Тучи сгущаются (окончание)

Письма Я уже совсем было забыл Алексея, Юля его тоже не воспоминала, и, похоже, он для нее действительно превратился в раздавленного червяка, как вдруг он напомнил о себе и весьма действенным образом. В один и тот же день Юля и Аля получают письма с фотками, на которых я целуюсь с другой. Главной мишенью Алексея, естественно, была Юля, явно он хотел показать ей, что ее рыцарь и защитник обманывает ее еще больше, чем он, якобы главный изменщик и предатель, Аля была просто так за компанию, чтобы сделать двойную гадость, лишить меня обеих красавиц сразу. Возможно, не будь Аля столь красива, то письмо ей не посылалось бы — пусть останется с той замухрышкой. Но наличие у меня одновременно двух красавиц задевало донжуана Алексея, и он решил избавить меня от обеих. Юлю первую, приходящую ко мне редко и отказывающуюся от встреч и проводов и, тем более, Валю, приходившую вроде бы не ко мне, а к моей маме, его наблюдатели не включили в список моих любовниц. Скорее всего слежка не была столь плотной, и никого, кроме Али, с которой мы по очереди провожали друг друга, они просто не заметили.  Но результат был противоположный. Юля, получившая фотографии утром, показала их мне и возмущенно сказала: — Я уже свыклась с существованием Али, я видела другую Юлю и твою руку за пазухой моей сестры, неужели он думает, что он получит меня таким образом. Он стал еще более мелок, чем был на свадьбе. Хотя ее вечером я застал ее в слезах, публичное напоминание об Але на самом деле было суровым испытанием для Юли. Тем не менее моя незапланированная ночь с ней была полна нежности, она даже сказала: — Извини, но я почти благодарна Алексею за письмо Але. Меня перекосило от ее слов, и тогда она сказала: — Прости, я стала забывать, что она для тебя значит больше, чем я. Аля в то же утро получила письмо с моими многочисленными поцелуями с Юлей. Когда мы сели за стол, она в качестве мелкой хитрости сперва показала мне фотку одной Юли без меня и спросила меня, кто это такая. Я уже практически безо всякой надежды на случайное совпадение спросил ее, откуда у тебя эта фотка, она замялась — чуда не случилось, что-либо врать не имело смысла, и я честно ответил, что это сестра моей мачехи, а потом Аля пролистала на телефоне все фотки, где я целуюсь с Юлей, иду с ней под руку, поднимаю ее на руки в каком-то парке, и задала второй вопрос уже со слезами на глазах: — А это все как надо понимать? Фоток было много, даже очень много, меня с Юлей искали тщательнее, чем с Алей, хотя с Юлей я гулял много реже. Понимать это при условии, что я полнедели живу в одной квартире с Юлей, можно было только одним образом. — У меня с ней хорошие отношения, — сказал я, уже ни на что не надеясь. Аля в слезах собрала свои вещи и пересела за другой стол. Наше общение прервалось вообще, мы даже не здоровались, точнее, Аля не отвечала ни на «Здравствуй», ни на «Доброе утро». Она весь день в школе была в слезах, учителя смотрели на нее, заплаканную и сидящую отдельно от меня, и ни о чем не спрашивали. К ней подходили девочки, но она ничего им не отвечала. На последней перемене она убежала в туалет, и по каким-то неуловимым признакам, я понял, что ее предательская кишка вызвала у нее желания, которые она больше удовлетворить не может. К этому времени она почти перестала заниматься дома мастурбацией без меня и, чтобы кончить, ей нужно было не только правильно покакать и пошуровать пальцем, но вдобавок пососать мой член и почувствовать прикосновения моих рук. Вернувшись из туалета, как мне показалось, она поняла, что лишилась не только меня, но и секса вообще, и совсем разрыдалась. Вероятно, моя догадка была верной – кому еще она сможет рассказать про свои нестандартные и не слишком аппетитные сексуальные особенности. Но она выдержала характер, заставила себя прекратить рыдания и пойти домой в одиночестве. Я с грустью посмотрел на удаляющуюся Алю, но не нашел слов, которыми мог хотя бы попытаться ее вернуть, и отправился домой, в одиночестве пообедал, сходил на английский и русский, на этот раз в отличие от первого конфликта с Алексеем, был крайне невнимателен и получил множество замечаний от обеих преподавательниц. Вернувшись домой, я не выдержал и рассказал маме всю историю с Алексеем, от встречи на свадьбе до сегодняшних писем и их последствий. — Бедный мой мальчик, сказала мама, ты столько в себе держал, рассказывал бы мне, тебе было бы легче. Потом она подумала и сказала: — Иди сегодня вечером к Юле, ты не сможешь объяснить ей, почему ты остался на ночь со мной, у нее могут возникнуть подозрения, и она тоже обижена, не потеряй обеих разом. Ты помнишь, что у меня месячные, я, конечно, если ты хочешь, пущу тебя и в щелку, но удовольствие в крови ты вряд ли получишь. Если хочешь, я засуну тампон, и мы полежим с тобой в ванной. И так как анальный секс с Алей прекратился, то я могу, если ты хочешь, устраивать попные дни каждую неделю и делать все то, что делала она, и даже больше, с тобой я ничем не побрезгую. Хотя, к сожалению, я не обладаю ее красотой, бог не дал. Тебе будет очень грустно в школе без нее, вы уже просидели за одним столом больше трех четвертей, и у тебя нет других друзей в классе, я не могу дать совет мальчику, как заводить друзей, просто не знаю, лишь говорю: «Попытайся». Мы полежали в ванной, мама вылизала меня с головы до пяток, особо отдавая предпочтение попе, потом я кончил ей в рот и отправился к Юле. По дороге к Юле я думал о том, что делать с этими дурацкими крымскими фотками, которые выползли в Яндексе. На самом деле надо было написать в Яндекс письмо тогда, но сейчас, когда они рыщут вокруг и ищут на меня компромат, любое телодвижение опасно, я понятия не имел, есть ли у Алексея связи с работниками Яндекса или нет. Вдруг мое письмо, наоборот, не спасет, а засветит нас с мамой. У меня вообще не было веры ни в полицию из-за моего деда, ни в большой бизнес, генеральный директор того холдинга мне казался просто исключением, надо же, порядочный человек среди олигархов, а, может быть, усилия моего отца и Вали были столь велики, что растопили даже его ледяное сердце. Во всяком случае я не стал ничего писать и говорить маме, с нее достаточно этой истории и моего разрыва с Алей. Юля вечером была рада меня видеть, чуть-чуть поиронизировала над собой, что Аля оказалась обидчивее и принципиальнее нее, но потом сказала: — Ты достался мне этой ночью за мою способность прощать. Прекращение секса с Алей несколько изменило мой порядок жизни, под нажимом Юли я стал частенько задерживаться у отца не три, а четыре и как-то раз даже пять дней в неделю, что очень не нравилось Вале. — Теперь, я с тобой и потрахаться не смогу, все только блядской Юльке, а о Вальке кто подумает. В те редкие минуты, что мы оставались одни, она говорила мне: — Я смотрю на тебя, как честный кот на сметану, очень хочется, но нельзя. Потом она стала осторожно спрашивать: — Каким сексом ты занимался с Алей? Я зачем-то откровенно ответил: — Оральным и анальным. — Значит, ты совсем лишился анального секса, Юлька очень не любит, когда ее трахают в попу, ей, бляди, видите ли, стыдно и больно, да ты сам лучше меня это знаешь. Давай я попрошу твою маму, чтобы она разрешила тебе при ней трахать меня в попу, подумаешь, сменишь Алину попу на Валину, всего одна буква. И попа больше, — потом она остановилась и каким-то иным, менее залихватским тоном добавила, — хотя, конечно, не такая свежая. Рядом никого не было, она взяла меня за руку и моей рукой похлопала себя по попе. — Ну ведь хорошая у Вальки попка? — Конечно, хорошая, — ответил я. Ее это не удовлетворило, и она, рискуя опять попасться на глаза Юле, засунула мою руку к себе в трусы и прижала к голой попе. — Замечательная попа, — поправился я и быстро выдернул руку, чтобы не попасться снова. Я не мог ей сказать, что трахаю в попу свою маму, поэтому получалось, что я действительно лишился анального секса, Юле этого не хотелось и я не просил об этом, хотя она не раз предлагала, но с явной надеждой, что я откажусь. И я отказывался. Зато Валя была уверена, что она должна меня порадовать анальным сексом, это было довольно сложно, ибо клизмы ей пришлось бы делать у моей мамы. Но Валя безо всякого стеснения при мне позвонила моей маме и сказала: — Володя из-за разрыва с Алей лишился анального секса, и я готова восполнить пробел. Я приду придет рано в выходной день, прочищу попу и готовой приду постель к Володе. Ему будет очень приятно – сперва я сделаю минет, а потом подставлю попку. Мама, по-видимому, ничего ей не ответила, и Валя доверительным тоном продолжила уговаривать маму: — Вам останется только пустить меня, а ему надо будет помыть свою попку, если он хочет после этого или перед этим посидеть у меня на лице. В субботу мама ей отказала, так как суббота традиционно была ее попным днем. Мне показалось, что Валина попытка не имела успеха, но субботним вечером мама неожиданно заставила меня поставить замочек на тот шкафчик, где лежали ее пробки и клизмы. — Она может видеть Алины, но не мои, — сказала мама. Я понял, что мама не выдержала Валиного напора, и действительно в воскресенье Валя пришла с утра с полным набором приспособлений для анального секса, который разместили в еще одном условно секретном месте в туалетном шкафу, недалеко от Алиного, то есть бывшего маминого. Пока я еще спал, она промыла кишку и пошла ко мне. К этому я уже проснулся –мама успела за это время пососать мой член и отправить меня в ванную мыть попу. В отличие от моей мамы, приверженицы одной-единственной позы, Валя старалась подобрать самую приятную для меня позу, ложилась на меня, становилась раком, была прямой и обратной наездницей, причем в большей части поз двигалась она, мне оставалось лежать и получать удовольствие. Когда я кончил, она сама ловко заткнула попу пробкой и пошла отмывать мой член, не стесняясь своего голого облика с пробкой в попе, я все-таки поверх салфеток надел трусы. Мама, изображая стыдливость, спряталась у себя в комнате и не высовывалась наружу. Потом, когда мы попили чай с яичницей и бутербродами, Валя спокойно без какого-либо стеснения сказала: — У меня есть еще полчаса, и я приглашаю Володю посидеть у меня на лице и потрахать мои сиськи. Многие женщины считают это унижением, а мне нравится эта поза. Мама молчала, не зная, что ей следует говорить, ни одна из моих девушек с ней подобных разговоров не вела. Не получив маминого возмущения, Валя продолжила: — В следующий раз я приглашу вас, чтобы вы посмотрели, в каких позах Володе нравится и переняли опыт. Ведь в попу – это совсем не инцест, если вы боитесь этого слова. В ответ моя вежливая мама сказала: «Я больше не могу слышать этот бред», — и потом довольно резко предложила ей заткнуться. Но Валя не обиделась, вместо обиды она вполне примирительно сказала: «Ладно, не буду про это, вы просто еще не готовы». Я, честно говоря, не понимал, зачем Вале это нужно, ведь если ее уговоры привели бы к успеху, то она получила бы меньше секса со мной и вообще могла лишиться того, к чему так настойчиво стремилась. Оставались два варианта, либо она твердо уверена в своих преимуществах (больше нравится моему папе, значит, и мне тоже) и при этом, как ни странно, желает добра моей маме, либо она просто троллит мою маму. Второй вариант был куда более правдоподобным, но по каким-то неясным приметам я считал более вероятным именно первый вариант, или, точнее, она, как мне казалось, совмещала первый и второй. Но все мои сложности были просто ерундой по сравнению с тем, как мучилась Аля: оказалось, что ей без меня не с кем говорить, она ни с кем не дружила, а на мальчиков она смотрела свысока, даже на самых взрослых из нашего и параллельного классов. Девочек, похоже, она просто возненавидела после их нарочито соболезнующих речей и особенно после того, как ко мне якобы с каким-то учебным вопросом перед последним уроком подсела Даша, несмотря на присутствие в школе ее парня из параллельного класса, и из-за прозвеневшего звонка начала урока так и осталась сидеть со мной, а все девочки оглядывались на меня и Дашу, наблюдая, что из этого выйдет. Но не вышло ничего, я выслушал ее поздравление с успехом на чемпионате Москвы, поблагодарил, вежливо ответил на все вопросы, что задала мне Даша, чтобы ее не обидеть, сказал, что она может обращаться еще, а потом попрощался, и покинул здание школы, не оглядываясь на нее. Але даже было не у кого просить объяснить физику, настолько она привыкла к моим объяснениям и еще объяснениям своего отца. Мальчики с радостью хватались за такую возможность, но во всех наблюдавшихся мною случаях получали в ответ слова «спасибо, но непонятно», или даже «скучно», «не повторяй текст учебника» и что-то еще в том же духе. Ее многократно разные мальчики провожали домой, но ни один из провожающих не продержался более одного раза, похоже, она сама отвергала все многочисленные предложения. И, по-видимому, она совсем тяжело переживала конец своей недолгой сексуальной жизни. Я, естественно, точно этого не знал, она не говорила мне, вернее, мы с ней вообще не разговаривали, но чувствовал по мельчайшим жестам, выражению лица, неуместным прикосновениям ее руки к ее собственной попе. За две недели она нахватала двоек и троек больше, чем за всю предыдущую четверть. Я несколько раз подходил к ней, особенно, когда, когда мне казалось, что она изнывает от желания секса, но получал в ответ: «Иди к своей Юле» с дополнениями «У нее грудь больше», или «Она, небось, поумней меня будет». Мне тоже было несладко, но у меня своя сложная жизнь помимо школы. У Али, кроме школы, был Клуб юных искусствоведов, проходивший по субботам в Пушкинском музее. Иногда она по пятницам ходила в Третьяковку, в Клуб любителей искусства, но это случалось довольно редко. Впрочем, она была в таких минорах, что я сомневался, что она продолжает ходить в какие-то клубы.  Юля меня несколько раз спрашивала об Але, сперва я отвечал, что грех над ней смеяться, Юля говорила, что она не смеется, а уважает ее принципиальность: «Вероятно, я тоже могла бы быть такой, если бы меня не побила жизнь». Наконец я как-то раз рассказал подробно, пропуская, естественно, упоминания о ее кишке и попе, что творится с Алей, моя недобрая Юля неожиданно ее пожалела и сказала: «Я делила тебя с ней полгода, могу делить и дальше, помирись с девочкой». Возможно, ее ревность была такой же фикцией, как и ее любовь. Я ответил, что все мои попытки заговорить с ней не увенчались успехом, но, судя по ее лицу, она каждый день плачет. Юля сказала, что в старые времена никто бы не заставлял такую красавицу, разбирающуюся в искусстве, и верную до слез девушку учить ненужную ей физику: «Офицеры бы стрелялись за право пригласить ее на первый танец или поднять оброненный ею платок». Наш классный руководитель вызвал меня и сказал: — Конечно, не мое дело обсуждать личные отношения мальчиков и девочек, но Алевтина совсем скисла после того, как вы поссорились, и у нее настолько упала успеваемость, что я вчера был вынужден поговорить с ней. Она мне сказала, что у тебя параллельно с ней появилась какая-то другая девушка. — Вы уже знаете, что я предпочитаю не обсуждать свою личную жизнь ни с кем, даже со своим классным руководителем. — Володя, твоя личная жизнь выходит иногда на такой уровень, что меня просто втягивают в эти обсуждения. — Простите за тот эпизод, я постараюсь впредь не создавать вам таких проблем. Однако он не отстал от темы Али, нахватавшей после расставания со мной двоек и троек, и спросил: — Неужели ты так полюбил ту девушку, что потерял интерес к красавице Алевтине, которая так мучается из-за разрыва с тобой? — Интерес к Але я не потерял, и она мне дороже той девушки, но моя жизнь устроена так, что я не могу бросить ту девушку. Как мне казалось, он из моего странного ответа и знания, как устроена моя жизнь на два дома, вполне мог догадаться, что вторая девушка как-то связана с моим отцом (о том, что Юля сестра моей мачехи, Аля явно не говорила ему). Но он не догадался, то ли его представления о жизни были слишком возвышены, то ли мои предыдущие совершенно непонятные ему истории заставили его искать и в моем новом сообщении какой-то загадочный смысл. Он на минуту замолк и потом неуверенно сказал: — Ты хоть утешь как-нибудь Алевтину, скажи ей, что она тебе по-прежнему дорога, но обстоятельства оказались сильнее твоих чувств или что-то еще в этом роде. Я ответил: — Постараюсь, если она вообще согласится меня слушать. И после этого я подождал с полминуты, но он ничего мне не ответил, а я быстро вышел из его кабинетика, чтобы не продолжать этот разговор. Что-то не так Поговорить с Алей мне, естественно, не удалось, она не захотела меня слушать, и моя попытка кончилась лишь тем, что она убежала в конец коридора, а при моем приближении скрылась в женском туалете. Я действительно хотел бы ее вернуть, я был бы готов для этого расстаться с Юлей второй, но как я мог это сделать — мы были привязаны друг к другу прочной нитью, которой связал нас мой отец. Я сам чувствовал какую-то неполноту своей жизни без Али, Аля была мне нужна, ее могла заменить лишь Юля первая, но та появлялась редко, только когда ее отпускали ко мне подходящие дни ее женского цикла и другие неведомые мне обстоятельства, и лишь в те дни, когда я жил у мамы, и еще при этом моя мама ни в коем случае не должна была нас застать. Юля ни на что не жаловалась, принципиально не интересовалось, со сколькими женщинами я еще сплю, объяснялась мне в любви, трахалась со мной в постели и в ванной, кончала от моего языка и поскорей убегала, прося не провожать. Просила не говорить о ней никому, ни друзьям, ни маме: — Я твоя тайная любовница, когда-нибудь ты поймешь, что я – единственная, кто тебя по-настоящему любит, и бросишь их всех, но пока слишком рано, и я тебя не тороплю. Я даже не буду больше ходить на твои соревнования, чтобы не портить твои отношения с другой Юлей. Я ей ничего не рассказывал, и она ничего не знала ни про Алю, ни про происки Алексея, я ей даже не называл его имени. Я уже постепенно стал приходить к выводу, что Алексей удовлетворился тем, что я потерял Алю, и больше гадостей он делать не будет. У меня даже снова появились мысли написать в Яндекс о том, чтобы убрать фотографии, которые не исчезали из выдачи и вроде даже чуть-чуть поднялись в показе, что наводило на мысль, что на них кто-то смотрит, кроме меня, хотя я не знал, может быть, и мои не столь редкие заглядывания сыграли такую роль. Маме я ничего не говорил, ее донимала Валя, которая стала ходить к нам едва ли не каждое воскресенье, объясняя отцу, что она ходит на какие-то очистительные процедуры. Мама вместе со мной расстраивалась из-за Али, и я никак не хотел, чтобы она потеряла то неустойчивое равновесие, в котором она находилась, история с Алексеем на нее повлияла едва ли не сильнее, чем на меня, и я не хотел добавлять к ней куда более страшную для нас обоих весть. Но вдруг появилась какая-то новая опасность. Отец пришел с работы мрачный как черт, ушел в свой кабинет и из него не выходил. Я спросил Валю, что случилось на работе, она сказала, что с его работой ничего не случилось, но в конце дня отец вдруг заперся в своем кабинете и даже ее долго не пускал. Когда я поутру собрался в школу, он неожиданно встал рано и спросил меня: — Зачем ты идешь в старую квартиру, а не остаешься здесь? Я сперва ответил: — Так уж давно заведено, маме тоскливо одной, там часть моих книг и тетрадок. Что еще тут обсуждать? Но он не удовлетворился моим ответом. — Все можно перенести сюда. Удобнее жить в одном доме, а не перебираться из квартиры в квартиру два раза в неделю. Тогда меня охватил ужас, единственным объяснением было то, что до него эти фотки дошли, то ли он сам их нашел, то ли Алексей поспособствовал, и вслед за этим узнал или догадался, что наши инцестные отношения продолжались и после Крыма. Однако реакция отца была какой-то неожиданно мягкой, он не кричал и не требовал, не выводил нас с мамой на чистую воду. Только задавал вопросы и предлагал. Я решил делать вид, что ничего не случилось, для вида даже немного рассердился: «Мы давно обо всем договорились, а ты теперь вдруг снова спрашиваешь, как в первый день». Самое любопытное было в том, что после моих слов он от меня отстал. В субботу и воскресенье были попные дни мамы и Вали. Отец не звонил маме и ничем вроде не интересовался, я вообще ничего не мог понять: если он видел фотки, то почему он так мягок, а если не видел, то что его поведение означает.  На следующей неделе тоже все было тихо. В субботу мама мне сделала только минет, а потом мы занялись уборкой и другими домашними делами. В воскресенье пришла Валя, и как мне сказала мама, еще в прихожей разделась до белья — она перестала чего-либо стесняться — и тут же направилась в туалет, Мама в ее отсутствие поцеловала меня, пососала мне член и запретила мне кончать. «Для Вали не хватит», — сказала она, — «Иди попу мой и зубы чисти», и сама ушла в свою комнату. Не стесняющаяся Валя пришла ко мне просто голой с пробкой в попе и со своим бельем в руке, скинула мое одеяло, поцеловала мой вставший член, понюхала попу. — Помытая, — удовлетворенно сказала она и постелила непромокаемую пеленку под место будущего местонахождения ее попы. — Как ты хочешь, посидеть на Валькиной морде и подрочить между сиськами или сразу в попку? Я ее спросил: — Куда пропала щелка из твоего меню? Она рассмеялась и сказала: — Щелка как дежурное блюдо всегда присутствует, даже в месячные, но в щелку меня и Андрей трахает, хотя у тебя, конечно, это лучше получается. Тем не менее, она выбрала за меня, и смазала груди каким-то кремом, который достала из шкафа, где после пропажи Али в шкафу появилось ее отделение и ее халат, который она почти не носила, демонстрируя моей маме свою фигуру без лишней одежды. При всем нынешнем хорошем отношении Вали к моей матери, искренним или изображаемом, она не забыла показывать, на какие сочные формы мой отец променял свою бывшую жену. Я сел на Валино лицо, она залезла языком внутрь и медленно ласкала губам анус, намазала тем же кремом мой член, положила мои руки на свои соски и сжала груди руками. Мне было так хорошо с губами и языком в попе и членом между грудей, что я неожиданно для себя очень быстро приблизился к финишу — вероятно, сказались и ласки маминого рта. — Валя, милая, ротик! — воскликнул я. Она моментально вылезла из-под меня и затянула мой член в рот, приняв все мои выстрелы, медленно посмаковала, и не выпуская обмякший член из рта, сказала: — Как много и какая вкусная! Теперь придется долго ждать, а вдруг за это время у меня какашка образуется. Я не ответил, а просто лег рядом с ней, продолжая ласкать ее соски, и засунул пальцы в ее щелку. Но долго ждать нам не пришлось, член начал подниматься. — Начни в щелке, — попросила она и легла на меня спиной ровно в той же позе, что ложилась для анального секса, вставила член в щелку, положила мои руки на свою грудь и начала двигаться также медленно, как при анальном сексе, при этом она тяжело дышала, изредка постанывала, но ее возбуждение была далеко от оргазма. — Почему так медленно? — спросил я. — Чтобы ты братика себе не сделал, еще слишком рано. — ответила она, якобы забыв, что у нее стоит спираль. — А когда будет можно? — шутливо спросил я. Она ответила неожиданно серьезно: — Думаю, года через три, я позавчера говорила с генеральным, и он мне сказал, что я расту, так что через два-три годика ты сможешь сделать сына-братика. Ты будешь его любить, хотя не слишком сильно, что не вызывать подозрений. У меня не было никаких чувств к маленьким детям, я сам недавно перестал быть ребенком, а о своих детях, кроме разговоров с Валей, не думал вообще. — А, может быть, все-таки ты не будешь так обманывать папу? — спросил я, — Еще попадемся, да и стыдно мне перед ним, одно дело тебя трахать, другое – подсунуть ему своего ребенка. — Я вчера заставила себя распробовать его сперму, ну и гадость, стало еще хуже, да и старый он уже. Нет, только от тебя, — она это сказала столь громко, что могла услышать даже моя мама. — Двигайся быстрее, — попросил я. — а то я не сумею вставить в попу. Она сделала несколько интенсивных движений, и член окреп. Тогда она снялась с меня верхней дыркой, намазала член лубрикантом, вынула пробку и наделась на меня нижней дыркой. — Ну как, здесь тесно? — спросила она. — Тесно и хорошо. — сказал я, решив, что похвалить ее дополнительный раз не помешает. — То-то же! — ответила она, запихивая мои пальцы в верхнюю дырку. Мы трахались, как мне показалось, где-то минут тридцать–сорок или даже дольше, она сперва постанывала, потом стала стонать в голос, и, вроде бы кончили одновременно, если не считать ее предыдущие длительные стоны частью оргазма. — Дорогой мой, — нежно сказала Валя, заткнула себя пробкой и облизала мою руку, измазанную в ее собственных соках. — Я тоже вкусная, — добавила она, — я люблю облизывать пальцы после дрочки или секса. Жаль, что ты к этому равнодушен. Она замотала мне член туалетной бумагой, как я это делал с Алей и сказала: — Не стесняйся, твоя мама в своей комнате. Иди так, я тебя помою. В нашей ванной в точности повторилась история в ее ванной. Она посетовала, что заняла унитаз, а мне, небось, хочется пописать, предложила мне поддержать член, потом передумала и сказала, чтобы я писал на нее, подставила груди, но, в отличие от того раза, после этого облизала член и сказала: — Совсем безвкусная. Потом мы помылись, она надела какие-то плотные трусы, то ли менструальные, то ли нет. Она очень быстро намазалась и накрасилась, почти бегом сходила за своей и моей одеждой, сказав: — Большой мальчик стесняется мамы. Мы вышли из ванной, долго пили с мамой кофе, ели мамину не самую вкусную, но привычную мне, стряпню и разговаривали. Валя очередной раз расспрашивала маму о папиных привычках, в основном бытовых, но иногда сползая на сексуальные, причем ее интересовало все до мельчайших деталей. Было впечатление, что мама передала ей какое-то сложное устройство, уже длительное время бывшее в употреблении, и теперь она выясняет, как им лучше пользоваться, чтобы оно послужило подольше. Или нет, скорее, домашнего питомца, например, большую собаку, и, получив ее, расспрашивает об ее навыках, привычках, какие команды она знает, какие корма ей полезнее, что делать при расстройствах желудка, давать ли кости со стола, и многое другое, известное только собачникам. У нас собаки никогда не было, и я не мог провести сравнение до конца. Пес был у моего деда с отцовской стороны, но меня он воспринимал исключительно как объект охраны, а не как хозяина — рычал и лаял на подходивших ко мне незнакомых людей, но не давал себя гладить и не брал еду из моих рук, даже самую вкусную. Когда Валя наконец ушла, мама меня заставила снова вымыться, а потом мы лежали с ней на ее кровати и разговаривали. Мама меня спросила: — Как вы с Андреем не устаете от ее трескотни и бестактных вопросов, я за час так устала, как будто полдня проработала. И вообще я ревную тебя к ней, я тебе разрешила трахать твоих девушек, а ты приводишь взрослую тетку. Я сказал: — Вряд ли я в силах что-то изменить, хотя меня самого иногда коробит от собственной безнравственности: я живу в доме отца на его деньги, пользуюсь его помощью, и в благодарность за все сплю с его женой и, более того, собираюсь подсунуть ему своего кукушонка. Мама поцеловала меня и сказала: — Не переживай, зато я одновременно ревную тебя и в то же время радуюсь, что, бросив меня, он получил нахалку и шлюху. Но если бы она пропала из нашей жизни, я бы еще больше обрадовалась. Я приучила себя не ревновать к твоим девушкам, даже к ее сестре. А если бы вернулись Женя, Юля и Аля, то я бы искренне, без всякой ревности, обрадовалась. Меня подмывало ей сказать, что Юля первая вернулась, но я не стал выдавать ее тайну, даже не из желания ее сохранить, а просто представил себе, что Юля в очередной свой приезд вопреки всем предосторожностям все-таки натыкается на мою маму, и каким-то образом выясняется, что мама знала о ней. Оставшаяся часть дня прошла вся в домашних заданиях для школы и множества репетиторов. В понедельник я ходил на кикбоксинг, где меня снова и очень настойчиво уговаривали переходить на две тренировки в неделю: «Твои товарищи занимаются по три раза в неделю, а ты только один раз!» Я с трудом отговорился, ссылаясь на близость сдачи ЕГЭ и поступления в университет — я совсем не видел свое будущее как мастера единоборств. Моя самая громкая победа, победа над Алексеем, обернулась потерей Али и, возможно, еще какими-то неприятностями в будущем, а пятое место на чемпионате Москвы встречей двух Юль, не говоря уж о новых фотках моей спины, которые добавились в сети, причем с указанием моих имени и фамилии.