Новый год

Разговор о Новом годе Хотя до Нового года оставалось еще немало времени, но я уже вовсю думал о нем и о предстоящих длинных каникулах, которые впервые я должен проводить не со своей старой, ныне уже несуществующей семьей. Если прошлый Новый год отличался от предыдущих, то приближающиеся новогодний праздник и новогодние каникулы совсем не походили на то, что было у меня раньше. Сперва я предложил маме, несмотря на изменение состава семьи, продолжить нашу прежнюю традицию. Мама благодарно обняла меня, поцеловала и категорически отказалась: — Я понимаю, что ты хочешь доставить мне удовольствие, но если вдуматься, то у этой идеи слишком много минусов. Даже оставим в стороне дороговизну всего в новогодние каникулы, мы с тобой вряд ли можем поселиться в гостинице, скрип кровати и мои вздохи и стоны могут услышать через тонкие стенки в соседних номерах. Съем двухкомнатной квартиры, однокомнатная для матери и сына уже будет вызывать подозрение, обойдется еще дороже, опасность, что нас застукают будет меньше, но вряд ли мы найдем дом дореволюционной или сталинской постройки с такими толстыми стенами, как в нашей квартире. — Мы должны помнить, что люди не замечают многих наших проколов, пока нас с тобой не подозревают в инцесте. Если возникнет подозрение о нас с тобой, то свидетельства нашей близости, которые сейчас никто не замечает, начнут работать против нас. Лучше мы с тобой не будем никуда ездить. Или как-нибудь когда-нибудь чего-нибудь придумаем, чтобы наша поездка приобрела какой-то смысл, например, съездим вдвоем к каким-нибудь моим далеким родственникам. Хотя у меня нет особого желания с ними знакомиться, совсем чужие нам люди. К тому же это хороший предлог во всем, кроме того, что нам придется потом принимать их в Москве и селить в нашей квартире, ибо в отличие от нас в их городе у них в Москве не будет денег на гостиницу или съемную квартиру. И вообще приехавших из провинции родственников принято размещать в своей квартире. И на эти дни мои щелка, попа и рот будут наглухо закрыты для тебя, кстати, вместе с Алиной попкой. Но это о будущем, а сейчас сама идея уехать отдыхать с мамой, когда у тебя есть две девушки, сама по себе подозрительна. — Но с девушками я никуда не могу поехать, Алю никто со мной не отпустит, а с Юлей нас не поселят вместе в гостинице, да и сдавать такой паре квартиру желающих будет немного. Поездка за границу будет позором для меня, ибо вам с папой придется писать бумаги, что вы меня, ребенка, отпускаете на попечение взрослой Юли. Потом я узнал, что был неправ, родители могли дать мне разрешение ехать одному, но тогда я этого не знал. — Однако, оставшись в Москве, я никак не смогу объяснить Але, зачем хотя бы часть времени я живу в папиной квартире, где нет никого, кроме Юли. А если я живу лишь для того, чтобы стеречь квартиру, что само по себе глупо, то почему я не могу в отсутствие отца нарушить запрет и пригласить к себе Алю. — Ты придумываешь себе лишние страхи — если ты сам не проговоришься, то как Аля узнает, что Андрей и Валя уехали? И смысла ей говорить об этом нет никакого: для твоего с Алей секса та квартира никак не подходит, ванной ты не пользуешься, даже белье постирать, как ты говоришь, нельзя. Так что, если даже ты проговоришься, то это поддается объяснению. Не поддается объяснению то, что ты вообще ее туда привести не можешь — либо она увидит, что ты живешь в одной комнате с Юлей, либо ничего не увидит, так как Юля ей выцарапает глаза, не то из настоящей ревности, не то для ее имитации. — Да, нет никакого смысла говорить, но я сам боюсь своего болтливого языка. Не про нас с тобой, это я не скажу в ни в коем случае, а про какие-то нейтральные вещи, вроде их отъезда, я могу ляпнуть просто так. — Ты можешь, наоборот, сказать, что какие-то уроки продолжаются и в праздники — откуда Аля знает, как и о чем договаривался Андрей? Надо просто сделать, чтобы у нее и мысли не возникало туда идти. Например, я пару раз съезжу на день к подругам. Они, конечно, будут пытаться меня с кем-то знакомить, но ты не бойся, я тебя ни на кого не променяю. — А, может быть, тебе пора начать думать о будущем, ты же сама говорила, я должен жениться, а после свадьбы забыть путь в тебя. Ведь женский период расцвета короче мужского, а я стою на твоем пути, и твои лучшие годы уходят. — Вот я и хочу их потратить на того, кого я действительно люблю, а не на поиск претендентов на мою квартиру. Мне много приятнее быть с тобой, ощущать тебя в себе: в щелке, во рту, в попе, лизать твою кожу, твой замечательный член, твою попу и даже пить твою мочу, чем слушать их лживые речи. — Мама, мне очень хорошо с тобой, и я больше не забываю о твоей щелке, но я очень боюсь, что порчу тебе жизнь. — А я боюсь, что порчу тебе жизнь, что ты привыкаешь к маме-любовнице вместо девушек, и хочу, чтобы у тебя были девушки. Я действительно уже научилась не ревновать, а радоваться, что я не нанесла тебе непоправимого вреда, и ты по‑прежнему интересуешься молодыми девушками. — Только как-то не получается двух девушек распределить по длинным каникулам и так, чтобы Аля не знала, что я сплю с Юлей. — Ну, давай подумаем. Але больше двух попных дней не надо, иначе ты испортишь ее красивую попку, остальные дни вы можете встречаться и при мне. — Если только Аля не захочет, чтобы мы покакали друг при друге. — Мне, конечно, наплевать на это, для меня это уже не секс, а какая-то глупость.  Мне важно только то, чтобы туалет получше проветрили, но Аля наверняка постесняется при мне. — Если что-то получается с Алей, то ничего не получается с Юлей. Она обидится, что из всех каникулярных дней я уделю ей два, максимум три. Она мне и так чуть глаза не выцарапала, когда увидела фотки Али, обещала поймать меня с Алей и рассказать ей, какая она мне родственница. — А зачем ты ей показывал? — Как ты понимаешь, исключительно по глупости. Мой болтливый язык проболтался, а дальше я уже не смог отвертеться от показа фоток. — Ну и как ты выкрутился? — А не я выкручивался, крик услышала Валя, пришла, увела Юлю, и та вернулась минут через сорок, выражая словами и действиями любовь и покорность, особенно покорность. — Смотрю, что Валя тебе благоволит. — Не только благоволит, но и флиртует со мной, я вообще не понимаю, зачем ей это надо — может быть, ей что-то надо от меня, а, может быть, от тебя. — Ну а мне от нее ничего не надо, разве что ее никогда больше не видеть. В общем мы с мамой ничего не придумали, как разделить каникулярные дни между Алей и Юлей, да так, чтобы каждой досталось больше половины, да еще маме побольше осталось. А потом выяснилось, что такой задачи и не стояло, Алю ее родители увозили в Европу с 30 декабря по 8 января, и я мог с ней потрахаться только в первые и последние дни каникул, когда у Юли была ее сессия или обычные учебные дни в январе. Перед Новым годом Если предыдущую четверть я как-то естественно образом закончил на все пятерки, не прилагая особых стараний к тому, чтобы не схватить четверку в табеле, то в этой четверти все было иначе. Дополнительные занятия по информатике и еженедельные переезды с одной квартиру в другую и обратно действительно мешали получению пятерок. Я не успевал выполнять домашние задания, нередко делал и забывал тетрадку в другой квартире, иногда в таких случаях я повторял уже выполненное задание, злясь и спеша, писал настолько неаккуратным почерком, что его трудно было разобрать. Школьные учителя, естественно, не верили даже отличнику, что он выполнил задание, но забыл дома, однако не ставили двоек в журнал, видя, что я понимаю, о чем идет речь, несмотря на невыполненное задание. Моим камнем преткновения стала химия, точнее, не сама химия, которая меня мало интересовала, но не вызывала какого-либо отталкивания, а новая учительница химии, удивительная зануда, которая говорила, что компьютеры отучили нас понятно и красиво писать, поэтому она ставит перед собой задачу не только научить нас химии, но и исправить наши почерки. Для решения второй задачи она снижала оценки за небрежные записи химических формул, особенно за нечетко написанные индексы, за кривые и неровные черточки и стрелочки и за недописанные слова. Мое задание, выполненное повторно и записанное самым небрежным образом, она показала всему классу и поставила мне жирную тройку в журнал, хотя по сути в нем не было никаких ошибок. Во второй половине декабря я неимоверными усилиями вытянул все предметы на хилые пятерки с минусом в четверти, но по химии пятерки никак не получалось. Разве что я написал бы, точнее, нарисовал и начертил итоговую контрольную на пять с двумя плюсами (у учительницы были и такие оценки, выставляемые самым старательным зубрилкам с каллиграфическими почерками). Вряд ли бы я справился с этим заданием, мне бы пришлось просить Алю, учившуюся несколько лет в детской художественной школе, рисовать за меня, но вот это могло привести к единице, а не к пятерке с плюсами. Тем не менее, все ждали от меня круглых пятерок, особенно мой папа и классный руководитель. Я предпочитал готовиться дома к четвертным контрольным и ответам на уроках для исправления оценок. Мама, видя насколько я занят, сняла с меня практически все домашние дела, готовила не самые вкусные, но с любовью приготовленные обеды, приходила меня поцеловать, пососать член и даже проглотить сперму, когда у меня чего-то не ладилось. Когда у меня совсем не ладилось, она залезала ко мне под стол, и сосала, лизала и целовала все у меня в паху и вокруг него. Я спрашивал ее, не тяжело ли ей там сидеть согнувшись, она в ответ говорила, что ей стыдно, что полностью забыла школьную программу и не может мне помочь по существу, но рада, что помогает таким хоть таким образом. Хотя более десяти-пятнадцати минут под столом она не выдерживала и вылезала, чтобы обнять меня и прижаться грудью ко мне, покрывая поцелуями мою шею, лицо, уши и волосы.  Иногда вместе со мной из школы приходила Аля покакать и также проглотить мою сперму, а заодно задать мне множество вопросов по завтрашней контрольной, но редко оставалась обедать, так как звонила ее мама и требовала, чтобы дочка шла домой, где ее тоже ждал специально приготовленный для нее обед и многочасовое сидение за столом, в течение которого Аля готовилась к контрольной или читала, пряча книгу под учебником. Но кроме Али, у меня была еще Юля, у которой была сессия сплошных четвертных контрольных и устных опросов. Все занятия с репетиторами, как индивидуальные Юлины, так и наши общие, на время сессии были отменены, поэтому резона кочевать между квартирами у меня не было. Тем не менее, Юля упорно звала меня к себе, даже раз позвонила в присутствии Али, что потребовало потом долгих и лживых объяснений обеим. Во время сессии Юле прежде всего требовались мои пальцы, которые можно было сосать и грызть, обдумывая что-то сложное, а также секс, причем в двух формах. Вечером ее надо было обязательно трахнуть, чтобы она отвлеклась, успокоилась и заснула. А утром она, как примерная любовница, будила меня минетом, но сам утренний минет из-за одной забавной истории превратился в ее фетиш. Однажды перед каким-то важным зачетом, которых у них была уйма не только в конце четверти, но и в середине, она проспала утренний минет мне и даже время, когда ей самой надо было вставать, однако выполнила пропущенный минет под моим самым моим уходом, пожертвовав завтраком (макияжем и несколькими упражнениями для спины она никогда не жертвовала). К зачету она, по ее словам, была готова плохо, тем не менее, после зачета, позвонила мне в школу, слава богу я был один вдалеке от Али, и сказала, что получила девятку, то есть пять с плюсом. Я спросил, сколько лет было преподавательнице, она ответила, скорее двадцать пять, чем тридцать. Тогда я пошутил, что она поделилась с ней моей спермой, и та поставила ей восемь за ее хороший вкус и прибавила балл за хороший вкус Юли, умеющей выбирать любовников с правильной спермой. Оказалось, что Юля была не одна, и вслед за ее словом «дурак» раздался женский смех, более того, как она сказала мне дома, к ней подошла именно сама преподавательница, оказавшаяся любительницей похабных шуток. Тем не менее, хотя самолюбивая Юля вообще не жаловала шутки, тем более, над ней, даже наедине, эту шутка была мне прощена, а глотание моей спермы стало приметой хорошей сдачи экзаменов и зачетов. Поэтому Юля зазывала меня и обижалась, что готовлюсь дома, даже вопреки своему обещанию вспоминала Алю. Я говорил, что все книги и разные учебные пособия у меня дома, и, если она так ценит приметы и фетиши, то пусть она считает, что привычная комната и мой письменный стол – это мои главные фетиши, необходимые для получения пятерок в четверти. Однако перед каким-то ее важным зачетом я сдался и пришел к ней тренироваться красиво рисовать химические формулы, линейные и структурные. На самом деле в моей тренировке было мало смысла, мой дар к рисованию, черчению и каллиграфии был слишком мал, чтобы вытянуть на пятерку с плюсом, но я все равно занимался эти ненужным рисованием, помня слова отца, который специально провел со мной беседу о том, что не только он сам, но и его отец закончили школу с медалями, хотя и серебряными. Я почти проклял свои успехи в последней четверти десятого класса и в прошлой четверти, до них отец мне о своих медалях говорил вскользь, да и не требовал их от меня, так как правила приема в университеты существенно изменились, и медали перестали играть какую-нибудь роль, во всяком случае в сильных московских университетах. Я очень старался на этой контрольной, тщательно замазал белой замазкой свою единственную помарку, аккуратно нарисовал все индексы и прочертил черточки и стрелочки по линейке, но все мои старания принесли всего лишь пятерку без минуса, что уже было нечастым явлением в моем обучении каллиграфической химии, но не принесли пятерку в четверти. Мой отец, пришедший раздраженным чем-то на работе, вызвал к себе Юлю и, забыв про свои попытки флиртовать с ней, отчитал ее за мою четверку как кошку, нагадившую в тапок. Если верить Юле, то разговор закончился обменом реплик: «Головой надо не только сосать, но и думать», «Когда я была с Алексеем, ты не смел так со мной разговаривать», хотя я думаю, что на самом деле обе реплики все-таки не были таким резкими. Валя, уже ждавшая приглашения в ЗАГС и не получавшая его, старалась не перечить отцу, но в этот раз не выдержала, соединила свою обиду с обидой за сестру, и они с отцом тоже поругались, в стороне остался только я, получивший эту злосчастную четверку и потом только третье место в перечне лучших учеников класса. На меня у отца уже не хватило пороху, он только сказал, что надо уметь приспосабливаться к требованиям начальства, а мне пришлось утешать Юлю, никогда в жизни нигде не работавшую или едва ли не впервые столкнувшаяся с ситуацией, когда начальник не в духе и ругает тебя за то, в чем ты не виноват. Сама Юля, кстати, в отличие от меня, опять закончила свою четверть на восьмерки и девятки, хотя это не имело особого смысла из-за мизерности стипендии и ее желания уходить и поступать заново. Новый год Но как бы я не утешал Юлю, по-видимому, именно для нее Новый год, оказался самым грустным, если, конечно, у нее под видом походов к матери не спрятана иная жизнь, о которой мне не дозволено знать. После окончания четверти я пару дней усиленно трахал Алю, какал при ней и писал на нее. Меня поражало, как Аля после разглядывания моих какашек, садилась с не меньшим интересом разглядывать коллекцию художественных альбомов моей мамы и рассуждала о разных стилях художников. В это время моя мама ходила по магазинам и купила столько еды и разных подарков, будто мы собирались позвать толпу гостей на Новый год, а не отмечать его вдвоем. Утром тридцатого, когда Алю забрали родители, и Юлина четверть или семестр, как она его называла, закончился, а вечером папа с недовольной Валей собрались улетать в Англию, мы вчетвером в его квартире как-то наскоро отметили окончание прошедшего года, недовольные друг другом. Я обещал Юле, что второго утром приеду к ней, что, впрочем, не предвещало долгой жизни вдвоем, ибо уже шестого вечером возвращались отец и Валя, чтобы отметить в семейном кругу Рождество вместо Нового года, а мы должны были хотя бы встретить их ужином и что-то закупить к Рождеству, готовку праздничной еды Валя нам не доверяла. Самыми лучшими днями новогодних каникул были два или даже почти три дня и три ночи, проведенных с мамой. Ее в отличие от отца не волновала моя четверка по химии, в эти дни она даже не ругала меня за невынесенный мусор и за неполученные в химчистке вещи. Мама приготовила на Новый год все блюда, которые я хотел, и, хотя качество ее готовки оставляло желать лучшего, но я мог не сомневаться, что она вложила в свою стряпню максимум любви и старания. Пред тем, как мы сели за стол в первый день нашего новогоднего уединения, она обняла меня и сказала: — Я не знаю, что будет дальше, в какую девушку ты по-настоящему влюбишься, насколько времени у нас хватит средств для продолжения прежней жизни, если Валя решит и вполне справедливо на самом деле урезать алименты, не проколемся ли мы с тобой на какой-нибудь полной мелочи, не всплывут ли эти злосчастные фотографии с пляжа или еще что-то произойдет, но эти два с половиной дня и три ночи принадлежат только нам с тобой и никому другому. Мы позвоним и поздравим родственников и друзей, но я не позову никого в гости до вечера второго. После этих слов мама неожиданно разделась догола, покружилась голая по комнате и сказала мне: — Ты можешь делать со мной все, что ты хочешь, просить и получать от меня любые ласки и удовольствия, которые я в состоянии тебе доставить. Я несколько растерялся, ибо совсем не находился в таком же настроении, мне очень не понравилась атмосфера в доме отца, и мне было жалко Юлю, которую сперва отругали за мою четверку, а потом оставили, вернее, я оставил на эти же три дня либо одну в чужой квартире, либо наедине со своей противной матерью. Впрочем, подумал я, возможно, Юля на самом деле встретит Новый год в веселой компании своих сокурсников, о которой она мне ничего не рассказывала. Поэтому я заставил себя забыть о ней, и разделся вслед за мамой. Но маме было действительно весело: — Ты перед, вероятно, потрахался с Юлей, и у тебя поэтому не стоит, так что иди немедленно мойся. А то, что не стоит, можно использовать, ты можешь пописать на меня, позови меня сразу, как закончишь мыться, я немедленно прибегу и встану в ту позу, в которой тебе приятнее всего поливать меня. После мытья я позвал ее, посадил перед собой и еще раз спросил: — Ты действительно этого хочешь? Она поцеловала мой член и сказала: — Конечно, хочу, не сомневайся. Я писал на мамины ноги, щелку, живот и грудь и живот и остановился перед шеей и лицом, глядя на нее, покрытую стекающими с нее каплями. — Продолжай, — сказала она и забрала волосы наверх, я с некоторым ужасом продолжил подниматься вверх, но она ни словами, ни глазами не просила меня остановиться, и даже слизывала языком то, что текло около рта. Я смотрел на ее описанное лицо, мне было как-то стыдно за такое обращение с лицом матери, но она сказала: — Спасибо тебе, мне это приятно, а не оскорбительно. Я бережно вымыл ее милое лицо, а она столь же бережно вымыла мне мои руки и ноги, и попросила приласкать ее лицо руками и ногами. Мой член стоял как каменный, и я трахнул ее, под шум воды мама стонала и вскрикивала не хуже моих девушек и после оргазма подставила лицо под выстрелы спермы как пропавшая первая Юля. Но в отличие от нее, попросила: — Смой, пожалуйста, мне это приятно, но потом лицо может покраснеть. Когда мы вылезли из ванной, я ощущал неудобство, но мама, наоборот, была довольна: — Вот видишь, я не все умею и могу, но в состоянии доставить тебе удовольствия, которых ты раньше не испытывал. Я не знал, это были действительно удовольствия или унижения, но я почувствовал, что она одновременно приветствует мои ухаживания за девушками, боясь, что инцест и геронтофилия вытеснят у меня обычные сексуальные влечения, но не меньше ревнует и боится того, что девушки отнимут меня у нее и поэтому изобретает для меня унизительные удовольствия, чтобы давать мне то, что, по ее мнению, они не могут дать, или хотя бы их опережать в негласном соревновании за самую унизительную сексуальную девиацию. И еще больше того и другого она боится огласки наших отношений, публичного позора и всеобщего осуждения. Что ее медовый период наших сексуальных отношений пронизан не только удовольствием, но и страхом. Когда мы легли в постель, я ей сказал: — Не надо так бояться ни возможности огласки, ни моего сдвига на геронтофилии, ни, наоборот, моих увлечений Юлей, Алей и другими девушками. И не надо так унижать себя, ты же моя мама, ты выносила, родила, выкормила меня грудью, заботилась обо мне семнадцать лет и заботишься до сих пор. Наш роман будет длиться без всякой огласки до моей свадьбы, которая не ожидается раньше, чем через восемь-десять лет, или до того дня, когда ты встретишь достойного мужчину своего поколения. Если тебе приятно, то сделаю любое действие, которое ты захочешь, кстати, давай утром первого, в наш намеченный попный день, я не только кончу, но и пописаю в твою попу, тогда это было рановато, а сейчас мне самому хочется это сделать. Мама обняла меня и тихим голосом ответила: — Да, ты прав, я испытываю много страхов, самых разных, начиная с того самого малого, что мой главный доход – это алименты, которые я получаю не по праву, ибо ты половину времени живешь у него, и он взял на себя расходы за все твои дополнительные занятия. Я чувствую угрызения совести, что развращаю сына инцестом, и очень боюсь огласки. И, да, я испытываю и другие страхи, которые ты перечислил. Она помолчала с минуту и продолжила каким-то почти патетическим тоном: — Но в то же время наша любовь – это мой третий медовый период, продолжающий второй и сильно превосходящий его, ибо Андрей не был так нежен со мной, у него не было такой нежной кожи и такой вкусной спермы, его тело не было таким родным, и у него никогда не было такой потенции. Так что не надо меня жалеть и думать, что я специально унижаюсь перед тобой, ты все делал по моей просьбе и для моего удовольствия. И обязательно пописай мне послезавтра в попу, если тебе это тоже приятно. И если я попрошу тебя еще о чем-нибудь таком, то знай, что я так сроднилась с твоим телом, любыми его проявлениями, что мне ничего в нем не противно, хотя и не все действия кажутся сексуальными. Мы трахались с мамой еще три раза, она прижималась ко мне, стонала, вскрикивала, кончала, восхищалась сладким вкусом моей спермы, и нежностью кожи моего члена, мошонки и ануса, облизывала мне пальцы ног и рук и старалась проникнуть как можно глубже языком в мой анус. Мы заснули в ее постели, а проснулся я, как обычно, от ее губ на моем члене, только было не семь утра, а почти одиннадцать часов и светило солнце. В саму новогоднюю ночь мы больше говорили не о сексе, а о будущем. Она уверена, что я сумею сдать ЕГЭ на самый высший балл, а в выборе университета она больше полагается на Андрея, ибо сама ничего не в силах посоветовать. Она рассказала, что на всякий случай учится жить по собственным средствам, вспоминает, как она раньше покупала себе вещи в секонд-хенде и продукты в дешевых супермаркетах. Сравнивая их с тем, что она покупает сейчас, она рассказала мне, что некоторые товары, например, сыры, колбасы, говядина там действительно хуже, хотя возможно она просто не разобралась, где что надо искать, но большей частью разница заключается только в цене. Что касается вещей, то она никогда особо не гналась за модой, и в секонд-хендах встречаются вещи, может быть, не самые модные, но превосходящие по качеству товары из дорогих универмагов и бутиков. Проблема в том, что новые и хорошие вещи надо искать, следить за новыми поступлениями, уметь оценивать издалека на глаз и хватать, чтобы тебя не опередили. Пока она еще не вспомнила, как она это раньше делала, и еще не мастер всего этого, но, если потребуется, она заново научится. А когда она постареет, то она не хочет долго работать на своей скучной работе, а больше готова помогать мне растить внуков в надежде, что я буду давать ей деньги, вариант с новым мужем и новой семьей она всерьез не рассматривает, только как какое-то неожиданное нарушение ее жизненных планов. Мы пили за нее и за меня, за нас вместе, за то, что у нас все спокойно, чтобы нас не засекли, а фотографии с пляжа не всплыли. Мама вспомнила Юлю первую и Женю, и несколько пожалела, что первая пропала совсем, а вторая отдалилась от меня, ей они нравились больше, чем нынешняя Аля и особенно Юля вторая, сестра Вали, которой и я сам не вполне доверял. Мама советовала мне: — Попробуй понемногу восстановить отношения с Женей, если это получится. Я сказал: — Женя слишком хорошая и высокоморальная, чтобы принять ту жизнь, которую я веду. Она еще о нас с тобой, слава богу, не знает. Она лучше, умнее и трудолюбивее меня, она по справедливости должна сделать лучшую карьеру, чем я, и в награду за ее душевные качества ей должен встретиться хороший человек, который увидит ее внутренний мир, а не ее тело, хотя я весьма сомневаюсь и в том, и в другом. Во втором часу ночи я звонил и поздравлял Женю, которая встречала Новый год вдвоем с мамой, что явно указывало, что хороший человек пока не встретился. После нее я позвонил Юле, по ее утверждению, она тоже встречала Новый год вдвоем с мамой, но для разговора она вышла в другое помещение, и для меня осталась загадкой, она ушла от маминого телевизора или от шумной компании. Мама звонила своим старым подругам и родственницам, которые радовались, что она объявилась и изо всех сил зазывали ее в гости. Назавтра был попный день, я кончил и пописал в мамину попу, она стонала от того и от другого, и меня уже никак не смущали звуки из туалета, когда я в ванной мыл свой член. Потом вечером я делал маме массаж, снова трахал, и она снова засыпала. Мы говорили о каких-то незначительных вещах, ибо мама была слишком вялая и сонная для серьезных разговоров. Второго января после утреннего минета мама сказала: — Это были прекрасные дни, которые я буду долго вспоминать, но сейчас ставим точку, наши сексуальные забавы закончены до твоего возвращения, сегодня всё остальное Юле.  Исповедь За проведенные половинки недель в течение двух месяцев в квартире отца, мы с Юлей практически ни разу не оставались вдвоем больше, чем на вечер, причем эти вечера в основном были заняты уроками с репетиторами или домашними заданиями. Отец ездил по делам, в том числе для заключения договоров, но, к моему удивлению, Валю он с собой не брал, что было нелогично, она – красивая женщина и наверняка хорошая переговорщица. То ли он опасался, что она его переговорит и станет главным действующим лицом на переговорах, то ли, наоборот, боялся, что она со своей лихостью для заключения договора наобещает то, что они не смогут выполнить в указанные сроки. А, может быть, были и какие-то иные причины, о которых я даже не догадывался, но так или иначе он ездил в основном один. Валя обижалась, говорила, что он там трахает молодых секретарш, но это не вязалось с характером отца, и скорее ее слова были выражением обиды, что он не ведет ее в ЗАГС, чем ревностью к каким-то мифическим секретаршам. Но в этот раз, хотя нам с Юлей предстояло жить вдвоем совсем недолго, это был иной случай без репетиторов и домашних заданий. Валиного обеда не было, праздничную еду с короткого застолья тридцатого декабря Юля, по ее словам, сложила в контейнеры и увезла к маме. Поэтому нам с ней пришлось заказывать еду, готовить Юля вообще не умела, как, впрочем, шить, даже пришивать пуговицы, стирать руками, гладить, и толком пользоваться стиральной машиной, что было довольно странно для девятнадцатилетней девушки, и не очень вязалось с рассказами о нелюбви ее мамы к своей младшей дочери (про старшую мне сказать трудно, там, вероятно, действительно были поводы для больших обид). Получалось, что несчастная забытая и заброшенная мамой шестнадцатилетняя Юля вообще не помогала матери в ведении домашнего хозяйства. Но я тоже не был большим умельцем, мое кулинарное мастерство было вторичным даже по отношению к весьма скромным кулинарным талантам моей мамы. Хотя моя мама готовила так себе и часто пользовалась разными полуфабрикатами, вроде фрикаделек, пельменей, блинчиков и пакетов с овощами для супов, и я привык к вкусу этих продуктов, но привезенная готовая еда, заказанная нами в произвольном месте, нам показалась совсем невкусной, настолько невкусной, что мы сомневались, можно ли вообще ее есть, и под нее мы не стали пить стоящее в холодильнике шампанское. После того, как большую часть разогретого в микроволновке было выброшено в помойное ведро, и мы встали из стола полуголодные и с дурным вкусом во рту, я пошел в магазин и накупил то, что из чего моя мама готовила самые быстрые обеды. На кухне я решал одновременно много сложных проблем, начиная с того, где хранится какая посуда, что можно трогать, а что нельзя, когда класть соль, а когда перец и сколько чего. Юля смотрела на меня с большим изумлением, но через час с небольшим после моего возвращения из магазина из моих стараний родился недосоленный и недоперченный не самый вкусный, но вполне съедобный обед. Юля посмотрела на меня с большим удивлением, но вслед за мной с некоторой осторожностью начала есть, а потом вошла во вкус, и мы даже выпили за обедом бутылку шампанского за Новый год. Причем пила в основном Юля, я помнил наставления моей мамы и всячески избегал пьяного состояния. После еды развеселившаяся Юля спросила: «А постирать ты тоже можешь?» Я сказал, что Валиной навороченной техникой я пользоваться не буду, и в ее стиральных порошках и каких-то бутылях с чем-то тоже нужным для стирки я вообще не разбираюсь. А потом, разоткровенничаюсь, сказал, что женщина, с которой я жил недолгое время, стирала в стиральной машине моей мамы ее порошками, пользовалась ими неправильно, и потом мама долго возмущалась. — И когда это было? — спросила Юля. — Недавно, полтора года назад. — И сколько тебе было лет? — Все началось на мое шестнадцатилетие. — То есть у тебя тоже все началось со старшим партнером. Расскажи мне о ней. — Она была моей первой женщиной, но вспоминать я ее не хочу, разве что в обмен на твой рассказ о себе, что было до Алексея, что было с ним, и почему вы расстались. Я под влиянием своей трети бутылки шампанского неожиданно решил, что раз мы остались вдвоем, то должны что-то поведать друг другу о своем прошлом, и, когда папы и Вали не было рядом, я почему-то меньше боялся оказаться муравьишкой по сравнению с ее могучим Алексеем, который постепенно в моем воображении вырос едва ли не до олигарха. — А где сейчас Аля, почему ты не чередуешь встречи с ней и со мной? — Она с родителями за границей. — Ах, вот чему я обязана счастьем видеть тебя почти целую неделю. Я пойду обдумаю эту мысль, — сказала она, забрав чашку кофе и оставив грязные тарелки на столе. Я, конечно, получил по заслугам, пытаясь выяснить ее прошлое, и одновременно продолжая открыто изменять ей в настоящем. Только как мы проживем даже короткие четыре дня вместе при таких отношениях? Мне захотелось пойти сказать ей что-то очень злое, бесповоротно рвущее наши отношения, например: «Мой отец платит тебе бесплатными уроками за то, чтобы ты имитировала любовь ко мне. Ты, как я понял, сейчас пришла к выводу, что пора расторгнуть сделку». Однако не успел я додумать эту мысль до конца, как вновь появилась Юля, явно решившая продолжить сделку. Как будто она не говорила никаких слов про Алю, а сразу начала отвечать на мой вопрос об ее жизни. — Я до шестнадцати лет была пай-девочкой, маминой радостью, не обращала внимание на мамины разборки со своей старшей дочерью и с моим отцом, всячески уклонявшимся от уплаты алиментов. Моя мама выискивала мне модную и красивую одежду в секонд-хендах и кормила вкусными обедами, приготовленными из продуктов, купленных в самых дешевых магазинах, а я, мамина принцесса, училась на отлично, и почти без помощи репетиторов, в основном с помощью курсов иностранных языков в интернете и заучивания длинных списков незнакомых слов выучила два языка и прочла гору книг. С мальчиками я целовалась только прижатием губ и в качестве великой награды позволяла одному самому преданному поклоннику осторожно прикоснуться к моей груди через несколько слоев одежды. — И, как все пай-девочки, я мечтала встретить принца или даже короля, который повезет меня во дворец, где все поймут, что мое настоящее призвание быть королевой бала, а не скучной отличницей в школе. Алексей без труда раскусил меня – корзины цветов, бриллианты и изумруды, царская ложа в Большом театре, приемы во дворцах, полет на выходные в Париж, где каждый жил в своем номере, и через месяц я стала его любовницей. Его шофер отвозил меня в школу и обратно, прислуга готовила обеды, подавала на стол, стирала белье и убирала дом, мое дело было учиться, сопровождать его при выходах в свет и ублажать его в постели. Так мы прожили почти три года, я считала себя королевой, даже тогда, когда ко мне приходила отставная шлюха и учила глубокому минету. А затем я стала ему надоедать, стало меньше подарков, он начал пропадать на день, на два, на целую неделю, а вернувшись, задавать мне те вопросы, которые раньше задавал своей экономке. — После ряда некрасивых сцен в начале сентября я осталась у разбитого корыта с бриллиантами, большая часть из которых оказалась фальшивыми, но к его чести далеко не все. И тут твой отец ушел от твоей мамы к моей сестре, а сестра выпросила у него для меня разрешение хотя бы полнедели ночевать в твоей пустой комнате и не слушать, как моя родная мать, раньше безропотно подписывающая составленные Алексеем бумаги о моих поездках за границу, называет меня шлюхой и содержанкой. Если говорить более честно, то уже через короткое время после начала жизни с Алексеем я видела немало некрасивого, что я не буду рассказывать, мне моя собственная безопасность тоже дорога, сперва я действительно ничего не понимала, потом начала понимать, но отмахивалась, продолжая порхать как бабочка, потом стала думать, что пути назад уже нет, но путь назад оказалось вполне существует, пинком под зад. — Оказавшись здесь, я стала думать о своей карьере, поняла, что языки – это в лучшем случае вузовская преподавательница, а так скорее переводчица или школьная училка, и решила сменить специальность. Тебя я сперва пыталась просто соблазнить, влюбить в себя и использовать, немного подражая Алексею, а потом оказалось, что все наоборот, влюбилась я сама, а ты просто соглашаешься спать с красивой, умной и искусной в постели женщиной, не разрывая свою старую связь с еще более красивой девушкой.  Я был поражен: вдруг скрытная Юля, которую я считал обманщицей, раскрылась полностью и честно назвала Алю более красивой, чем она сама. Или нет, она выдала с большой точностью ровно ту версию, которая была самым лучшим вариантом в моей голове, именно тем, что я хотел от нее услышать. Причем сделала это она как-то странно, сперва совсем не хотела говорить, сурово и справедливо вспомнив Алю, а потом пришла и рассказала столь связно и красиво, как будто этот рассказ был давно заготовлен, и она за чашкой кофе пришла к выводу, что настало время мне его рассказать. У меня не было опыта слушать исповеди людей о своей жизни, и я не знал: исповедь должна быть почти что литературным произведением, или, наоборот, путанным потоком слов с повторами, оговорками, оборванными недоговоренными фразами. Мне хотелось посоветоваться с мамой, прочитавшей много больше книг, чем я, но даже ее ответ мог бы лишь склонить меня к одной из точек зрения, а не выдать окончательный вердикт. И в любом случае самым слабым местом в ее рассказе оставалась любовь ко мне, она никак не вытекала из предыдущего последовательного и логичного повествования и, уж тем более, из моих действий, я не сделал Юле ничего хорошего, разве что помогал выполнять или просто выполнял за нее задания, которые задавали репетиторы, но при этом открыто ей изменял и пытался уклониться от встреч с ней. Разве что по пушкинскому принципу «Чем меньше женщину мы любим, / Тем легче нравимся мы ей». Я вспомнил, что обещал Юле рассказать про свою первую женщину, но как-то после ее блестящей исповеди о ее жизни в высшем свете было глупо говорить о вороватой официантке, на три месяца разжалованной в мойщицы посуды. Я сказал Юле, что благодарен ей за честный рассказ, но мне просто стыдно ей в ответ рассказывать о мойщице посуды в кафе-столовой, переведенной из официанток за попытку обсчета. — Моя любовница жила в квартире-общаге в комнате еще с двумя другими женщинами. Это была бедность, но не чистая, опрятная и благородная, как у твоей мамы, а грязная, бесстыдная, вороватая жизнь людей, которым не повезло родиться в бедности и невежестве и которые ничего не сделали, чтобы подняться наверх, и в результате оказались еще ниже того, с чего начинали. — А как ты среди них оказался? — Как я сейчас понимаю, что это была задумка моего отца, который отправил меня туда, дав мне возможность увидеть, что бывает на дне, чтобы заставить меня, ленивого ботаника, не умеющего постоять за себя, стремиться и пробиваться наверх. Ну а с женщиной, ее звали Лерой, получилось само собой, без участия моего отца, хотя, мне кажется, он предвидел и такую возможность. Обо всем остальном в моем коротком прошлом Юля не спрашивала, а я не стремился рассказать, ибо в любом самом кратком рассказе всплыла бы тема Али, которую наш часто нарушавшийся, но все же действующий договор предписывал ее не упоминать. Наши четыре дня вдвоем оказались много лучше, чем я представлял себе. Юлина исповедь, независимо ото того, насколько она была правдивой, сняла значительную часть табу в наших разговорах, мы с ней говорили об очень многом, от прочитанных книг до воспоминаний детства, которые для нас обоих, как бы мы не пытались казаться взрослыми и опытными, очень много значили. Мы гуляли по улицам, и я попутно составлял маршруты для Майкла, которого папа мог привести с собой или хотя бы подтолкнуть его отложившийся приезд. Мы сходили с Юлей в кино и даже в театр, хотя спектакль нам обоим не понравился. Мы сблизились, хотя наша близость оставалась очень осторожной, у нас было много тем, которые нельзя было задевать, и мы оба по-прежнему подозревали друг друга в имитации любви и дружбы, маскирующей истинные прагматические цели. Папа и Валя приехали шестого вечером такие же недовольные, как уезжали, Майкл с ними не появился, и вообще о нем не было никаких разговоров. По словам Юли, папа вопреки Валиным надеждам так и не назвал определенного дня их предстоящего похода в ЗАГС, из-за чего была недовольна Валя, а папа был недоволен тем, что Валино недовольное лицо портило ему настроение во время поездки. Тем не менее седьмого января, мы все собрались за праздничным столом, агностики папа и я, слегка верующая и суеверная Валя и Юля, чье отношение к религии было настолько сложным, что я не сумел бы ни подобрать к нему название, ни описать словами. Основные тосты, как правило, произносил папа, но в этот раз пальму первенства переняла Валя как единственная верующая, Юлю с ее интересом к разным религиям она верующей не считала. Валя старалась придерживаться православных традиций, но было видно, что на самом деле для нее было важнее в каждой своей речи подчеркнуть, что следующее Рождество и даже Пасху она собирается встретить в ином матримониальном статусе. Папа делал вид, что не замечал ее стараний, нередко алаверды повторяя ее слова, но с пропуском ее намеков. У меня мысль о свадьбе папы и Вали не вызывала добрых чувств, но я уже свыкся с ее неизбежностью, а так как мой образ жизни, мои уроки и моя жизнь с Юлей были завязаны на их отношения, я воспринимал их будущий брак как неизбежность, хотя и не знал, стоит ли мне присутствовать при событии, оскорбляющем ту семью, в которой я родился и провел все свое детство.