Мы вернулись в Москву (начало)

Возвращение домой Наконец мы собрались, и такси довезло нас до симферопольского аэропорта за два часа до отлета. В течение всего пути домой мы молчали: в крымском такси, в аэропорту, в самолете, в ожидании багажа, в очереди на такси, в самом московском такси. Приехали мы уже затемно, в одиннадцатом часу. Около нашей двери мама меня спросила: — Ты помнишь версию? — Да, — ответил я. Она открыла дверь ключами, папа, не знавший о нашем возвращении, не вышел нас встречать. — Занеси сперва мои вещи в спальню, — сказала мама. Мы вошли в спальню и увидели расстеленную постель и лежащую в ней красивую женщину лет тридцати в каком-то легком ночном одеянии. Ее одежда и косметика были расставлены и даже разбросаны по всей комнате – на тумбочке с маминой стороны кровати, на стуле, на подоконнике, на шкафчике под маминым зеркалом, а что-то из ее вещей, сложенных на стуле, упало на пол. Сперва мама застыла, потом заорала: — Собирай вещи, шлюха, и вон отсюда, ты никогда больше сюда не придешь! Женщина с роскошными формами, не одеваясь, бросилась за сумкой и стала лихорадочно укладывать или, точнее, бросать в нее свои вещи. Потом мама, оставив где попало наши сумки, побежала в кабинет отца, он уже слышал крик, встал из-за стола и, не здороваясь, стал говорить, что это так вышло, и еще какую-то чушь. — Вон отсюда! — заорала мама. — Завтра вечером придешь поговорить о разводе. — Мне надо собраться на завтра, — сказал отец. — Соберешься у своей шлюхи! — крикнула она и сбросила его бумаги на пол, чудом не сбросив ноутбук. — Придешь завтра вечером, чтобы обсудить развод, а сейчас немедленно уходи. Он стал пытаться переодеться в костюм. — Уходи сейчас же, негодяй! — крикнула она и кинула его пиджак на пол. — Папа, действительно уйди вместе с ней, — сказал я тихим голосом. Папа не стал поднимать пиджак, а посмотрел на меня и увидел мой огромный синяк и синяк поменьше с другой стороны. — Что с тобой? — спросил он. — Неважно, сейчас уже совсем неважно, уходи, — еще тише сказал я. Почему-то мои слова на него подействовали. Они оба, отец и красивая женщина, которую, как я услышал из папиных слов, обращенных к ней, звали Валей, пошли к выходу. Она уходила с огромной сумкой, и рядом с ней шел папа с ноутбуком, даже не пытаясь перехватить ее ношу. Они вышли из квартиры в домашней одежде, она так вообще в плаще поверх ночной рубашки, и захлопнули дверь. Мама закрыла дверь на крюк, который по маминой прихоти сохранился у нас и после ремонта, села в кресло и зарыдала. У меня вообще не было слов, несмотря на поездку на отдых с мамой, я был скорее папиным сыном. Мой последний год жизни был сугубо его творением, созданным его усилиями, множеством его договоренностей и сугубо на его деньги. Меня просто убили его обман и его предательство. Хотя потом я задумался: предал он только маму или меня тоже. В общем получалось, что кроме нескольких фальшивых фраз, обязывающих меня ехать отдыхать с мамой, он меня ничем не предавал. Он, потратив немало времени и денег, протащил меня через всю намеченную им и реально весьма полезную программу свободного года и, по-видимому, собирался помогать мне дальше. Но эти рассуждения были сугубо головными, моим главным чувством была жалость к маме, у которой за три дня рухнула вся ее жизнь, я реально боялся, что она наложит на себя руки или сойдет с ума. Я не знал, что делать, обнимать и целовать маму я не мог, это имело бы неправильный смысл, говорить ей, что измена и, по-видимому, развод с мужем, с которым она прожила восемнадцать лет из тридцати семи лет ее жизни – это ерунда, мелочь, было бы совсем глупо. Столь же глупо было говорить ей, что она сильная и выдержит все испытания. Она была слабая, ведомая, а не ведущая, шедшая за своим мужем, за своей мамой, за своими подругами. Только с нахальными пациентами за долгие годы работы в оптическом магазине она научилась находить правильный тон, и со мной до самых последних дней она была мамой и, соответственно, старшей и ведущей. Хотя и отношения со мной за эти три дня потеряли определенность. Я стоял около нее, держал ее за плечо и молчал, не находя слов. — Я пойду помоюсь, — сказала она сквозь слезы. Я испугался этих слов, в ванной, заперев дверь, она могла утопиться или перерезать себе вены. — Не бойся, — сказала она. — Я пошла мыться с дороги, а не вешаться. Эти слова, говорящие о возращении к ней хотя бы части здравомыслия и остроумия, порадовали меня, хотя у меня оставалось подозрение, что она пытается обмануть меня своими словами. Она взяла домашний халат и закрылась в ванной, а я ходил взад-вперед по квартире, то прислушиваясь к тому, что происходит в ванной, то думая о том, что будет дальше. Как я буду общаться со своими родителями, как скажется наш с мамой секс на наших отношениях, когда мы останемся вдвоем в квартире, и эта мысль вопреки моим намерениям расцвечивалась сексуальными сценами, которые я упорно гнал из дневных мыслей. Но помимо действий мамы, опасности, что покончит с собой или сойдет с ума, меня, эгоиста, не меньше волновало то, что будет с моими отношениями с отцом, ведь это он вел меня по жизни, и без его направляющей руки я почувствовал себя жалким маленьким мальчиком, неспособным справиться с множеством проблем, свалившихся на мои плечи. Минута отчаяния Я понял, что я теряюсь, что я за три дня утратил все, что составляло мою жизнь, я мог бы, конечно, вспомнить и о Юле, которая вроде никуда не делась, но о ней я в тот момент вообще не помнил. Ее не было в моих мыслях о моей жизни, я думал о том, что от хорошей семьи из трех человек остались руины. Отец изменил матери, даже не изменил, обманул и предал в ту самую минуту, когда она переживала самый тяжелый эпизод своей жизни. Я не понимал, почему он меня послушался, когда я ему сказал уйти, может быть, причина в том, он искал повод расстаться не только не только с мамой, но и со мной, и мое указание ему уйти давало ему обоснование его действиям. Кто такая это его Валя, у которой хватило наглости жить в чужом доме, спать в чужой постели, расставить свои вещи на чужой тумбочке, перед чужим зеркалом? Она как будто не уводила чужого мужа, а как кукушка выталкивала из гнезда его настоящую владелицу, занимая ее место. Папа точно также ходил на работу, занимался в своем кабинете, когда Валя возилась на кухне, мылась в ванной, отдыхала в постели, а потом они трахались с отцом в этой постели в квартире, где моя мама родилась, выросла, похоронила обоих своих родителей. И вообще не только по всем человеческим законам, но даже чисто юридически эта квартира принадлежала моей маме. Если мой отец будет жить с такой женщиной вместо моей мамы, то не станет ли он сам таким же? Или, еще хуже, он уже стал, ибо Валя не сама сюда пришла и разлеглась в постели моей мамы, это отец ее сюда пригласил, предварительно изгнав нас в этот ужасный Крым. В тот момент я не помнил, что Крым выбрала мама, а отец возражал против него. Мне все его действия казались частью одного единого разработанного вместе с Валей плана избавиться от нас и начать иную жизнь, в которую мы ворвались и помешали. Впрочем, как мне показалось, у них есть уже своя квартира, в которую они могут с легкостью вернуться в любой момент. Я слышал из ванной сквозь шум воды тихие-тихие звуки плача, но они меня не расстраивали, скорее, наоборот, спасали от самого жуткого страха, они говорили о том, что мама жива, что она не утопилась и не перерезала себе вены. Но, представляя ее плачущей в ванне, я представлял не только ее голову, торчащую из воды или пены, а все ее тело, руки, ноги, грудь, то, что между ногами. Я пытался исключить эти детали из своей картины, но мне это не удавалось, наоборот, я вопреки своему умственному желанию всматривался в детали, представлял себе ее руку, ласкающую губки и клитор. И в это момент мне хотелось войти в ванную и прижаться к ней как к любовнице, а не как к маме. Я одергивал и проклинал себя, заставлял себя забыть все картины крымского пляжа, вспоминать о том, как я маленький плакал, уткнувшись в мамины руки, как она гладила меня по голове, говорила: «Володенька, ничего страшного, все пройдет», целовала в макушку, в лоб, в мои плачущие детские глаза. И в ту пору, после прикосновения ее ласковых рук, ее добрых слов и ее поцелуев я успокаивался, забывал о своих маленьких детских горестях. Но сколько я не пытался рисовать в своей голове эту идиллическую детскую картину, она перечеркивалась то сексуальными желаниями, воспоминаниями о злосчастном пляже в Крыму, то мыслями о том, что теперь папы у меня нет, что я старший мужчина в этом доме, что мне, шестнадцатилетнему, придется решать недетские проблемы, и со мной рядом будет женщина, о которой я должен заботиться. И эта женщина моя мать, но не просто мать, а мать, побывавшая моей любовницей в тот страшный и позорный час... И, прислушиваясь к звукам из ванной, я снова и снова прокручивал весь круг – предательство и уход отца, потерянную маму, желание и нежелание секса с ней, горечь о сломанном укладе жизни, страх перед будущим, и этот круг прерывался только приступами боли, когда, ходя взад-вперед по квартире, я задевал лицом или руками о какие-то предметы.