Изменившаяся жизнь (начало)

Встреча после лета Во время наших с мамой занятий сексом, на этот раз проходивших по ее инициативе и в моей комнате, в тот момент, когда мой член, уже довольно близкий к финишу, находился у мамы во рту, неожиданно позвонила Юля. — Здравствуй, Юленька, — ответил я, пытаясь говорить обычным голосом, — извини, я тебе через несколько минут перезвоню. Мама изменилась в лице, отодвинулась от меня, помолчала минуту-две, пристально глядя на меня, и потом сказала: — Оставь для Юли, отмойся весь от моего запаха, а я поменяю тебе белье и проветрю комнату. Я был поражен маминым альтруизмом, она была готова находиться в квартире, когда я буду миловаться или даже трахаться с Юлей — почему-то после того, что произошло у меня с мамой, секс с Юлей представлялся вполне вероятным. Более того, мама не только дает добро на этот секс, но и дает мне возможность закончить с Юлей тот раз, который начинался с ней и уже был близок к финалу. Но вопреки этим мыслям я ответил: — Юля только дает раздевать себя до пояса, и вообще, даже если бы я с ней трахался, то это все равно твой секс и твоя сперма, тебе же нравится, когда я кончаю в рот. Но на самом деле я уже не мог кончить, мои мысли ушли далеко от этого, и возбуждение спало. — Делай, как я говорю, — сказала голая мама, уже вылезшая из кровати. Она накинула что-то на голое тело и открыла окно. — Иди в ванную поговорить с Юлей, чтобы я не слышала, у вас наверняка свои разговоры, заодно потом там и вымоешься, я тебе принесу одежду. Ее альтруизм по отношению ко мне меня поражал, она будет жить и трахаться со мной как жена, готовить обед, вести хозяйство, будить меня по утрам в школу и заботиться обо мне как мама, еще ходить на работу и зарабатывать свои небольшие деньги. И еще при этом готова терпеть моих девушек и, более того, не просто терпеть, а помогать мне в ухаживании за ними и сокрытии от них наших с ней отношений. — Ты у меня золото, — сказал я, поцеловал ее губы, пахнущие моим членом, и действительно ушел в ванную. В ванной я сказал Юле: — Мое лицо сейчас представляет собой один большой синяк, и на руки тоже смотреть неприятно, хотя, слава богу, ничего не сломано. Потом я рассказал свою таинственную версию, закончив ее словами: — Подробнее я говорить не буду, и вообще это не единственная моя неприятность. Добрая Юля, естественно, ответила: — Я буду у тебя через час-полтора, в отличие от тебя я хорошо отдохнула и почти точно выполнила наш с тобой договор. Я в первую очередь услышал в ее словах «почти» и спросил: — Что значит «почти»? Она, слегка замявшись, ответила: — Я два раза гуляла вечером с одним парнем, он очень интересно рассказывал разные истории, но я с ним не обнималась и не целовалась. Я наполовину ей поверил, тем более, я сам был не очень чист: по вечерам я вдвоем не гулял ни с кем, но обнимался и целовался с одной девушкой и украдкой пощупал в воде через купальники несколько поп и грудей, делая вид, что я учу девушек какому-то стилю плавания. Через час с небольшим приехала Юля с коробкой пирожных, еще более загорелая, чем я. Мама ее радушно встретила, спросила, не хочет ли она выпить чаю, какао или кофе. Юля поблагодарила, от всего отказалась, и мы прошли в мою комнату, в комнате она попыталась расспросить меня подробнее о происхождении синяков, но я повторил ей то, что сказал по телефону: — Ни за что не буду рассказывать эту историю, но у меня не было другого выхода, чем драться с четырьмя здоровыми мужиками лет тридцати пяти или сорока, в общем, хорошо, что я отделался синяками, а не пробитой головой. Она поцеловала меня, погладила по голове, боясь прикоснуться к моему избитому лицу и с ужасом глядя на потемневшие отпечатки каблуков на запястьях, осторожно взяла мои руки и прижала к своей груди. — Я соскучилась по тебе, — сказала она, я не мог искренне сказать то же самое, но, естественно, повторил ее слова. Потом я не выдержал и, вопреки первоначальным планам, сказал: — У меня есть еще одна и куда большая проблема, она заключается в том, что мои родители разошлись, мой отец сейчас переехал жить к другой женщине. Она обняла меня и стала целовать мое лицо, аккуратно избегая синяков, затем, как только я прикоснулся к ее блузке, сама разделась до пояса: ее прекрасная грудь просто светилась на фоне загорелого тела, и стала раздевать меня. Мы с ней долго целовали лица и груди друг друга, и я попытался стащить с нее юбку и трусы. Мне показалось, что она сама этого хочет, уж больно сильно она прижималась сквозь одежду к моему стоящему члену. И я не ошибся, когда я очередной раз попытался снять с нее юбку, она спросила: — Ты обещаешь, что, если я позволю раздеть меня, ты не сделаешь непоправимых действий? Она вообще старалась выражаться наиболее деликатным образом, по возможности обходясь эвфемизмами. — Обещаю, — сказал я, поцеловал ее руку и прижал к сердцу. — Я сейчас вернусь, — ответила она, надев блузку на голое тело. Вернулась она минут через десять с каплями воды на юбке, я снял с нее блузку, расстегнул и аккуратно снял юбку, под которой обнаружились кружевные трусики несколько эротического типа, по-видимому, вариант с полным раздеванием, если не предусматривался, то наверняка не исключался из числа возможных. Мы легли на кровать, я поцеловал губы, груди, живот и прижался лицом к ее промежности. В отличие бритых промежностей Леры и ее подруг и эпилированной промежности моей мамы, промежность Юли была покрыта девственной растительностью, впрочем, не очень обширной, светлой, мягкой и влажной от недавнего мытья. Я нежно поцеловал ее губки, несколько раз лизнул языком мокренькую от воды и желания щель между ними и перешел к клитору, уже возбужденному и ждавшему ее руки или моего языка. Она изо всех сил прижимала мою голову, явно забыв о синяках, теребила и дергала волосы, тяжело дыша и повторяя бессвязный набор слов: «Дорогой... любимый… как хорошо… еще… еще… Володенька…» и что-то еще в том же духе, потом застонала, вскрикнула, несколько раз дернулась и затихла. Ей было стыдно своих проявлений возбуждения и оргазма, и она лежала, закрыв глаза и прикрыв лицо руками. Потом, приоткрыв глаза, он увидела, как я держусь сквозь брюки за член, тоже близкий к финишу, и воскликнула: — Я совсем про тебя забыла! После этих слов она бросилась расстегивать мой ремень. — Я вернусь через несколько минут. — сказал я. Когда я вернулся, вымытый до блеска, она сидела в трусиках с мокрым пятном от ее смазки и, чуть я приблизился, расстегнула мой ремень и принять снимать с меня джинсы и трусы. — Какой большой! — сказала Юля, взяв в руку мой член. — Он не влезет в мой рот! — Все получится, — сказал я. — А что мне делать? — Сосать головку и двигать шкуркой взад-вперед, — сказал я, пихая головку в ее ротик и сжимая ее рукой свой член. — Только не кусай его. Но она очень быстро освоилась, у меня даже мелькнула мысль, что она лишь изображает полное незнакомство с мужскими членами. «Но, впрочем, какая разница? — подумал я, — Она не давала мне расписку в своей стопроцентной невинности». Я достал носовой платок из кармана брюк, лежащих на полу, и, прижимая к себе Юлину голову, сказал: «Выплюнешь, если тебе будет противен вкус», исключая вариант кончить в платок, а не в ее рот. Во время минета я, подражая ей, при приближении к финишу шептал примерно такие же слова, какие говорила она перед оргазмом: «Юленька… дорогая... еще… как хорошо у тебя во рту… еще…», а Юля в ответ изо всех сил мастурбировала член, сосала и лизала головку. Выстрелил я несколькими огромными порциями — видимо, сказался предыдущий незаконченный акт, но Юля героически почти все проглотила, лишь небольшая капелька стекла из уголка ее рта. Мне показалось, что она даже чуть дернулась от возбуждения, когда я кончал. Проглотив, она поцеловала губки члена и сказала: — Дорогой мой, я не думала, что все это доставляет столько удовольствия. Я вытер платком ее губы и подбородок и предложил нам лечь в позу 69, и она с легкостью согласилась и на вторичное снимание трусиков, и на эту позу. Мы лежали, лаская попы друг друга, я целовал ее губки и попросил ее: — Поцелуй его и все вокруг, и он скоро снова встанет. Она приняла мою просьбу как указание и стала с нежностью целовать мой опавший член, лобок и мошонку, почти до промежности. — Пососи, пожалуйста. – сказал я, и она взяла в рот член почти целиком, и он послушно стал подниматься в ее рту. — Мои подруги говорили, что надо долго ждать, пока мальчик снова возбудится, а у тебя все происходит так быстро, — сказала она, желая сделать мне комплимент. Но комплимент вышел сомнительным, было похоже, что за подругами прятался ее предыдущий опыт, который она скрывала. — Давай попытаемся действовать одновременно, — предложил я, заранее понимая, что из этого мало что получается. Трудно сосредоточиться сразу и на своем возбуждении и возбуждении женщины, которой до этого дня была только моя мама. Сосредоточишься на себе, замедляешь движения языком, сосредоточишься на движениях языка, возбуждение перестает нарастать. Мы с Юлей долго мучились, потом я сказал: — Мы с тобой еще научимся делать все одновременно, давай я сейчас тебя доведу до финиша, а потом ты поможешь мне, а сейчас просто подержи его во рту, не двигая губами и языком. Она восприняла мое предложение как альтруизм и отдалась собственному удовольствию, которого мне нескоро удалось добиться. После этого я предложил Юле: — Давай попробуем по-другому, ты просто будешь сжимать его рукой, губами и языком, а двигаться буду я. Фактически я больше двигал ее головой, чем двигался сам, но Юля либо не поняла, либо поняла и не возражала против этого. На этот раз спермы было немного, и она с легкостью все проглотила, даже сказала: — Володенька, она вполне вкусная и точно не противная. Мне еще раз показалось, что ее саму слегка возбуждает сперма во рту. Мы вытерли одним платком губы друг друга и легли головами на подушку, Юля обняла меня и еще раз сказала, что она не думала, что все это так приятно. Она спросила: — Что же ты собираешься делать? Я ответил: — Первого сентября я приду в школу только ко второму уроку, незачем демонстрировать всем синяки на линейке. А вообще буду побольше проводить времени дома с мамой, развлекая и утешая ее (ей даже в голову не могло прийти, каким образом я на самом деле развлекаю и утешаю маму), буду поменьше встречаться с людьми, твоим родителям я тоже пока не хочу показываться. Она, по-видимому, заподозрила, что это способ заставить ее ездить ко мне и исключить мои поездки на ее новую квартиру, но не сказала ни слова против этого. Мы лежали голые и целовались, она не знала, о чем со мной сейчас можно говорить, поэтому предпочитала поцелуи словам. Я прижал ее к себе и сказал: — Мне очень уютно с тобой. Она засмеялась: — Ты хочешь оставить меня на ночь? Я тоже не против, но мои родители этого не поймут, и вообще накорми меня ужином. Моя мама к этому времени уже поела, поэтому ужинали мы вдвоем. Юля как хорошая девочка после ужина вымыла посуду, я подошел к ней сзади и обнял ее за грудь, она прижалась ко мне и сказала: — Пошли в комнату. В комнате я поцеловал ее, потом, положив ее голову себе на колени, снова снял с нее блузку и лифчик и медленно и обстоятельно стал ласкать ее грудь, руки, лицо, уши, шею, шепча ее ласковые слова. У нее было такое блаженное выражение лица, что, казалось, что она сейчас замурлыкает. — А, может быть, останешься. — сказал я, зная, что это невозможно, и собираясь в этот же день вечером еще раз трахнуть маму. Она покачала головой, посмотрела на часы: — Мне уже давно пора. — сказала она. — мои родители будут волноваться. Я вызвал такси, попытался ей дать деньги: — Дорогу сюда оплатила ты, а обратно плачу я. Она задумалась и сочла, что в этом есть справедливость. На прощание мы поцеловались. После поцелуев в губы я приподнял ее юбку, спустил трусики, обхватил попу и поцеловал капюшон клитора, она ответно расстегнула мне джинсы, спустила мои трусы и поцеловала крайнюю плоть, я ее отодвинул, и она поцеловала головку члена. Потом мы еще раз поцеловались в губы, я ее проводил до такси, и она уехала. Новые семейные обычаи — Ну, переспал со своей Юлей? Ее оргазмы были такими громкими, что я их слышала даже в столовой. — Нет, только в рот. — Значит, оргазмы были от ласки языком. — Ты сказала, что будешь за радоваться за меня, а сейчас выспрашиваешь и ревнуешь. — Я не ревную, просто спрашиваю, как заботливая мама. — Мы с заботливой мамой не закончили одно дело, так что я хочу продолжить. — Тебе не хватило Юли? Тебе с ней не понравилось или ты просто хочешь вернуться к будням после праздника. С кем тебе лучше? — Ты опять ревнуешь? Могу ответить, что одно осознание, что ты моя мама, вызывает большее возбуждение, чем все остальное. — Ты привыкнешь. Это скоро пройдет. — Не думаю, что скоро. Наоборот, это вообще никогда не пройдет. И ты не забыла, что, как вчера, так и сегодня, ты – моя куколка, которую я должен трахать. Так что сейчас я тебя раздену и трахну. — Нет уж, не сейчас. Юля, конечно, хорошая и чистенькая девушка, но я не хочу пробовать вкус ее щелки. Так что иди мойся, мой лицо, руки, ноги, член, попу, чисти зубы и полощи рот. Только сегодня ты смывал мой запах перед встречей с Юлей, так и наоборот, делай сейчас то же самое. И твердо выучи это правило. Мне было нечего возразить, но, чтобы не потерять свою новоприобретенную руководящую роль, сказал: — А ты за это время превращайся в куколку, какой была сегодня днем. Когда мы снова встретились с мамой, она была не просто куколкой: она не только сделала прическу и макияж, но также надела чулки, туфли на каблуках, длинную юбку с разрезом, свою лучшую кофту с большим декольте. — Какая ты красавица! — воскликнул я, не говоря о том, что она хотела перебить мое впечатление от Юли. — Бывшая красавица, — ответила она. — Последние годы Андрей не замечал, красива я или нет, для него женщина тридцати семи лет, вероятно, просто не могла быть красивой. Мне не понравилось, что она говорит о впечатлениях папы, а не о моей реакции, и сказал: — Но я-то ценю твою красоту. Я обнял ее, и мы, целуясь, покрутились с ней в подобии танца, затем мы прошли в ее спальню, я начал ее постепенно раздевать, целуя каждый открывшийся кусочек кожи. Когда мы легли в постель, она взяла мой уже вставший член в рот и спросила: — Продолжим прерванную партию или начнем новую? — Конечно, начнем новую! Та партия не засчитана. Новая партия началась с того, что она ответно целовала каждый кусочек моей кожи, в отличие от меня она целовала не только попу, но и сам анус, полизала его и даже чуть-чуть засунула язык. После окончания секса она спросила: — Послезавтра тебе уже в школу, нам надо будет рано вставать, хочешь, я к завтрашнему утру подготовлю попу? Вспоминая, как было приятно в ее чисто отмытой попе, я без сомнений ответил: — Хочу. Я попытался было пойти спать к себе в комнату, но она не захотела отпускать меня в постель с запахом Юли и попросила еще одну ночь провести с ней. — Ты проснешься, и я приду к тебе с вымытой дочиста попой и тюбиком смазки. Анальный секс 31 августа от отличался от предыдущего в основном тем, что я сразу после члена, засунул пальцы во влагалище и двигал ими, подушечками мастурбируя свой член через перегородку, а суставами пальцев – ту часть влагалища, где якобы находится мифическая точка G. Возможно, она действительно там находится, ибо мама сосала и покусывала мои пальцы и сопровождала это стонами, то тихими, то неожиданно громкими. Я пытался понять, что именно ее возбуждает – движения члена в кишке, движения подушечек пальцев, движения суставов или вообще пальцы другой руки во рту, но не мог уловить определенной связи с какими-то моими действиями. Так как члену было тесно в кишке, а движения свернутых в домик пальцев были стеснены были ладонью, зажатой входом во влагалище, то наш секс был очень медленным, время от времени я пытался ускориться или начинал обследовать пальцами левой руки мамин рот, чтобы не потерять возбуждение. Мне это уже начинало надоедать, но при попытках серьезных ускорений мама брала меня за руку и говорила настолько отчетливо, насколько отчетливо можно говорить сквозь стоны и с пальцами во рту: — Володенька, не надо, не торопись. Вероятно, этот странный анально-вагинальный секс и был ее идеалом секса, хотя она отчетливо не кончала за это время, но ее тяжелое дыхание и стоны, усиливающиеся время от времени, сопровождающиеся слабыми подергиваниями во влагалище, были, по-видимому, какими-то затянувшими проявлениями множественного оргазма. Когда, едва ли не через час, я кончил и еще немного полежал на ней, дожидаясь окончания ее оргазма, мама быстро воткнула пробку себе в попу, вытерла несколько раз попеременно сухими и влажными салфетками мой член и сказала: — Спасибо, мой дорогой, у тебя хватило терпения доставить мне настоящее удовольствие. Чего бы ты хотел, чтобы я сделала? Сразу после оргазма мне ничего не хотелось, и я сказал ей: — Мне ничего определенного не хочется, все было хорошо. Но, извини, пожалуйста, теперь мне надо сходить пописать. У тебя член еще стоит? — спросила мама. — Не совсем, но эрекция еще не полностью прошла. — Тогда, если хочешь, ты можешь вернуться ко мне в попу и пописать туда, мне это было бы приятно. Мне показалось, что я ослышался, писать в маму — это что-то стремное и ненормальное даже на фоне наших странных отношений. Я перепросил: — Пописать в тебя? — Да-да-да! — торопливо и даже, как мне показалось, чуть недовольно ответила мама. Как я понял, она очень не хотела выходить из состояния своего длительного оргазма, и для нее это был способ продлить его еще хотя бы на минуту. От идеи пописать маме в попу моя заканчивающаяся эрекция усилилась до такой степени, что, вынув пробку (на всякий случай я на нее не смотрел, а быстро положил на тумбочку), я сумел засунуть член и начал писать. Писать сжатым полустоячим членом было сложно, и писал я какими-то рывками, и каждый выброс мочи сопровождался мамиными стонами, едва ли не самыми громкими за этот час. Когда я закончил писать, точнее, когда моча больше не могла преодолеть сопротивление и вырваться наружу, мама перестала стонать и хриплым голосом сказала: — Когда выйдешь из меня, быстро заткни пробкой и слезь с меня. Совсем быстро заткнуть мамину попу мне не удалось, вероятно, я слишком торопился, поэтому часть мерзкой жидкости вытекла наружу. Мама, прижимая стопку салфеток к промежности, почти бегом отправилась в туалет, а я, посмотрев на запачканную простыню, обернул свой грязный член нескольким слоями салфеток и отправился в ванную, где долго его мыл с помощью жидкого мыла и гигиенического душа. Звуки, которые доносились из туалета, были естественными после клизмы, но не вызывали у меня в тот момент никакой ассоциации с сексом, скорее некоторое отвращение. Пока я тщательно отмывал свой член, мне пришла в голову мысль, а не на этом ли закончился второй медовый месяц моих родителей, может быть, навязчивость мамы, о которой она говорила, и заключалась в просьбах пописать ей в попу. Хотя если папа предпочитал и дальше трахать ее в попу, а не во влагалище, скорее всего дело было не в брезгливости. В общем я не пришел ни к какому выводу, кроме того, что этот эксперимент мы больше повторять не будем. Когда я помыл свой член, принял душ, почистил зубы и вернулся в мамину спальню, где оставил вчера свою одежду, то увидел, что, что все, связанное с анальным сексом, убрано, а мама сидит в трусах и лифчике на чистой, только что постеленной простыне и плачет. — Прости меня, пожалуйста, что я тебя в это втравила, тебе было неприятно из-за того, что из моей попы вытекало на простыню и чем был покрыт твой член. Я дура старая со своими анальными играми. Мне было жалко маму, и я сказал: — Ничего страшного не произошло, писать в тебя было очень приятно, в этом есть что-то запредельное и возбуждающее, но были и неприятные стороны, хотя частично они вызваны моей неловкостью — у меня не получилось вовремя воткнуть пробку. Но давай больше этот опыт не повторять — ограничимся просто анальным сексом без писания в кишку. — Спасибо, Володя, что за добрые слова.  Вообще-то и анальным сексом, особенно в моем возрасте, не рекомендуется часто заниматься — сфинктер попы после того, как я тебя родила, стал слабее, чем в молодости, попа закрывается медленнее, и сперма может долго подтекать, а частые клизмы вредны, так как уничтожают микрофлору кишки. Я понял, что ее медицинские рассуждения – лишь способ скрыть свое настоящее переживание. А от меня, чтобы помочь снова поверить в свою сексуальную привлекательность, требуются не только слова, но и какое-то действие. Поэтому подошел к ней, поцеловал в губы и сказал: — Я хорошо вымыл член и хочу трахнуть тебя в рот. Явно я угадал, что надо сделать. Она сразу оживилась, слезы перестали течь, я снял с нее лифчик (какие-то не совсем обычные трусы, как я понял, лучше не трогать) и стал водить членом по ее лицу, она целовала мой член, гладила мою попу. Она явно хотела поцеловать мне попу, но боялась напоминать об этой части тела, тогда я повернулся к ней спиной и прижался попой к ее лицу, она стала покрывать ягодицы и анус мелким нежными поцелуями, мой член встал, я повернулся и сильными толчками, держа ее за уши и двигая ее головой, за пять минут кончил. Мама поняла, что я это сделал, чтобы показать ей, что она по-прежнему желанна. Проглотив сперму, она долго целовала мой член и благодарила меня, как будто я не кончил ей в рот, а сделал дорогой подарок. Потом, после долгого завтрака, мама снова легла и жаловалась на боль в попе и выше, принимала какие-то таблетки, и при этом просила посидеть с ней. Но, когда я принес ей чай и стал аккуратно гладить ее живот, она стала говорить: — Не надо жалеть меня, я сама во всем виновата. — Не кори себя, ты хотела доставить мне удовольствие. А я лишь во второй раз в жизни попал в попу и не умел ее трахать, — сказал я и продолжил гладить ее живот. — Как это – не умел? Ты смог доставить мне огромное удовольствие! Это я стала предлагать тебе то, что тебе было не нужно! Я снова сказал, что дело было в моей неловкости, а мама снова не согласилась и обвиняла себя. Но повторение беседы было вялым, ее глаза были в отличие от первого раза были не заплаканными, а сонными, и от моих мерных поглаживаний или от таблеток она уснула, а я наконец собрался позвонить Жене. Старая дружба Дела у Жени, как и ожидалось, оказались крайне скучными, она работала почти все лето, ее уже взяли почти настоящей тестировшицей, несмотря на отсутствие полного среднего образования, и платили ей много больше, чем раньше, и летом ее зарплата была не меньше, чем зарплата ее мамы на двух работах. Отдыхать она ездила на две недели в какой-то дешевый лагерь под Москвой, там научилась лучше плавать и немного похудела, хотя вряд ли это очень заметно. Как всегда, ее слова про свою внешность были предельно самоуничижительными. Про свои дела и про свое лицо я сказал примерно то же самое, что и Юле, что заодно поведал, что у меня есть и другие неприятности, про которые, в отличие от тех, я могу рассказать, но только при личной встрече. — Ты приглашаешь меня к себе? — спросила Женя. — Если тебе не лень ехать ко мне и хочется смотреть на синяк вместо лица, — ответил я. — Когда мне было лень что-то делать для друга и, уж, тем более, просто прийти в гости? Это была простая реплика, но я подумал, что про себя бы я такого сказать не мог, я всю мою жизнь был сам для себя центром вселенной, и никаких друзей у меня просто не было. Женя, вероятно, была первым настоящим или почти настоящим другом в моей жизни. Женя появилась у нас меньше, чем через час, с банками маринованных огурцов и грибов собственного изготовления. Сперва, стесняясь, она подарила их моей маме, которая спала очень недолго и уже пошла кухню для какого-то дела с мрачным выражением лица, недовольная сама собой. Женя не знала природы ее огорчения и стала извиняться за скромность того, что она принесла. Я оборвал ее извинения и сказал: «Наоборот, царский подарок, собственноручно изготовленный, мне даже неудобно тебе в ответ предлагать чай с купленными пирожными», — естественно умолчав о том, что я даже сам не покупал этих пирожных, а их принесла Юля. Но из питья чая мало что получилось, так как мама в нашей кухне-столовой в это время готовила обед, и мы с чашками и Юлиными пирожными переместились в мою комнату. В комнате я сразу сказал Жене, с некоторым ужасом глядевшей на мои руки и лицо: — Про свои синяки и неприятности, которые к ним привели, я ничего нового не скажу, но про вторую неприятность могу сказать. Она состоит в том, что семья моих родителей развалилась, отец ушел к другой женщине. — Может быть, все еще не совсем расклеилось? — спросила Женя. — Может быть, у них просто кризис их отношений? — Нет, он именно ушел к другой женщине, здесь нет никаких вариантов — я ее видел, он живет с ней, и мои родители уже занимаются разделом имущества и подготовкой официального развода. Хотя это больше несчастье моей мамы, а не мое. Как сам отец сказал, со мной он не разводится, будет по-прежнему давать деньги и заниматься моим образованием. После этого Женя рассказала о своем происхождении. По ее словам, ее мама тоже некрасивая женщина, хотя и не такая уродливая, как она сама, замуж ее маму не брали, и она не хотела никому навязываться. Поэтому, как выразилась Женя: — Меня зачали из банки со смесью спермы разных красивых мужчин. Моя мама надеялась родить красивого мальчика, а родила уродливую девочку, еще уродливее, чем она сама. — Прежде всего, ты – не уродливая, и, главное, ты – такой хороший человек, что твоя внешность не играет роли, — воскликнул я. — Спасибо за твои слова, — грустно ответила Женя. — Но целуешься ты с Юлей, а не со мной, и я последняя, кто будет тебя в этом обвинять. — Кстати, у тебя есть ее фотка? — спросила Женя. — Конечно, есть, но зачем тебе она? Ты раньше отказывалась на нее смотреть. — Ты мне столько про нее говорил, что мне все же стало интересно ее увидеть. Я показал на айфоне несколько Юлиных фоток. — Так она настоящая красавица, — сказала Женя. — И я, дура, еще думала себя с ней сравнивать. Не расставайся с ней из-за далеких расстояний, если она при своей красоте еще такой милый человек, как ты рассказываешь, то тебе сказочно повезло, и маловероятно, что еще раз так повезет. По-видимому, в глубине души Женя считала всех красивых девушек стервами, и Юля, если мои рассказы о ней – это истина, а не следствие моей влюбленности, является исключением, лишь подтверждающим правило Жениных представлений о девушках. Женя еще попыталась в несколько завуалированной форме спросить, есть ли связь между двумя моими неприятностями. Я ответил, что только та, что мы отдыхали с мамой без отца (место я называть не стал, чем меньше народу знает, тем лучше) и что временной интервал между тем, как я получил по морде и узнал о распаде семьи, был невелик. Про то, что прошло всего два дня, я тоже не стал уточнять. Женя – прекрасный человек, но откуда я знаю, насколько она болтлива.