Кочевая жизнь (окончание)

Неудобства новой жизни Новая жизнь на два дома, кроме моральных неудобств, сложностей в отношениях, потери Жени и Юли несла также физические неудобства. Самое очевидное физическое неудобство заключалось в том, что я должен был два раза в неделю перетаскивать все свои важные вещи – школьные тетради и учебники, флешки, паспорт, бумажки, на которых были набросаны черновики решения каких-то задач. Разумеется, я то и дело что-то забывал, приходил в школу не с той тетрадью, где сделал домашнее задание, решал заново уже решенные задачи, чего-то обещал кому-то принести и подводил соклассника или товарища по спортивной секции. Другое неудобство было связано с домашним хозяйством. Вернее, дома это было проще: я выполнял свои уменьшившиеся обязанности, так как мама сказала, что кормит меня всего четыре дня в неделю и будет стараться меня поменьше загружать хозяйственными делами. С папиной квартирой было сложнее, несмотря на почти полное отсутствие домашних обязанностей: убирала квартиру и частично стирала, сушила и гладила белье наемная работница, покупки в основном привозила какая-то служба доставки, приготовление еды и ведение домашнего хозяйства были на Вале. На нашу с Юлей долю выпадала только уборка посуды и еды со стола после еды и мытье посуды с помощью посудомойки, причем не каждый раз, Валя нередко нас гнала из кухни, говоря: «Не путайтесь под ногами, я сама уберу и помою, мне надо еще кое-чего приготовить». Готовила она, надо отдать ей должное, великолепно — ни моя мама, ни повара кафе, где я работал, и близко не подходили к ней. Сравниться с ней могла лишь моя покойная бабушка, но у бабушки ассортимент блюд был гораздо беднее. Наибольшая проблема у меня возникала с одеждой, которая кочевала из одной квартиры в другую, норовя скопиться в одной из двух, оголив другую. Еще сложнее было с ее стиркой, меньшие проблемы были дома, где я часто стирал сам в машине, хотя сплошь и рядом нужные вещи не высыхали или оказывались неглаженными к тому моменту, когда я их собирался надеть. А в папиной квартире все было крайне неудобно, Юля свободно бросала вещи в бак с грязным бельем, находящийся в огромной ванной Вали и папы, откуда их вытаскивала, стирала, сушила или гладила уборщица или сама Валя. Кроме того, часть своего грязного белья Юля относила к маме, где стирала сама или, скорее, стирала ее мать — этого я не выяснил из ее путанных объяснений. Однако мне самому бросать свои вещи в бак было крайне неловко, хотя Юля иногда их подбирала и относила в бак сама, иногда к нам приходила Валя с вопросом: «Что нужно постирать, у меня есть место в стиральной машине», и Юля с легкостью отдавала не только свои, но и мои вещи. Обычно после Валиной стирки мои вещи нередко надолго пропадали, накапливаясь где-то в хранилищах Вали к очередной большой глажке, выполняемой собственными руками или руками уборщицы, иногда они пропадали совсем надолго, вплоть до того момента, когда папа обнаруживал их среди своих вещей.   Вообще мы с Юлей были во многом на положении детей, что естественно для меня, сына Андрея, и менее естественно для Юли, сестры его гражданской жены. Моя жизнь с Юлей не прекратила папины заигрывания с ней, вопреки планам Вали папины вольности по отношению к ней скорее даже участились, хотя и в менее откровенных формах, он стал говорить, что она ему как дочка, обнимая ее за плечи или целуя в щечку. Юля иногда безропотно терпела, иногда ежилась, но никогда не возражала, не вырывалась и не убегала. Мы все, сама Юля, Валя и я, чувствовали в папиных словах и действиях почти не скрываемую фальшь. Мне очень хотелось сказать ему: «Пойми сам, Юле это неприятно, оставь ее в покое». Я мысленно изыскивал формы повежливее, вроде того: «Ты нам с Юлей очень помогаешь, но она все-таки тебе не дочь, и ей не нравятся такие проявления симпатии к ней». В душе мне хотелось сказать прямо, что это называется харасментом, или спросить, так ли он ведет себя на работе с молодыми женщинами. Но моя и Юлина полная зависимость от него препятствовала любым протестным высказываниям, поэтому, чтобы прервать его действия, я только звал Юлю для каких-то наших дел или разговоров, и она охотно вскакивала и шла ко мне. Однако не всегда этот метод был возможен, особенно, когда шли важные разговоры, включавшие обсуждение какой-то папиной помощи, денежной или организационной, Юле или мне.  Валя, в отличие от Юли и меня, иногда делала отцу замечания, но делала их редко и в очень мягкой форме, поэтому заметного влияния на его поведение с Юлей они не оказывали. Потом она изобрела другой метод борьбы – она аналогичными способами стала заигрывать со мной. Но надо сказать, что это не подействовало ни на кого: Юля, которой я открыто изменял, не обращала внимания на Валины заигрывания, отец явно не считал меня равным себе ни в каком отношении, поэтому вообще не воспринимал Валины действия как сексуальные заигрывания. Тогда Валя стала заниматься флиртом со мной более откровенно, целовала меня едва ли не в губы, прижималась ко мне грудью, в том числе в домашнем наряде без лифчика под халатом, из чего я понял, что большая Валина грудь почти также упруга, как Юлина, несмотря на ее «солидный» по моим тогдашним меркам возраст и привычку ходить дома без лифчика. Однако отец и Юля по-прежнему внешне не показывали никаких признаков недовольства, и Юля ни разу мне не говорила о приставаниях Вали ко мне. Хотя порой это становилось совсем неуместным, но я не знал, как это пресечь, мои попытки как-то от нее отодвинуться она воспринимала со смехом, говоря что-то вроде «У-у-у, недотрога!», и, честно говоря, приставания взрослой красивой женщины с такой большой грудью вызывали у меня не отталкивание, а интерес и возбуждение. Мы с Юлей в своей комнате никогда не обсуждали ни тему папиных приставаний к ней, ни Валиных ко мне, мы вообще не обсуждали порядки, заведенные в квартире, чувствуя себя, каждый по своим причинам, неполноправными членами семьи. Если дома я был единственным мужчиной и волей-неволей должен был решать возникающие проблемы поломок и ремонта: что-то ремонтировал сам, для чего-то звал мастеров, то здесь я просто наблюдал за папиными реакциями на поломки. В нашей старой квартире, пока мы еще жили втроем, папины золотые руки прекрасно справлялись с любым мелким ремонтом, столярным, сантехническим или электротехническим, но в этой квартире папа ремонтом не занимался, говоря, что ремонтировать съемную квартиру должны наемные работники. На наемных работников он не перекладывал только был ремонт всего компьютерного, от смартфона до роутера, установку новых программ и восстановление старых. При этом он обязательно звал меня, и объяснял мне, что и зачем он делает, это было полезно и было бы совсем замечательно, если бы не его едкие и остроумные насмешки, даже в присутствии Юли, когда я в чем-то ошибался или не мог ответить на его вопрос. А в непонятные ситуации с моей любовью к экспериментированию я попадал довольно часто и нередко не мог выбраться из тех ситуаций, в которые попадал. Юля внимательнее меня читала инструкции, прилежнее следовала им, меньше экспериментировала, и гораздо реже попадала в непонятные ситуации, причем из многих из них мне удавалось ее вызволять самому без участия папы или преподавателя. Многократно я попадал в такие непонятные ситуации на своем старом компьютере у себя дома, и тогда мне в отсутствие всезнающего папы нередко приходилось до половины ночи самому искать выход. Иногда, услышав мое чертыханье посреди ночи, ко мне приходила мама, обнимала и целовала меня и говорила, трахни меня и успокойся, и после приятного посещения ее рта или щелки, мое нервное напряжение спадало, и решение оказывалось лежащим на поверхности. Но нередко, даже трахнув маму, полежав с ней, обхватывая ее ногами и прижимая ее лицо к своему паху, или, наоборот, закапываясь лицом в ее промежности, я все равно не находил решения проблемы, и лишь после серии вопросов к папе и преподавателю, возвращения домой, и новой серии вопросов я постепенно вылезал из тупика. Все это занимало кучу времени, которого у меня не хватало на все и без компьютерных проблем. Неразгаданные загадки Три дня в неделю, которые я жил другой жизнью, отличались не только бытовыми удобствами и неудобствами. В эти дни мне надо было не попасться и не проговориться. Самым опасным моментом был утренний минет, которым меня будила Юля. Спросонья я должен был не ошибиться и не звать ее мамой, с головой выдавая свою самую главную тайну. Меня спасало от этого ужаса только то, что вдвоем на полутораспальной кровати я спал неглубоким и чутким сном, а Юля, в отличие от мамы, жившей в другой комнате, открывавшей дверь, садившейся на мою кровать и поднимавшей одеяло, просто спускалась вниз и брала в рот мой член, и я, не выспавшийся и не проснувшийся, воспринимал это как продолжение вечернего секса, а не начало нового дня. И, тем не менее, я пару раз сказал «мама», мои слова Юля оба раза восприняла как реакцию на то, что она мне причинила какую-то боль, которую мне приходилось на ходу придумывать. Другой куда менее опасной тайной, или даже вовсе не тайной, были свидетельства моих встреч с Алей. В эти дни я провожал Алю после школы, мы целовались в каком-то укромном или даже не совсем укромном месте, а потом я садился в метро и ехал к отцу, где, как правило меня встречала Юля. Целуясь со мной при встрече, она мне говорила, от тебя пахнет другой девушкой, сначала я ничего не отвечал, потом стал отвечать, что ей это кажется. Юля качала головой и говорила, чтобы я хотя бы для приличия, пока я не расстался со своей девушкой, стирал ее запах с лица, рук и одежды влажными салфетками. Поэтому потом мой маршрут в дом отца после прощания с Алей дополнился еще одним заходом в укромное место, где я тер влажными салфетками все, что могло пахнуть Алей. Естественно речь шла о ее косметике, а не запахе пальцев, побывавших в Алиной попе, по пути домой у нас не было места, где мы могли бы заняться таким делом, хотя у Али несколько раз на пороге ее дома возникали подобные идеи. Для их реализации она звала меня к себе домой, но я отвечал, что одним поглаживанием попы мы наверняка не ограничимся, а за это время может прийти с работы ее мама, часто рано возвращающаяся домой, поэтому мы целовались и расходились. Я толком не знаю реального смысла моих упражнений с салфетками, скорее всего, их смысл был в том, что Юле без Алиного запаха было комфортнее врать мне, как она меня безумно любит. Вообще, как мне показалось, она стала чувствовала себя увереннее, когда не получала столь отчетливого напоминания о том, что она у меня не единственная. Об инцесте с мамой она, естественно, не догадывалась. Обеды, которые мы ели с Юлей, были несомненным достоинством папиной квартиры, моя мама до самой смерти бабушки была лишь на подхвате у нее, и так вкусно, как бабушка, несмотря на все ее старания, готовить не научилась, а качество моей собственной стряпни редко поднималось даже до маминого уровня, хотя мама всегда находила в ней то, за что ее можно похвалить. За столом с вкусным Валиным обедом мы с Юлей говорили о прочитанных книгах, о разных университетах, о Юлиных занятиях в Вышке, о наших с ней занятиях, но иногда сползали и на более близкие вещи. Один раз я, обнаглев, задал ей вопрос, что рассказывает ей Валя о причинах развода моих родителей. Юля помолчала немного и сказала, что, по Валиным словам, Андрею стало с ней скучно: — Твоя мама, вероятно, хорошая женщина, но, как рассказывала Валя, пересказывая слова Андрея, она – человек ограниченный, погруженный в домашние дела, малоинтересующийся новостями, экономикой, политикой, новыми технологиями, даже в своей профессии. Хоть она много читает, но получает в книгах мало информации — в основном перечитывает книги из школьного курса или другие книги девятнадцатого века и всякие дамские романы. Кроме того, Андрея раздражала ее медлительность. Она готовит хуже Вали, но у нее, как говорил Андрей, это занимало вдвое больше времени (слушая ее слова, я подумал, что сама Юля вообще толком не умела готовить и вести хозяйство). К сожалению, все это было правдой, но лишь одной частью правды, для создания полного правдивого описания надо было добавить, что мама все эти восемнадцать лет была верной женой, что она добрая, заботливая, склонная понимать и прощать, а не хранить обиды, при этом необычайно страстная и чувственная женщина, расположенная к самым смелым сексуальным экспериментам, и готовая доставлять, а не получать сексуальные удовольствия. Его нынешняя Валя, конечно, быстрая, деловая, читающая новости, хорошо смыслящая в компьютерах и в приготовлении еды. Сейчас она очень мила, особенно со мной, то ли для демонстрации, что она и мачеха замечательная, то ли, наоборот, чтобы вызвать папину ревность и отвлечь его от заигрываний с Юлей, ибо ее ласковое обращение со мной все более походило на флирт. Однако пусть он посмотрит на Валю, когда она получит штамп в паспорте и большую квартиру как совместно нажитую собственность и, главное, родит ребенка. Она ему покажет, где раки зимует, что она сделает с Юлей, я не знал — отношения сестер я понять не мог, но меня она безусловно вышвырнет, выплата алиментов в мои студенческие годы прекратится, все должно идти ей и ее ребенку, а не этому паразиту и его бездельнице-матери. Тогда отец еще вспомнит свою добрую, заботливую и терпеливую первую жену. Однако ничего подобного я Юле не говорил, а лишь заметил, что вполне понял направление того, что она склонна мне пересказать из того, чем с ней поделилась Валя. И добавил, что еще она невысокого роста, с небольшой грудью и начинающимся целлюлитом на попе. — Ты судишь о своей матери в таком ракурсе? — Я так о ней не сужу, но, пролежав с ней вместе месяц на пляже, я не мог не заметить в пределах приличия особенностей ее фигуры. Юлю удовлетворил мой ответ, и на этом разговор иссяк. На самом деле я зря сказал недобрые слова о внешности мамы, они непременно дойдут до Вали и доставят ей немало удовольствия, но, когда я их произносил, я глупым образом подчеркивал отсутствие интереса к инцесту с мамой, в котором меня никто пока не заподозрил. На воре шапка горит. Мне очень хотелось расспросить Юлю об Алексее, но я не решался даже начать этот разговор. Из того, что я постепенно узнал во время застольных бесед, в основном от Вали, или из каких-то Юлиных слов, вырисовывался человек, занимавший тогда или занимающий до сих пор в мире компьютерного бизнеса и бизнеса вообще существенно более высокое место, чем мой отец, и получающий существенно больший доход, возможно, он был даже не просто членом дирекции, а совладельцем солидной компании. В этих обрывках разговоров были машина с шофером, отвозившая Юлю в школу и обратно, номера люкс в пятизвездочных отелях Парижа и Дубая, нанятая на несколько дней яхта с экипажем, полеты в бизнес-классе, бриллианты размером в два карата, полное незнакомство Юли с кухней и домашним хозяйством — только указания прислуге. При этом, несмотря на суровость Юлиной матери, этот Алексей как-то получал от нее разрешения вывозить шестнадцатилетнюю Юлю за границу. И, кстати, еще и у Юлиного отца, о котором я вообще ничего не слышал, я лишь случайно прочитал на какой-то бумаге ее отчество – Александровна. Я, семнадцатилетний школьник, по сравнению с этим Алексеем был даже не пигмеем и не котенком, а муравьишкой, которого он мог растоптать, не заметив пятна на асфальте. Как я понял, Юля познакомилась с ним через моего отца, который на какой-то прием взял не только Валю, но и ее сестру (моя мама и я даже не подозревали об этих банкетах), что меня заставило заподозрить его в сводничестве, хотя это мало вязалось с другими поступками моего отца. Как Алексей соблазнил Юлю, была ли она к своему шестнадцатилетию девственницей, этого мне никто не говорил, да и вряд ли скажет, а расспрашивать Юлю про него мне совсем не хотелось, так что я и не рассчитывал что-либо узнать о начале ее романа с Алексеем и об ее жизни до знакомства с ним. Гораздо интереснее было произошедшее совсем недавно их расставание — у меня было подозрение, что все их разговоры маскируют простой и печальный факт, что он просто выкинул ее, соблазнив следующую красивую, умную и неплохо образованную малолетку с большой грудью. Скользкие и малопонятные слова отца, насмешливые замечания Вали намекали на что-то подобное, хотя могли интерпретироваться и как намек на Юлино нежелание поступиться ничем из своего былого комфорта, когда дела Алексея пошатнулись. Хоть я ни о чем не спрашивал и не собирался спрашивать, но мне было интересно узнать о нем больше, однако Юля стерла все его фотографии, а у Вали и отца я, тем более, не хотел просить его фотки. Кстати, никто при мне не называл его фамилии, а человека без фамилии, лица и места работы я никак не мог найти в интернете. Я не понимал, почему она, только что поступив и только что расставшись с Алексеем, вдруг захотела сменить профессию, учась на вполне престижной специальности в Вышке, соответствующей профилю ее школьного образования. Казалось бы, наоборот, живя с ним, она имела гораздо больше возможностей выбрать себе компьютерную специальность в любом из лучших университетов Москвы. Тогда он бы ей помогал в компьютерном мире, сейчас он в лучшем случае не будет ей вредить. Но эти вопросы я не задавал из-за именно из-за ощущения, что как только она начнет говорить о своей жизни с Алексеем, то я окажусь ничтожным муравьишкой, подвернувшимся ей в трудную минуту ее жизни, и мое ощущение, что я и она в каком-то смысле сравнялись, исчезнет. Для объяснения ее непонятных действий у меня была даже версия, что своим поступлением на бюджетное место хорошей компьютерной специальности Юля чего-то доказывает Алексею, хотя не было никаких свидетельств того, что между ними сохранилось какое-то общение. Меня поражала ее стойкость — вылетев по той или иной причине из высшего класса (во всяком случае то, что я слышал об ее жизни с Алексеем, мне казалось образом жизни высшего класса) и общества людей другого возраста и положения, она почти моментально разработала новую стратегию своей жизни, крайне тяжелую для нее самой, включавшую унизительные признания в любви и горловой минет семнадцатилетнему мальчишке. Причем мальчишка, получив просто так ни за что женщину экстра-класса, каковой она себя наверняка числила, даже не счел нужным прекратить встречаться со своей соклассницей. И она это съела, только просила стирать влажными салфетками следы недавних поцелуев ее соперницы. Будни новой жизни Однако в нашей обычной жизни с Юлей темы ее былой жизни с Алексея, ее странного желания сменить только что выбранную специальность вовсе не затрагивались. Мы в основном делали уроки, в немалой степени общие, которые большей частью делал я, а потом объяснял Юле, что сделал, кроме того, каждый делал свои задания, мы занимались с преподавателем, много читали и много трахались. Несмотря на то, что первый опыт прикосновений к Юлиному телу во время чтения был неудачен, но я не оставил своих попыток, сперва я приучил ее к тому, что могу обнимать ее за плечо и прижимать к себе, она сперва неодобрительно хмыкала, потом молча терпела. А через некоторое время стала сама брать мою руку и класть себе на плечи, особенно если она читала про что-то пугающее или просто малопонятное, в страшных местах она инстинктивно прижималась к моей руке и моему плечу. Потом я приучил ее к тому, что могу ее держать не только за плечо, но и за бедра, хотя при этом она искала удобной позиции спины на моей руке и просила меня ее не двигать. Но это оказалось неудобно, так как Юля обычно читала, лежа на спине, в отличие от меня, многократно переворачивающегося со спины на живот и обратно. Рука затекала, так как Юля давила мне на запястье всем своим весом, и я быстро ее убирал. Тогда я изменил манеру, стал обнимать одну ягодицу, но при этом не клал руку на покрывало, а запихивал под все слои одежды внутрь трусиков к голой ягодице. Она в первый день возмутилась, но в тот же вечер в книге ей встретилось что-то страшное, и она сама попросила погладить и сжать ее попу. После этого, моя левая рука во время чтения очень часто лежала не только на ее плече, но и внутри ее трусиков, и ее устраивал любой вариант. Заниматься с Юлей за одним столом, как с Алей за столом в школе, вопреки моим опасениям оказалось вполне возможно. Только в отличие от школы, мы почти никогда при этом не разговаривали, если только я не объяснял ей решение задачи или материал, пройденный на нашем совместном уроке. Когда мы занимались разными делами, мы старались не отвлекать друг друга, зато, как при чтении, я нередко клал левую руку ей на плечи или на попу, в том числе запихивал внутрь трусиков, касаясь голых ягодиц. В отличие от чтения, она, как правило, не допускала дальнейших движений моей руки, но на сами прикосновения одобрительно хмыкала. Но чаще всего я запихивал ей пальцы в рот, и она их сосала и покусывала, когда что-то обдумывала, судя по изгрызенным ручкам в ее половине стола мои пальцы использовались с той же целью, что раньше ручки, только с пальцами она обращалась не столь варварски. Более того, потом она стала частенько снимать мою левую руку с клавиатуры или с тетрадей и книг и брать себе в рот, не интересуясь ее чистотой, со словами: «Извини, мне надо подумать». Длительные занятия за столом, пожалуй, занимали большую часть нашего совместного времяпрепровождения. Юля решала самостоятельно только простые задачи базового уровня, и то нередко обращалась за помощью ко мне. Задачи второго уровня, как математике, так и по информатике, мы, как правило решали вместе, при этом либо она без толку мучилась, а потом я подсказывал ей решение, либо она все-таки находила какие-то пути к решению, но доводила его до конца только с моей помощью. Со сложными и олимпиадными задачами она справиться самостоятельно не могла, мне приходилось просто объяснять ей все с начала и до конца. Поначалу мне казалось, что ее шансы пересдать ЕГЭ с лучшими баллами близки к нулю. Тем не менее, со временем ситуация стала меняться. Ее память, хорошо натренированная на заучивании иностранных слов и правил английского и французского языков, позволяла ей запоминать пройденные решения, и каким-то-то неведомым чувством она не хуже меня улавливала даже неочевидное сходство новых задач с ними, и неожиданно для меня Юля вдруг самостоятельно решала не только сложные задачи ЕГЭ, но иногда даже олимпиадные задачи, над которыми мне приходилось изрядно помучаться. Но все ее победы непременно представляли угрозу для моих пальцев, чем более сложную задачу ей приходилась, тем безжалостнее она обращалась с ними. Несколько раз мне даже приходилось комментировать Але состояние моей левой руки, естественно, объясняя его ссылкой на кикбоксинг. Когда близость Юли совсем отвлекала меня от занятий или мне становилось просто больно от ее зубов, впившихся мне в руку, и мои мысли переключались с уроков на мой член и Юлин рот, я ее осторожно спрашивал: «А можно не только пальцы?». Она почти никогда не отказывалась, особенно, когда ей становилось стыдно за глубокие отметины на моих пальцах, тогда она поворачивала кресло назад, расстегивала лифчик, который почему-то носила до самого позднего вечера, клала голову на мои колени, аккуратно доставала мой член, иногда сомнительной чистоты, из брюк и трусов, и позволяла мне мять ее грудь и двигать ее головой до семяизвержения в ее рот. После она говорила дежурные комплименты моему члену и моей сперме, заканчивающиеся словами: «А теперь, мой дорогой, вернемся к занятиям». Если я долго не кончал, она спрашивала: «Ты хочешь в горло?», и, не дожидаясь ответа, вставала с кресла, ложилась поперек кровати, поджимая ноги, и запрокидывала голову. Если я не кончал и в этой позе, она сердилась: «Зачем ты ко мне приставал?», и после не пускала мою руку ни в рот, ни в трусики и даже на плечо. Иногда она даже злым тоном говорила мне: «Где-то ты сегодня успел свою Алю трахнуть», но это никак не сказывалось на наших ночах. Имя Али Юля очень скоро узнала от моего отца, который действительно поддерживал контакт с моим классным руководителем параллельно с моей матерью, конечно, вряд ли тот стал бы докладывать отцу о моем общении с соклассницами, но мог запросто сказать, Володя с Алевтиной (или Алей, ибо Юля узнала именно это имя) что-то делали – писали контрольную, разговаривали на уроке и т.д. Юля подхватила ее имя и тыкала меня им, когда могла, почти открыто сравнивала себя с Алей, точнее, со среднестатистической школьницей, ибо об Але она ничего не знала, убедительно доказывала, насколько она лучше, умнее, образованнее, сексапильнее, настойчиво спрашивала: «Когда ты наконец с ней расстанешься?» Я сперва в ответ на все ее слова говорил, что у нас был уговор, а потом вообще перестал отвечать, выслушав ее, молчал, а потом начинал говорить о каких-то текущих делах. Сперва у Юли темнело лицо от такой моей реакции, и мне казалось, что она вот-вот меня ударит по щеке или выцарапает глаза. Но потом она взяла себя в руки, сменила тактику и стала доказывать свое превосходство в несколько академической манере, предлагая мне просто подумать и сравнить. Я представлял, как у нее должно было клокотать в душе в душе во время этих спокойных речей, если бы ее слова были искренними. Но я очень мало верил в ее искренность, я считал все ее поведение фальшью, и у меня было мало жалости, в моих глазах ее ревность была не ревностью, а просто обидой: «Ему отдалась она, королева, а он, неблагодарный, не порывает со своей голодранкой». Кризис и снова будни Мы с Юлей очень редко куда-то ходили вместе, два дня у нас были уроки, и даже в день между ними прокрастинация редко нам обоим вместе быстро выполнить те в общем-то небольшие задания, которые мы получали. Также редко я куда-то ходил и с мамой, она вообще была домоседкой, лишь изредка навещавшей своих подруг, а сейчас она и к ним ходить практически перестала. Впрочем, даже в те времена, когда она была обеспеченной мужней женой, ее вечерние наряды пылились в шкафу, а ей самой книги, телевизор с DVD-дисками, музыкальный центр и художественные альбомы заменяли театры, кино, концерты, музеи и выставки. Раньше я почти никуда не ходил и со своими девушками, но исчезновение Юли-первой участило мои походы с Алей, которая любила покрасоваться на концертах и особенно в музеях и на выставках, где частенько добровольно выполняла роль бесплатного экскурсовода, за что нередко получала нагоняй от сотрудников музеев. Однако один раз Юля захотела пойти на какую-то выставку картин, привезенную к нам из Европы, и уже скоро закрывающуюся. — Все мои сокурсницы ходили, одна я, серая, все пропустила. Я в этот момент был чем-то занят и непроизвольно буркнул: — Я тоже ходил. — Когда ходил, с кем? Я не любил такого тона и ответил за гранью фола: — У меня есть девушка, с которой я хожу на выставки. — Кто это? — Та самая Аля, которую проклинаешь и называешь школьной дурочкой. — Немедленно покажи мне ее фотографию. — Мы договаривались этого не делать. — Это правило отменяется! Юля стала превращаться в фурию, что с ней происходило редко, но было опасно: — Иначе я тебе глаза выцарапаю! Я тоже обозлился и показал парадно-выходную фотку Али из галереи на айфоне, на которой она была красива до невозможности. Лицо Юли потемнело еще сильнее. — Ты решил подшутить надо мной, это картинка из журнала! Ее рука уже опасно приблизилась к моему лицу. — Покажи мне реальные фотографии. Я сделал вещь, которую совсем не стоило делать, я открыл одну из папок, не из числа самых секретных, но запароленную, и показал серию фотографий, на них Аля была в менее застывших позах, но столь же красива, на последней индивидуальной фотке она была голой до пояса с грудью идеальной формы с темными, почти черными идеально-круглыми сосками и одной родинкой возле соска, а далее последовала серия фоток, где она стоит около картин, классических и абстрактных, и что-то говорит собравшейся небольшой толпе людей. Юля замолкла: Аля из дурочки и замарашки, которую я почему-то не могу полностью оставить, вдруг превратилась в изумительную красавицу, учащуюся математике и информатике, и при этом знающую живопись и умеющую о ней рассказывать. Юлина реакция почти в точности повторила ее прокол с Женей: приступ ярости едва ли не мгновенно превратился в беспомощную позу, закрытое руками лицо и слезы, текущие по щекам. У меня даже мелькнула мысль, что ее двухстадийная реакция – тоже отработанная манипуляция. Но Юлины слова, сказанные плачущим голосом, не походили на запланированные заранее: — Ты с ней никогда не расстанешься, мне так и придется жить, зная о красивой сопернице. Она не сказала «красивей меня», но к этому уже было близко. Но потом вдруг ее лицо снова потемнело, она вскочила и закричала: — Я тебя подловлю с этой Алей! Она узнает, с кем ты проводишь ночи, когда ее рядом нет! Я уверена, что ты ей говорил обо мне, как о родственнице. Я только в эту минуту до конца осознал, сколько огромных ошибок я совершил за несколько минут — нельзя было мне, дураку, просто еще раз сходить на эту выставку и потом сравнить то, что скажет Юля о картинах, с тем, что говорила Аля. Но сейчас уже надо было действовать решительно, я действительно мог вслед за первой Юлей лишиться и Али. Я, не говоря ни слова, встал и начал складывать свои вещи в сумку, потом переписал задания с компьютера на флешку, которую тоже положил в сумку. В этот момент на крик в нашей комнате прибежала Валя, никогда ранее не заходившая к нам без стука. Она по Юлиным крикам, по-видимому, поняла, что произошло. Валя взяла у меня из рук сумку и поставила ее на пол, сказав: «Подожди чуть-чуть», а потом увела с собой за руку растерянную Юлю. Это «чуть-чуть» длилось довольно долго, но уходить было тоже глупо, я ходил взад-вперед по комнате, проклиная себя за глупость и не зная, что будет дальше. Я, конечно, могу приходить сюда только на уроки, но что про это скажет отец, чью сторону он займет, ведь Алю он не знает вообще, а Юля сестра его Вали. Но дело повернулось иначе: я не знаю, что говорила Валя Юле, я совсем не слышал их разговора, по-видимому, он проходил в папиной ванной комнате. Но после него пришла Юля, обняла меня и сказала мне: — Извини меня за мою ревность, я тебя люблю и поэтому ревную. Я ничего не скажу твоей Але, мне остается только терпеть, я лишь прошу никогда больше не показывай фотографий Али и не рассказывай ничего о ней, я сама для себя сделаю вид, как будто я о ней ничего не знаю. В каких-то ее словах мне послышалась скрытая угроза: «Бойся, я могу тебя обмануть или передумать», но в целом слова были жалкие. Я, естественно, не стал ее добивать, я сам по дурости создал эту ситуацию и сам боялся вердикта отца. Я разобрал сумку, после чего она подошла ко мне, сняла с меня рубашку, поцеловала в грудь, потом спустила брюки и трусы, поцеловала член, не беспокоясь о его чистоте, и сказала: «Иди ко мне», уже снимая с себя одежду. Это было одно из лучших наших соитий, она прижимала меня к себе и гладила спину, целовала лицо и при этом сама возбуждала мой член движениями вагины, под конец она сказала: — А теперь двигайся ты и кончи в рот, сегодня нельзя. Несмотря на близость к финишу, я постарался, чтобы она кончила первая, и добился своего, выстрелив спермой ей в рот уже после содроганий ее щелки и громкого стона, похожего на крик. Мы вернулись к мирному сосуществованию, выставка была забыта, а имя Али долгое время не упоминалось в наших разговорах. И для поддержания иллюзии я по-прежнему стирал влажными салфетками запах Алиных духов с себя и своей одежды перед возвращением в папину квартиру. Наша жизнь приобрела устойчивые формы, я выучил Юлины привычки, ее любимые словечки, я привык к ее уклончивым рассказам, в которых она избегала поминать Алексея. Я узнал об ее болячках, выяснилось, что большая грудь, предмет вожделения большинства мужчин, самой женщине доставляет немало проблем. Юля к вечеру часто уставала сидеть, ложилась на кровать с книжкой, звала меня к себе и жаловалась, что у нее из-за большой груди устает и болит спина, а потом вслед за спиной боль распространяется на поясницу, плечи и грудь, иногда даже говорила, что больше не может и пойдет на операцию по уменьшению груди. Говоря о боли, она с тоской вспоминала, как у нее когда-то была своя массажистка, которую она могла вызвать в любое время — это был редкий случай, когда она открыто говорила о своей жизни с Алексеем. Массажистка, которая приходила к Вале, ее совсем не устраивала: «Она не чувствует, что мне нужно, то пережимает, то, наоборот, гладит там, где надо давить и тереть», хотя Валю она в общем устраивала. Кроме того, с массажистской надо было договариваться заранее, а спина могла начать болеть в произвольное время, особенно вечером, после долгих часов, проведенных за столом. Мой отец пытался массировать Валю сам, но по словам Юли он делал слишком сильно и грубо, как будто работает с деревом и железом, а не с женским телом. Меня смущало слишком подробное описание, как и что неправильно делал отец, мне мерещилось, что она не передает Валины слова, а говорит о своих собственных впечатлениях, хотя она на прямой вопрос: «Просила ли она отца о массаже?», Юля уверенно отвечала, это было бы неприлично со всех точек зрения. Но мне не верилось ни в приличия в этом доме, ни, тем более, в Юлину правдивость. Как-то раз я взялся сам помассировать Юлю, что уже много раз делал с мамой или с парнями и девушками в спортивной секции, но все же не для борьбы с болью, а для поднятия тонуса или расслабления мышц после тренировки, поэтому с опаской принялся за дело. Но, как заявила Юля: «Ты делал это много лучше массажистки», поэтому один раз превратился в правило, Юля купила мне медицинский костюм, и мы стали брать у Вали ее массажный столик. Мой массаж включал не только спину, шею и поясницу, но также внутренние поверхности бедер, попу и груди, на которых массаж переходил в ласку с постепенным возбуждением сосков, и после него, как она говорила, ей становится много легче. Возможно, облегчение наступало не от моего скромного и непрофессионального искусства, а от того, что она возбуждалась и каждый раз просила ее трахнуть, я даже перестал надевать трусы под массажный костюм, ибо Юля, не слезая со стола, целовала мой член, прежде чем пойти отмыться от массажного масла. После душа она моментально раздевалась догола, залезала под одеяло и тянула меня к себе для занятий сексом, причем в этих случаях она не напрягала свои мышцы, а наслаждалась моими движениями в ее щелке и непременно бурно кончала. Моя жизнь приобрела почти законченную форму, полную сексуальных удовольствий, но при этом содержащую столько тайн, обманов и недомолвок, что усталость от нее порой превосходила все удовольствия. Я ждал Нового года и новогодних каникул, но и они таили в себе немало проблем.