерла себя снизу сухими и влажными салфетками, пошла к морю, сполоснула там трусы, запачканные спермой, при мне выжала и надела их, а потом надела лифчик, я за это время также неторопливо надел свои трусы. Мы перевернули покрывало, чтобы не прикасаться к следам насильников, потом легли на него и замолкли, через некоторое время по слабым звукам я понял, что мама беззвучно плачет, я коснулся ее плеча: — Не плачь, ты же сама сказала, что ничего не было. Она дернулась, чтобы обнять меня и прижаться ко мне, но остановилась, ибо теперь наши объятия имели бы иной смысл. Я прижал ее лицо к своему плечу и почувствовал, как по мне текут ее слезы. Больше я ничего не мог сделать, любой более тесный контакт имел бы сексуальный смысл.   Перед отъездом Прошел примерно час, когда я сказал: — Они не будут нас так долго поджидать, пошли домой. Мы шли молча, мы не хотели и даже боялись говорить друг с другом. Перед входом в наш пансионат я сказал маме: — Купи в баре бутылку вина и закажи ужин в номер, сколько бы это не стоило. Мама не хотела ничего на свете, тем более ужинать, но по моей просьбе она заказала ужин, бутылку вина она не стала покупать: — Это не нужно, — сказала она. — От вина может быть только хуже. Она не ела, поел только я, после ужина она ушла в свою комнату, где сначала было очень тихо, а потом она заплакала в голос. Когда ее плач затихал, то она начинала произносить сперва шепотом, а потом истерическим голосом пугающие меня фразы: — Теперь незачем жить! — Вся моя жизнь рухнула! — Даже проститутки такого не вытворяют! И еще что-то в том же духе, потом она вдруг замолкала и через некоторое время неожиданно взрывалась новым плачем или новой истерикой. Я очень хотел ей помочь, но уже на пляже понял, что никак не могу это сделать. Я даже не знал, какую реакцию у нее вызывает самый мой вид, не исключено, что мои родители никогда не занимались оральным сексом, я ничего про это не знал, и воспоминания о том, что она вытворяла со мной и, более того, я сам с ней, теперь вызывают у нее чувство отвращения. Может быть, она потеряет материнскую любовь ко мне и будет представлять меня как напоминание о ее позоре и даже не как сына, а как насильника. Однако я гнал эти мысли из головы, и, хотя многие из них были страшной катастрофой, но на самом деле они не были настоящими страхами, ее возбуждение при нашем сексе никак не сочеталось с надуманным мною чувством отвращения. Отвращение она скорее могла испытывать к себе самой, втянувшейся в этот невозможный секс и, по-видимому, находящей тогда в нем какое-то запретное удовольствие. Из комнаты она вышла только в ванную и застряла там надолго, по звукам мне показалось, что она мастурбирует, тем более, что оба раза она, как мне казалось, была близка к оргазму, но не кончила. Я гадал, кого она представляла себе при мастурбации – меня или папу. Читать я не мог, рыться в интернете тоже, я пошел в ванную мастурбировать, ибо возбуждение от такого необычного секса у меня не проходило. Я думал о маме как о женщине, и о ней как о женщине знал очень многое, почти все — какой формы  у нее грудь, каков ее размер, насколько она мягкая и приятная на ощупь, как выглядят ее соски, как ее грудь реагирует на прикосновения, какая у нее попа, и как приятно ее сжимать, как выглядит ее клитор, как он вырастает в размерах при  возбуждении, какую полоску волос над ним она оставила, каковы на вид и на ощупь ее большие и малые половые губы, насколько глубоко и нежно ее влагалище, каков вкус ее смазки, как она сжимает член губами, как ласкает его языком, как легко она заглатывает его почти до самого горла, как она высасывает сперму, как приятно катать головку и ствол члена по ее лицу, как она целует мошонку и даже анус. Все эти знания не перечеркивают, но изменяют мои представления о маме, теперь это не просто мама, это мама-любовница. Даже если мы никогда больше не вступим ни в какой сексуальный контакт, что скорее всего так и будет, она все равно останется для меня мамой-любовницей, одновременно той, кому я плакал маленький и звал ее при болезнях и всяких обидах и неприятностях, и той, кого я трахал, той, которой я лизал клитор и щелку, и кто сосала мой член и глотала сперму. Я никак не мог заснуть. Произошедшее вызвало в моей душе какие-то тектонические сдвиги, я мастурбировал в ванной и у себя в постели, я вставал, пил воду, один раз даже кипятил себе чай. При этом я совсем забыл вонючих мужиков, их угрозы и побои, указания постановщика порносцены, на второй план ушли даже боль в скуле и в руках и синяк, расползшийся едва ли не на пол-лица, я помнил лишь то, что лизал мамину щелку и ее клитор (что никогда до этого не делал ни с одной женщиной), что трахал ее и кончал в рот, что она целовала мой член, мошонку и анус. Несколько раз я вспоминал съемки, которые вел наш режиссер на свой телефон, вздрагивал от ужаса и тут же выбрасывал эту мысль из головы. За ночь я кончил семь или восемь раз и лишь к утру заснул. Когда я проснулся, мамы не было в номере, а поднос с остывшим завтраком стоял на столе. Я съел невкусную холодную еду, вскипятил себе чай и стал ждать маму, не выходя из номера. Она появилась поздно, после того, как нам уже принесли обед, по-видимому, она сказала, что я болен чем-то заразным, потому что официантка забирала посуду в перчатках и в марлевой повязке на лице, а также сказала мне отойти, потом посмотрела на меня и произнесла уже менее официальным тоном: «Не знаю, чем ты заболел, но побили тебя неслабо». Я промолчал, не имея понятия, что мне следует говорить. Когда мама появилась, она быстро сказала мне, что достала билеты на завтра, что она не будет звонить отцу, а, приехав, мы расскажем, что ее пытались изнасиловать, а я ее защищал (эта часть рассказа была вполне правдива), а потом насильников спугнули случайные люди, появившиеся на пустынном пляже. Мы провели еще одни сутки в номере, практически не разговаривая друг с другом, исключая сугубо деловые реплики по ходу сбора вещей. Мама даже не пыталась каким-нибудь облегчить боль моих синяков, панически боясь снова прикоснуться к моему телу. Ночью я опять мастурбировал не менее пяти раз, и мама тоже ходила в ванную, по-видимому, с той же целью. Один раз я даже вспомнил про Юлю, но только затем, чтобы сравнить ее грудь с маминой, по всем канонам красоты девичья Юлина грудь превосходила мамину, но в эти дни у меня мамина грудь, меньшей величины, более мягкая и слегка обвисшая с сосками большего размера и не столь правильной формы, вызывала настоящее желание, а воспоминания о Юлиной груди были лишь приятной памятью о некоем красивом предмете. О Юле как о девушке Юле, моей девушке, весьма неглупой, доброй, веселой и остроумной, я не вспоминал вовсе.