Мы вернулись в Москву (окончание)

Неожиданное продолжение Примерно через полчаса мама вышла из ванной в домашнем халате с лицом, явно указывающим на множество пролитых слез, и направилась не в свою спальню, где по-прежнему оставалась расстеленная постель с бельем, на котором отец спал с Валей, а в мою комнату. Она легла на мою кровать и, запинаясь через слово, каким-то отчаянным голосом сказала: — Я очень слабая женщина … и очень плохая … я не смогу справиться с собой, если ты … не полижешь меня. С этими словами она расстегнула халат, раздвинула ноги и жестом пригласила меня уткнуться в ее промежность. Я не ждал столь откровенного приглашения, но моментально на него откликнулся. Я лизал ее губки, ее промежность, ласкал попу и груди, она держала меня за голову, гладила волосы и повторяла только два или три слова: — Мой мальчик, мой мальчик, Володенька… Сперва она никак не реагировала на все попытки ее возбудить. Она явно хотела и добивалась сексуального забытья, но, скорее, как спасения от отчаяния, а не как удовольствия, однако сцена, произошедшее только что у нее с отцом, по-видимому, затмевала даже ту запредельную реальность, в которую она сама меня позвала. Однако понемногу, прижимаясь губами к моим пальцам, нежно касающимся ее губ, она стала оттаивать, все сильнее притягивая к себе мою голову, тяжело дышать, реагируя на мои поцелуи ее щелки, ответно целовать мои руки, понемногу к тяжелому дыханию добавились стоны и покусывания моих пальцев. И потом я, лаская языком ее клитор, я довел ее до оргазма, после чего она, помолчав, сказала уже почти обычным голосом: — Прости меня, но мне стало чуть легче. На самом деле, стало легче и мне, тот приступ паники, который меня охватил, пока она мылась, исчез, растворился без следа в ее щелке, той, которая родила меня, в которую я уткнулся, но не как маленький мальчик, а как мужчина. Ее слабость, ее жажда ласки и сексуального забытья решили и другую проблему, которая терзала меня. Она выбрала незаконный, аморальный, безнравственный, но спасительный для нас обоих способ существования в опустевшем доме. Все это время я не трогал себя, хотя мой член стоял как каменный, после ее слов я потянулся к своей ширинке, тогда она сказала или даже воскликнула: — Как я могла о тебе забыть? Иди в ванную, не мастурбируй, а хорошенько вымойся весь, целиком, особенно спереди и сзади. Я тотчас отправился выполнять ее указания, думая теперь уже только о том, какие ласки меня ожидают. Когда я вернулся, мама лежала голая под одеялом, и спросила: — Куда ты хочешь, сперва в щелку или сразу в рот? Она сняла с меня трусы, поцеловала меня, спустилась до члена, и я через пару минут я излился или, точнее, несколько раз выстрелил каким-то огромным количеством спермы в ее рот. — У тебя сладкая сперма, — сказала она, — мне будет сладко любить тебя как мужчину, и я по-прежнему, никак не меньше, буду любить тебя как сына. Это была феерическая ночь, за которую мама мне доставила едва ли не все удовольствия, которые я мог вообразить, она только не дала мне в попу, но и то сказала, что к утру подготовит свою попу, и утром я смогу ее туда трахнуть. Несмотря на то, что мы заснули лишь глубокой ночью и спали вдвоем, обнявшись, на моей узкой кровати, я проснулся в десятом часу утра. Мамы уже не было рядом, но она услышала мое шевеление, вошла в мою комнату, сбросила ночную рубашку и халат и проскользнула под одеяло. — Хочешь сразу в попу, или сперва в щелку или в рот? — спросила она. Ее сексуальная услужливость превосходила все мои ожидания, и в глубине души казалась мне скорее проявлением истерики, чем вспыхнувшим сексуальным влечением к сыну. Тем не менее, эта игра мне очень нравилась, понимая, что мне надо ее подготовить к сексу, я сперва поцеловал ее губы, груди, руки, живот, бедра, щелку и клитор и лишь потом прикоснулся к попе. Из ее попы торчала какая-то штука с кольцом на конце. — Что это? — спросил я. — Это анальная пробка, чтобы тебе было легче войти, не беспокойся, там чисто внутри. Она взяла какой-то тюбик, который принесла с собой, намазала жидкостью из него мой член, потом вынула пробку, и я вошел в ее попу, в попе было много теснее, чем во влагалище. — Не торопись, — сказала она, — там тесно, и делай все медленно. Я лежал на ее спине, мял грудь и гладил пальцами язык, медленно двигаясь взад-вперед в ее попе, и думал, неужели это моя мама. Раньше о том, чтобы посмотреть на нее без лифчика не было и речи, а сама мысль о сексе с ней была страшным грехом. Но она как будто забыла о том, что сыновья иным образом обращаются со своими мамами, она лизала и покусывала во рту мои пальцы, тихонько мастурбировала клитор и спрашивала: — Тебе хорошо? Мне было очень хорошо, но мама не остановилась на этом, она сняла мою руку с груди и засунула мои пальцы себе во влагалище, и я стал заниматься чем-то вроде мастурбации члена через стенку между влагалищем и кишкой, которая на удивление оказалась довольно тонкой. Она тяжело дышала, даже постанывала, но, тем не менее, прерывающимся голосом прокомментировала: — Это единственный вариант секса… которым Андрей последнее время занимался со мной… без моих многочисленных просьб… ну, если исключить быстрые окончания в рот… за которые я вообще не успевала ничего почувствовать. Мое удовольствие было несколько испорчено ее словами, я почувствовал, что нахожусь в месте, которое принадлежит моему отцу, почувствовал ревность и даже некоторую брезгливость, я вспомнил о том, что мой член трется о стенки кишки, которую используют для того, чтобы какать. Я понял, что мама меня сделала не только любовником, но и лучшей подругой, которой рассказывают самые интимные вещи. После того, как я ее трахнул в попу, она, отдышавшись, заткнула себя пробкой и пошла в туалет выливать то, что я в нее залил. Я решил не продолжать секс, вымылся, отдельно тщательно вымыл член, оделся и стал искать завтрак, вспомнив о том, вчера не ужинал. На завтрак мы с мамой ели приготовленные Валей сырники и рисовую кашу с сухофруктами, а потом долго пили кофе. — Она неплохо готовит, — сказала мама. — Обстоятельный Андрей выбирал любовницу по многим параметрам – от четвертого размера груди до умения готовить. Причем произнесла это таким спокойным тоном, как будто речь шла о каком-то постороннем мужчине, а не об ее муже. Чтобы доставить маме удовольствие, я сказал ей, что я расстанусь с Юлей. — Ни в коем случае, если только ты не хочешь найти новую девушку в своей школе. — А как же ты? — Я приму Юлю или другую приличную девушку в своем доме, как подобает радушной матери принимать девушку сына. — А если мы уйдем в комнату и будем миловаться или трахаться? — Я буду радоваться за тебя, что у тебя все хорошо с твоей девушкой, и беспокоиться, хорошо ли вы предохраняетесь. — А ты не будешь ревновать? — Я не такая эгоистка. Мне очень хорошо с тобой, и я не готова тебя терять, но при этом виню себя, что совращаю своего сына, и хочу, чтобы ты вырос нормальным юношей, а не любителем инцеста и старых перечниц. Так что заводи девушку или даже двух и получай от них все те удовольствия, которые подобает получать в шестнадцать лет. Целуйся, ласкай груди, гуляй под луной, только никогда и никому не рассказывай обо мне. После этого я вспомнил о съемках, у меня екнуло сердце, я подумал, что речь идет о позоре, которой сломает маме жизнь и отнимет у нее ее работу и всех ее подруг. Но я ничего не сказал об этом, а мама, не очень освоившаяся со смартфоном, по-видимому, на эти съемки не обратила внимания, несмотря на то, что ее, именно ее, а не меня, заставляли для них позировать. — А ты сама, ты не хочешь найти себе нового мужа? Мне этого мне очень не хотелось, я не хотел никому уступать мамино тело, не хотел никого видеть на месте отца, но все же спросил. — Я еще не развелась со старым, а мужчина у меня уже есть. — сказала она, положив руку мне на член. — Ты думаешь, мы часто трахались с Андреем? В лучшем случае раза три в месяц, а обычно так вообще один-два раза, и в основном в попу или в рот, о моей щелке он вспоминал несколько раз в году, на мой день рождения или во время поездок. Столько спермы для меня у тебя непременно найдется, это сейчас я готова трахаться много раз день из-за нервного стресса, обычно мне просто столько не нужно. Хотя, если ты захочешь, я готова каждое утро будить тебя минетом, мой дорогой мальчик. — Мне очень хорошо с тобой, — еще раз сказал она. Мне было не по себе от этих слов, отдававших какой-то глубоко спрятанной истерикой, и я только поцеловал маму в ответ, но не произнес ни слова. Разговор с отцом Я думал, что мама почти не спавшая ночь, и выдержавшая за ночь и утро шесть половых актов, сейчас ляжет и уснет, но вместо этого к нам пришел мастер, который сменил секретки на паре замков и выдал нам с мамой новые ключи. После этого мама устроила полноценный обыск папиного стола и папиных вещей. За время обыска было найдено два извещения о счетах на общую сумму около шести миллионов рублей (на самом деле, по-видимому, существенно больше, ибо извещения относились к разным и довольно давним датам). А также чуть более полумиллиона рублей наличными, почти десять тысяч долларов и около пяти тысяч евро, все эти документы и деньги мама с моей помощью сфотографировала по отдельности и вместе друг с другом, а также часами и календарями на смартфонах. А потом мама пошла делать нотариальные копии найденных документов. Придя от нотариуса, она сказала: — Половину денег и ценностей я, конечно не получу — Андрей умеет прятать, но надеюсь, что хотя бы треть мне достанется, не считая алиментов с его официальной зарплаты. Это мне открыло новую черту моей мамы — оказалось, что она в критической ситуации может проявлять не только беспомощность, но и некоторую расчетливость, и, конечно, не профессиональную, но вполне зрелую женскую деловую хватку. О том, чтобы примириться с папой не было и речи, как я понял за последние сутки, их отношения шли к разводу, и появление Вали в нашем доме было последней каплей, а не неожиданностью. Скорее всего любовницы у отца были и раньше, но на эту тему мама ничего не говорила.   Во время этого обыска я неожиданно для себя самого вспомнил те сериалы, которые смотрел вместе с Лерой, и подумал, что происходящее у нас дома очень напоминает сцены из Лериных любимых сюжетов, и возможно то, над чем я тогда посмеивался, на самом деле не так смешно и нелепо, как мне казалось. И мы все играем свои роли примерно также, как плохие актеры этих сериалов, и вообще со стороны все это, особенно встреча мамы и Вали, может смотреться как пародия. Даже первые папины слова были похожи на стандартную реакцию сериальных мужей-изменщиков, пойманных с поличным: «Я тебе сейчас всё объясню» и «Это не то, что ты подумала». Но потом мои мысли вернулись к тому, что случилось в Крыму, я снова почувствовал, что это моя реальность, а не халтурный фильм, мысли о сериалах исчезли и больше не возвращались. Около пяти маме позвонил отец и сказал, что придет с ней разговаривать. После его звонка мама попросила меня ее трахнуть: — Мой мальчик, после секса с тобой я буду уверенней говорить с твоим отцом о разделе имущества. Слово «развод» она даже не произносила, этот вопрос был для нее решен. Я ее трахнул и кончил, как и ночью, в рот, и она еще раз сказала, как ей хорошо со мной, какой у меня приятный член и какая у меня сладкая сперма. Появившийся отец сперва пытался открыть дверь ключами, но дверь не открылась. — Сменила замки? — спросил он маму. — Надо же начинать новую жизнь, — ответила она. Он хмыкнул, но не сказал ничего такого, что намекало бы, что вопрос о разводе еще не решен. Видимо, у них была какая-то красная линия, и он ее перешел, услав нас с мамой и пригласив Валю жить в нашем доме, в квартире, где мама родилась и прожила всю жизнь. К их разговору о разделе имущества, который он явно хотел провести вдвоем с ней, мама позвала и меня: — Пусть и сын послушает, — сказала она. Он начал с того, что спросил: — Что со тобой произошло, где и кто тебя избил? Но вместо меня ответила мама: — Меня пытались изнасиловать, а сын меня защищал, пока ты трахался со своей Валей. — И чем это кончилось? — Мне повезло, появились какие-то люди и нам удалось бежать от них, именно из-за этого мы так срочно вернулись. Но не беспокойся, тебя это больше не касается. — Сходи в поликлинику и зафиксируй побои, это может пригодиться, — сказал папа. — И тебе тоже, — добавил он, обращаясь к маме — видимо, он не совсем поверил, что ей удалось избежать изнасилования. — Я об этом ничего никому говорить не буду, — добавил он. Потом папа сказал: — Ты зря проводила обыск. Неужели ты не веришь, что я честно разделю все деньги пополам, включая стоимость Мерседеса и не буду учитывать ремонт квартиры, купленную мебель и бытовую технику? Кроме того, он сказал, что он будет платить алименты со своего официального дохода, что он будет мне помогать до моего окончания университета, оплачивать спортивные занятия, уроки английского, русского, математики, программирования и любого другого предмета, которому Володя захочет дополнительно учиться, включая всех репетиторов при поступлении в вуз, даже если это выйдет за четверть его доходов. А четверть неофициальных доходов или их шестую часть, если у него родится еще один ребенок, он будет переводить непосредственно на карточку Володе. Также он не снимает с себя обязанность помогать Володе в его социальном и профессиональном развитии. — Я был и остаюсь отцом Володи, — сказал он, — на ком бы я не был женат. Он прямо при мне отдал маме половину тех денег, что она нашла, и сказал, что он на днях переведет на ее счет половину со всех счетов, которые она обнаружила и еще с одного, который она не нашла. О том, что у мамы тоже есть свои счета, и их тоже надо разделить пополам, он не сказал ни слова. Половину стоимости Мерседеса он отдаст после того, как он будет оценен. Часть вещей, пару костюмов, галстуки, рубашки, компьютер, МФУ и важные бумаги он заберет сегодня, а еще зайдет на днях взять то, что не взял или забыл сегодня. Но остальные вещи он просит сохранить в квартире до тех пор, пока он не снимет новой квартиры, куда влезут все его вещи, его рабочее кресло и его рабочий стол из кабинета, а также свои наиболее важные книги, который он тоже заберет, на все остальное он не претендует. При словах о книгах мое лицо, по-видимому, вытянулось, на что он ответил, что часть из них мне ни за чем не нужна, а те, которые мне могут понадобиться, он закажет в Озоне, Буквоеде или Лабиринте, либо найдет у знакомых, если их не будет в продаже, и подарит мне. Его слова и планы были настолько благостны, что у меня создалось впечатление, что он, во-первых, хочет, чтобы я и в новой ситуации оставался в первую очередь его, а не маминым сыном. Мне подумалось, что в этой новой квартире, где он будет жить с Валей, будет и моя комната с самым дорогим компьютером и целой библиотекой книг по информатике и программированию. А, во-вторых, мне показалось, что на самом деле он обманывает маму, у него есть еще какой-то счет или еще какие-то счета, здесь или в каком-то офшоре, на которых лежит сумма, не меньшая, чем все продемонстрированное нам. И было что-то мутное с его мнением об изнасиловании, он вроде бы не поверил, что маме удалось избежать насилия, но сказал, что никому не будет говорить, то ли он решил ее не позорить, то ли не позорить себя, что он бросает изнасилованную бандитами жену и избитого ими сына. Я рассказал все свои соображения маме, она со всеми согласилась и спросила меня: — Как ты думаешь, стоит ли потянуть время, чтобы дотянуться до спрятанных денег? — Отец – человек осторожный и не будет их светить три года, пока у тебя есть право оспорить раздел имущества. Не удивляйся, я уже заглянул в интернет про раздел имущества. Тянуть изо всех сил не надо, но торопиться не имеет смысла. Вдруг что-нибудь само выплывет, что-то само прояснится, но пустит в ход он эти деньги через три года и три месяца или через три года и пять месяцев разницы нет никакой. Не спеши, но и не затягивай, пусть он не догадывается, что ты подозреваешь существование спрятанных денег. Вряд ли это поможет, но не исключено — он программист, а не Остап Бендер. Наши страхи После разговора о деньгах я задумался о самом страшном — съемках на пляже, и, вопреки своим исходным планам, честно рассказал маме про видео- и фотосъемки. Она страшно перепугалась и прижалась ко мне. — Видеосъемки, на мой взгляд, боятся не надо, — сказал я. — На ней все время будет появляться мое избитое лицо и руки со следами каблуков, а также его мастурбирующие друзья, ему самому все это целиком не вытравить с видео, нужно отдавать профессионалу, а видео пахнет криминалом. Его же собственное видео будет набором обрывков с заблюренными участками кадров, который не выложат в интернет или в интернете оно быстро пропадет как неинтересное никому. Много хуже с фотографиями. Точно есть фронтальная фотография тебя, голой, где твое лицо залито спермой. Есть фотографии с лицом, где ты стоишь на четвереньках, есть фотография с твоим лицом и грудью, где я лижу твою щелку и, вероятно, множество других, где виден мой член у твоего лица, минет в профиль и многое другое. — Человека на фотографии трудно отождествить с самим собой, каждая фотография индивидуальна. Для точного распознания чаще всего используются два способа. Первый – по родинкам, в первую очередь – по любым родинкам на лице и на тыльных сторонах ладоней и большим родинкам на других частях тела, которые не прячут на обычных бытовых фотографиях, то есть руки, зона декольте, плечи, в меньшей степени ноги до колена и немного выше. Слушая меня, мама была изумлена моими познаниями в отождествлении людей на фотках, на самом деле полученными только сегодня в интернете, пока мастер возился с замками, а мама обыскивала папину комнату и ходила к нотариусу. Пожалуй, еще больше она удивилась выражениям вроде «зона декольте», но ничего не сказала, лишь пристально посмотрела на меня, подняв брови, и продолжила внимательно слушать. — Так что убери родинки, прежде всего с лица и рук, это делается лазером, если нет противопоказаний, я уже все посмотрел в интернете. Более того, ты можешь сделать пару тату в виде родинок на лице в каком-то другом центре, чтобы они не заподозрили тебя в сокрытии своей внешности. Ну и немного измени макияж и прическу. Это нужно сделать — какие-то любопытные клиенты могут заметить сходство фотографии на порносайте и вида врача из оптики. Именно для этого и надо в первую очередь пойти в медицинский центр и убрать все родинки, о которых я говорил.  — Второй способ – по одежде, обстановке, по характерным вещам, например, твой купальник, лежащий рядом, наше покрывало, профиль скалы, общий вид пляжа. Наибольшая опасность – это соединение бытовых фотографий с того пляжа, в основном сделанных тетей Галей, с порноснимками. Если с родинками можно ошибиться, то это маловероятное соединение даст точный ответ, что на фотографии именно ты, мама. Еще одна опасность этого всего в том, на фотках будут моя спина, мои ноги и руки, по которым ясно, что я много моложе тебя, и фотографии непременно будут размещены в разделе «инцест» на порносайтах. Мама выслушала мою тираду и еще сильнее перепугалась. — Так что же делать? — Звони еще раз тете Гале и скажи следующее. После ее отъезда случилась очень неприятная история, которую ты расскажешь разве что через несколько лет, и, чтобы она не разошлась, чрезвычайно важно уничтожить все следы пребывания всех нас в Крыму. Скажи ей, что с пансионатом мы сами разберемся, а ее ты настоятельно просишь, чтобы она у себя и у всех, кому она посылала фото, уничтожить намертво все твои и мои снимки, а также все пляжные снимки, даже те, на которых никого из нас нет, даже ее самой нет. Это все должно исчезнуть и как можно скорее изо всех мест. Никто из нас не ездил в Крым, или в крайнем случае ездил на короткое время, но не было сделано ни одного снимка. Покрывало, купальник и все сумки, темные очки и вообще все, что было на пляже, мы, естественно, сегодня же разрежем на куски, завернем в пакеты и выкинем. Я убрал все крымские фотки с моего и маминого телефонов, а мама позвонила тете Гале, уйдя для этого в свою комнату. По словам мамы, хлопотливая Галя, переживающая из-за маминого развода, сперва долго допытывалась, что еще с мамой произошло, а потом, когда поняла, что скорого ответа не будет, но уловив по ее дрожащему голосу, что дело серьезное, сказала, что вложит душу в уничтожение фотографий. Когда мама вернулась после беседы с Галей, у нее тряслись руки больше, чем после сегодняшней беседы с отцом. Другая сторона семейной жизни Я сказал, что должен ее трахнуть в ванной, чтобы она успокоилась. В ванной она попросила меня сперва выйти, ибо она хочет пописать. Я неожиданно для себя самого сказал, что хочу посмотреть, как она писает. Я испугался сказанных мной слов и был готов извиняться и отступать, но, к моему удивлению, мама нисколько не удивилась, а спокойно ответила: — Андрей тоже когда-то любил смотреть. — ответила она и, не смущаясь, спустила юбку и трусы почти до полу, села на унитаз и широко раздвинула ноги. — Смотри, если хочешь. Можешь и ты пописать, я даже подержу твой член. После того, как я ее трахнул и по обыкновению кончил в рот, она рассказала мне, что очень переживала после смерти матери, моей бабушки, но потом, когда ремонт закончился и вернулись в перестроенную квартиру, то все изменилось, как в доме, так и в ее душе. — Когда мы с Андреем вернулись в изменившуюся квартиру, а тебя забрали на лето его родители, мы оказались полными хозяевами квартиры — я как будто радовалась смерти своей мамы, теперь мне стыдно об этом вспоминать. Пользуясь своей свободой, мы начали хулиганить. Сперва мы стали часто трахаться в попу, что у нас до этого было великой редкостью, всего несколькими опытами после возвращения выпившими из гостей.  Вскоре мы перестали запираться, когда писали в туалете, потом стали ходить вместе и помогать друг другу в этих делах, я даже иногда после этого сосала его член с каплей мочи, я и тебе это сделаю, уж с тобой-то я точно ничем не брезгую. — Я стала целовать и лизать его попу, приглашать его посидеть у меня на лице. А он ответно целовал мою попу и приглашал меня посидеть на его лице, и даже больше — мы дошли до того, что несколько раз подтирали друг другу попы и мыли гигиеническим душем. Но наш новый грязный медовый месяц был недолог. Не знаю, почему, может быть, я слишком навязывалась ему, до сих пор не понимаю, где и в чем я ошиблась. Через короткое время мне уже надо было просить Андрея, чтобы он взял меня с собой пописать, и даже чтобы он меня трахнул ночью. — Он сильно поднялся по служебной лестнице, у него резко выросли доходы, он стал давать мне деньги, многое большие, чем раньше, но не сообщая при этом, сколько он на самом деле зарабатывает. На него стали вешаться женщины, была какая-то Инна, не то любовница, не то нет, затем были еще какие-то женщины, я все терпела, но до такой наглости, как с Валей, он никогда не доходил, по-видимому, он уже собирался меня бросить, и наше неожиданное появление стало последним толчком. Когда я с большим удивлением слушал мамин рассказ, до меня дошло, насколько я ничего не понимал в собственной семье. После переезда в обновленную квартиру мои родители пережили новый медовый месяц, потом у отца появилась первая любовница, а после он напрочь охладел к маме и стал изменять со многими женщинами, в последнее время он просто жил на две семьи. А я ничего не видел, не понимал, думал только о своих проблемах, лишь иногда подозревал какие-то нелады. — Володя, ты очень удивляешься? Так мы же все прятали от тебя, пытались разыгрывать перед тобой сцены едва ли не идеальной семьи. Конечно, ты ничего не видел. Ну вот наша идеальная семья кончилась, вообще кончилась, вместо нее прямо сейчас формируются две новых, одна наша с тобой инцестная семья, мама и сын. Она твердо произнесла слова об инцестной семье, но потом засмущалась, прижалась ко мне, спрятав лицо у меня на груди. Но помолчав он продолжила фразу так, как будто не прерывалась: — А другая – вроде бы обычная. Только вряд ли этой Вале нужен человек Андрей, скорее всего, она хищница, которая выгрызла себе в мужья обеспеченного и нестарого мужика. Если он разорится или будет ей давать слишком мало денег, она его бросит, будет ловить нового, с ее четвертым номером, смазливой мордочкой и умением готовить у нее скорее всего получится и с другим обеспеченным мужиком. Я почувствовал, как снова превращаюсь в лучшую подругу, которой жалуются на разлучницу. Я прервал эти излияния, вернувшись к тому, с чего начался наш секс. — Я хочу пописать, — сказал я. — Я помогу тебе, мой мальчик, — ответила мама. Мы с ней вместе вылезли из ванной, дошли до унитаза, она взяла член в руку, и, тесно грудью прижавшись к моей спине, сказала: — Писай, мой мальчик. Когда я закончил уже со слегка вставшим членом, она присела на корточки, поцеловала член и втянула его в рот, пососала, потом, не выпуская члена изо рта, тихо произнесла: — Мне и моча твоя нравится. Как-нибудь я позволю тебе пописать мне в рот, но не сейчас. Только, пожалуйста, поспи сегодня в моей спальне. У меня не было принципиальных возражений против однократного перемещения в ее комнату. Но жить в ее спальне я не хотел, это неудобно и опасно: а вдруг кто-то придет к нам в неурочное время, например, соседи или мамина подруга, и они увидят, что второе спальное место рядом с ней тоже использовалось, а дома никого, кроме меня, нет. Ее косметические процедуры после ванны, как я всегда знал, были очень сложны. Поэтому я ушел к себе, сел за стол, не включая компьютер, задумался и понял, что вообще забыл про все и всех, прежде всего я забыл Юлю, потом подумал, что с моим лицом ехать к ее родителям, плохо знающим меня, не слишком удобно, они будут допрашивать, что случилось, Юля тоже будет допрашивать и гораздо настойчивее них, а версию о неудавшемся изнасиловании лучше больше не повторять — ее первая проверка на папе уже показала, какие мысли она порождает, и эти мысли очень опасны, если фотографии всплывут в сети. Скорее надо говорить что-то совсем неопределенное, например: «Была очень нехорошая ситуация, в которой совесть меня заставила противостоять четырем здоровым взрослым мужикам, одного я вырубил, а что сделали остальные трое, вы сами видите». Я не буду рассказывать ничего, но буду заканчивать свою таинственную историю тем, что в общем мне повезло, что я отделался синяками, а не пробитой головой. На следующий день мама пошла записываться на удаление родинок и еще к своей визажистке — как мне показалось, она уверовала в мой авторитет. Я ей заменил папу не только в сексуальном, но и в каком-то человеческом смысле, и она почти беспрекословно выполняла то, что я ей сказал, и нередко спрашивала моих советов о том, что на самом деле знала лучше меня. Я же сам чувствовал какую-то удивительную пустоту в душе, я не могу никому рассказать ничего из того, что меня по-настоящему волнует, ни про то, что произошло на диком пляже, ни про распад семьи моих родителей (это как раз можно будет потом рассказать, но пока слишком рано, их развод еще только начался), и, уж тем более, я вообще никому не могу сказать про свои новые отношения с мамой. Конечно, я всегда был довольно скрытным мальчиком, но большую часть жизни скрывать мне по большому счету было почти нечего, к тому же у меня, маленького, были папа, мама и бабушка, которые всегда были готовы меня выслушать то, что мне хотелось рассказать. А тайны прогулянного урока, полученной двойки или съеденного мороженного в морозный день были столь ничтожны по сравнению с тем, что я таю сегодня. Я и в недавнем прошлом молчал про довольно серьезные вещи, например, про прощание с Лерой, Леной и Мариной, про посещение КВД я тоже никому не рассказывал, но сейчас спрятанные во мне тайны были уже готовы разорвать меня на части, и необходимый моей душе конфидент был в принципе невозможен. Единственный мой друг, Женя, конечно, никогда бы меня не выдала, но она не тот человек, которому можно сказать про что-то подобное. Хуже всего было, что свидетельства каких-то тайн были яркими красками нарисованы на моем лице и на моих руках, и я никак не мог о них забыть — они постоянно ныли, а при встречах с хорошо знакомыми людьми требовали комментариев, хотя бы того таинственного варианта, что я придумал пять минут назад. Мы вдвоем Несколько дней я вообще ничего не делал: читать книги у меня не получалось, компьютерные игры и различные новости меня не интересовали, фильмы я начинал смотреть и бросал в самом начале, лишь музыка удерживала мое внимание в течение десяти–пятнадцати минут или даже получаса, но не больше, потом мои мысли возвращались к тому, что происходило со мной. За это время приехал папа забрать свои забытые вещи, приглашал меня прийти к нему и Вале, предупредив, что не надо ничего говорить о попытке изнасилования мамы. Я понял, что он боялся осуждения своих коллег – жену изнасиловали, сын пострадал, изо всех сил защищая свою мать, а он бросает жену и сына в разгар их несчастья. Папа как трус, прячущийся от общественного мнения – это был совершенно новый образ, который требовал обдумывания и размышления, у меня и, тем более, у мамы его новый недостойный образ определенно связывался с Валей, это с ней он стал таким низким и жалким. Разумеется, я к ним не пошел и не собирался идти. Тем не менее я послушался папиного совета и все же сходил в поликлинику к хирургу, там меня осмотрел врач, мне сделали рентген, не обнаружили переломов и выдали справку с печатями, перечисляющую все мои травмы. От передачи данных в полицию мне не удалось отвертеться, хотя сообщение, что это сделали неизвестные мне люди пять дней назад на пустынном пляже между Коктебелем и Орджоникидзе, привело к тому, что мне пришлось еще идти в полицию и писать заявление об отказе от заведения уголовного дела. Я не знал, помешают ли следствию мое уклончивое описание событий и отказ от уголовного дела, если фотографии все-таки всплывут, нас с мамой идентифицируют, и нам придется стать героями скандального и скабрезного процесса.  Эти страхи, эта невозможность ничего рассказать, нежелание никого видеть и слышать прилепили нас с мамой друг к другу, мы стали едва ли не единым целым, не только в человеческом, а еще больше в телесном смысле. Моя мама, утратившая почву под ногами, как будто растворялась во мне. Как мне казалось, она искала в наших объятиях, непрестанном сексе со мной забвение обступивших ее проблем. Я был не только ее сыном и любовником, но и единственным человеком, который знал все, что с ней произошло, с которым она могла поделиться своими мыслями и переживаниями, не боясь сказать что-то лишнее. Она слушалась моих советов, и только в разговорах и телесной близости со мной находила успокоение. Меня поражало, что мама, раньше выгонявшая меня из комнаты, когда она, повернувшись спиной ко мне, собиралась поменять лифчик, теперь позволяет мне все и даже ластится при совершенно непредставимых ранее действиях. Я мог в любой момент шлепнуть маму по попе, подойти сзади и обнять за грудь, целуя ее в шею, засунуть руки под блузку или халат, чтобы приласкать и помять ее груди, или подойти спереди, целуя в губы, и засунуть руки в ее трусы, чтобы помять и погладить ее попу. Единственным местом, куда я не мог попасть в любой момент, была ее щелка, сперва она говорила, что у меня грязные руки для столь нежного места, а когда я доказывал, что их только что помыл, она отводила мои пальцы со словами, что она сухая, и ей больно. Но и этот запрет легко преодолевался, достаточно была приподнять руки, чтобы потрогать ее соски и губы, как она впускала палец в рот, проводила по нему языком, после чего я мог, не переставая ласкать сосок, переместить палец в щелку, вызывая ее шумное дыхание и даже слабые стоны. Нередко после моих проникновений пальцами в щелку она разворачивалась, выкручивалась из моих объятий, ложилась на кровать или стол, без малейшего стеснения раздвигая передо мной ноги. Но еще чаще она становилась на колени, расстегивала мои брюки, спускала трусы и медленно вбирала в рот мой член, одновременно кладя мои руки себе на голову, а потом обнимая меня за попу. Когда я мастурбировал член ее ртом (иное описание было бы неверным), быстро двигая ее взад-вперед ее головой, она не отталкивала меня, а, наоборот, вцеплялась сильнее мне в попу, подталкивая ее в такт движением ее головы, старалась как можно сильнее прижать нёбо к головке члена и одновременно ласкала языком мой член. Когда член наконец выстреливал спермой, она не выплевывала ее как некогда делала Лера и не заглатывала как Марина, а смаковала во рту как Лена, одновременно удерживая губами и языком мой обмякающий член у себя во рту. Когда же я наконец выходил из ее рта и обтирал мокрый от слюны и спермы член об ее лицо, она не воспринимала это как унижение, а, наоборот, тихонько говорила «спасибо» и затем медленно и нежно целовала морщинистую кожу мошонки, продолжая шумно дышать и даже постанывать. Чтобы продлить это состояние я плевал на ее лицо и растирал уже почти обмякшим член слюну по ее лицу, но она даже это воспринимала как ласку, двигая головой так, чтобы мой член коснулся каждого участка ее лица. Чаще всего на этом оральный секс, или, называя вещи собственными именами, унижение мамы, заканчивался, и она шла в ванную вытереть лицо и намазать его каким-то увлажняющим кремом. Но иногда меня как молнией пронзала мысль, что женщина с оплеванным лицом, стоящая передо мной на коленях – это моя мать, которая меня родила и вырастила, что вызывало одновременно чувство вины, стыд и новый приступ желания. Мой член почти мгновенно становился не менее твердым, чем во время только что законченного сеанса мастурбации в мамином рту, я снова тыкался членом ей в губы, а она столь же ласково, как в первый раз, впускала меня, терпя мои манипуляции ее головой, на этот раз куда более длительные из-за ускользающего от меня оргазма. Когда наконец капелька спермы попадала в ее рот, она также катала ее языком, также удерживала съежившийся член во рту, также говорила «спасибо» и двигала головой, когда я снова обтирал его об ее лицо. Лишь отдельные вздохи против тяжелого дыхания и стонов в первый раз выдавали то, что она скорее не получала, а имитировала повторение сексуальных удовольствий первого раза. Реже все происходило наоборот – я становился на колени и залезал головой ей под юбку, халат или ночнушку, спускал ее трусы, если они на ней были, и прижимался губами к щелке, которая меня родила. Мама пыталась говорить, что она немытая и даже пыталась вывернуться, но одновременно обнимала себе мою голову, постанывая от движения моих губ и языка. Вдавливая лицо в ее щелку, я почему-то представлял, как она рожает меня, и именно эта сцена увеличивала мое возбуждение. Мы сливались с ней в одно целое, ее руки непрестанно теребили мои волосы, а постанывания переходили в настоящие стоны, тогда ее ноги подгибались, и она, чтобы не упасть, садилась на краешек кровати или ближайшего стула, предоставляя мне решать – продолжать ласкать ее языком или начинать трахать. Как правило, я не выдерживал и продолжал уже не языком, а членом. Мама сквозь стоны и восклицания «Володенька, дорогой, любимый, мой мальчик!», произносила невнятные звуки, означавшие, как я догадывался, не разбирая самих слов, «только не туда, а в рот, в рот», и после финиша начиналась наша обычная игра с моим членом, ласкающим ее лицо. Я понимал, что ее столь странное поведение связано с тем, что с ней и с нами произошло, но для себя сделал вывод и с каждым днем находил все больше подтверждений, что моя мама в сексе своеобразная мазохистка, не терпящая боли, но получающая удовольствие от доминирования над ней и особенно от унижения, а мы с папой любители доминировать и унижать. Для отношений мужа и жены – это не самая правильная модель, но, по-видимому, и не столь редкая, а в прежние времена, вероятно, и довольно частая, но для инцеста матери и сына такое соотношение сексуальных ролей никак не сходится с естественным доминированием матери над сыном в родственных отношениях. Но, вопреки всякой логике, брак моих родителей, проживший почти восемнадцать лет, развалился, а мои инцестные отношения с мамой, даже ее подчинение мне как советчику, лучше разбирающемуся в ситуации, чем она сама, непонятным образом мирно сочетались с ее материнской ролью. Ее старшинство и опыт проявлялись и в сексе, она учила меня анальному сексу и не только ему. Еще в большей степени не только старшинство, но именно материнская роль, несмотря на мое стремление ею командовать и ее готовность подчиняться, проявлялась в бытовых вопросах. Вернувшись из ванной с вымытым лицом, она могла послать меня в магазин или в чистку, сказать мне, что надо запустить стиральную или посудомоечную машину, спросить меня про тетради и учебники для близкого начала учебного года. И я выполнял ее поручения и детально отвечал на ее вопросы про подготовку к школе так, как сделал бы раньше, когда у меня и мысли не было о сексе с мамой. Но более всего ее изменившаяся материнская роль проявлялась в том, что она, не забывая отдавать мне поручения, постоянно каялась передо мной за те мучения, которые я по ее вине испытывал в школе в течение десяти лет. Сидя со мной за обеденным столом, обнимая меня в постели, и даже стоя на коленях и прижимаясь лицом к моему члену, она твердила: — Я так виновата перед тобой, из-за меня, из-за моей глупости над тобой десять лет издевались, тебя били, тебе сломали руку, а я, бесчувственная мать, продолжала говорить тебе: «Терпи», не понимая твоей боли и твоих переживаний. Прости меня, мой дорогой, если можешь. Я действительно считал ее виноватой, помня кошмар школьной травли и ее настойчивые уговоры. Точнее, не только ее, но и папу тоже, хотя ее в первую очередь, однако никогда им об этом не говорил, и уж, тем более, тогда, в те тяжелые дни, я, жалея ее, просто не мог ей это сказать. Вместо обвинений я неизменно отвечал маме: — Ты желала мне только добра, и вообще в твоей идее о запасном годе был резон, возможность сдать ЕГЭ второй раз дает дополнительные возможности. А теперь все это позади, и у нас сейчас иные дела и иные проблемы. Но она, не слушая моих ответов, она продолжала каяться, вспоминая едва ли не каждый свой отказ мне в моих попытках перейти в класс, соответствующий моему возрасту. Я не понимал, как все это сочеталось – наш секс, мое доминирование, ее материнская роль и ее же покаяние передо мной, но как-то сочеталось, мы нашли странный противоречивый, но устраивающий нас обоих, способ существования. Вопреки логике ситуации, выполняя ее материнские указания и поручения, в любой момент, отрываясь от скучных домашних занятий и сборов к новому учебному году, я мог снова подойти к ней, обнять ее и запустить руки за пазуху или в трусы. Другим важным моим занятием этих дней стали мамин макияж и ее прическа, то, что женщина обычно выбирает сама или с помощью профессиональных визажистов. Я отверг тот первоначальный вариант, который предложила ей визажистка, и руководил тем, как она красила глаза, выбирала губную помаду, причесывал на разный манер, ей явно нравился мой интерес к ее внешности, и она, на короткое время забывая о всех несчастьях, с удовольствием крутилась передо мной и перед зеркалом, пока я выбирал ей облик, наиболее приятный для моих глаз. Наконец мы выбрали сочетание макияжа и прически, ее визажистка слегка его подправила, и мама уже без родинок с новой прической пришла домой, покрутилась предо мной, потом сказала: — Сделал себе куколку из мамы, теперь раздевай и трахай. Она за несколько дней так свыклась со своей новой ролью, что эти слова произнесла не только ласково, но почти весело и задорно, не задумываясь об их кощунственном смысле. Как я и ждал, что за сексом с куколкой, сопровождавшимся стонами и бурным оргазмом, последовали слезы, почти истерика и слова покаяния за страшный грех – совращение сына. Однако после слез и покаянных слов она снова прижалась ко мне, полежала, обнаженная, в обнимку со мной, а потом, встав и одевшись, даже покрасовалась перед зеркалом. Ретроспективно вспоминая Впрочем, в те дни я глубоко не задумывался над странностями маминого поведения, и удовлетворялся простыми объяснениями, вроде ее своеобразного мазохизма, глубоко спрятанной истерики и быстрой привычки к новым отношениям. Однако, ретроспективно вспоминая начало инцестных отношений с мамой, я понемногу понял, что дело обстояло существенно сложнее.  Мое нынешнее объяснение состоит из нескольких частей. Первая часть заключается в том, что моя мама, необычайно чувственная страстная натура с несколько мазохистской сексуальной ориентацией и сексуальными фантазиями, заходящими туда, куда обычно не заходят фантазии людей, чьи сексуальные желания ограничены благопристойностью, стыдливостью или просто брезгливостью. Я сам частично унаследовал от нее свои сексуальные потребности и фантазии. Однако, в отличие от меня, она сумела реализовать свои скрытые желания лишь в тридцать один год на двенадцатом году семейной жизни, но очень быстро по неизвестной мне причине была отвергнута, а потом пять лет предавалась сожалениям об утрате былой близости с папой и мастурбации, вспоминая о том, что было и прошло, когда предмет ее вожделения жил вместе с ней, спал с другой стороны кровати, но не проявлял интереса к ней и все более отдалялся от нее. Вторая часть заключается в том, что истинным предметом ее вожделения был не совсем тот самоуверенный, изменявший ей и отдалявшийся от нее сорокалетний Андрей, а молодой Андрей, ее первый и единственный мужчина, когда-то предложивший ей, девятнадцатилетней, стать его женой. Именно его, молодого, она представляла в своих фантазиях с самого начала их сексуальной жизни, но первые двенадцать она стыдилась заявлять о своих желаниях, боясь, что он отвергнет ее как извращенку, да и присутствие мамы в квартире мешало реализации ее сексуальных фантазий, а последние пять лет ей оставалось только вспоминать, соединяя образ Андрея времен первого медового месяца с сексуальными практиками второго краткого периода близости. Поэтому во время того издевательства над нами на пляже я, шестнадцатилетний, но похожий на моего молодого отца и обладающий потенцией и многими навыками взрослого мужчины, стал воплощением этого идеала, а сама сцена стала насильственной, извращенной, позорной, но возбуждающей почти до оргазма реализацией ее сексуальных фантазий. Третья часть заключается в том, что эти три страшных дня убедили ее в том, нравственное поведение верной жены и заботливой стыдливой матери не защитили ее ни от чего, даже от того, что не могла представить ни в самых смелых сексуальных фантазиях, ни в самых страшных снах, ни от насильственного инцеста с сыном, ни от шлюхи, уложенной отцом в ее постель в квартире ее родителей, где она прожила всю свою жизнь. Уверен, что до издевательского выбора на пляже в Крыму она не подменяла в своих сексуальных фантазиях своего молодого мужа на своего сына, но если это уже произошло, и ее моральное поведение оказалось бумажным щитом, то какой резон следовать нравственным нормам дальше. Эта часть объяснения охватывает не только инцест, но и хладнокровный обыск папиной комнаты, ящиков стола и карманов его костюмов. Хотя одно нравственное ограничение в своей личной жизни она все же сохранила. Несмотря на свою ревность к моим молодым подругам, настоящей и будущим, она, наступая себе на горло, она была готова терпеть и привечать их, чтобы минимизировать вред, наносимый ею моим сексуальным желаниям и привычкам, и чтобы инцест и геронтофилия не вытеснили у меня сексуального влечения к моим сверстницам. Также в защиту свой мамы я могу сказать, точнее, просто предположить, что если бы она перенесла только один удар судьбы, любой из них, или даже оба, но с большим интервалом между ними, то она не попросила бы меня полизать ее. Но в тот момент она, чрезвычайно чувственная женщина со слабым зависимым характером, без моей интимной ласки действительно могла сойти с ума или наложить на себя руки. А далее ее чувственность и моя юношеская гиперсексуальность уже с обеих сторон не давали разорвать нашу связь. Достраивая свою гипотезу о мамином восприятии ситуации, я еще предположил, что отец, который предал ее и счел возможным «бросить изнасилованную бандитами жену и избитого ими сына», превратился для нее в выползок, сброшенную кожу змеи, годную лишь для того, чтобы давать ей деньги. В роли мужа и любовника его заменила его же другая более молодая версия.